...

Притяжение тел, сопряжение сфер, Я черна как зола, ты белый как мел То чего ты хотел… Что ты все же хотел? Бьет набат у виска И развязка близка, Я густа как смола, Ты россыпь песка. Ах, какая тоска! Неземная тоска… ***Принять божественность — непросто. Принять факт, что теперь ты — полубожество — еще сложнее. Принять реальность, в которой ты больше не человек — почти невозможно. Аглая стоит перед зеркалом — и не видит. То, что было доступно ей столь много лет, что было дано ей как данность, что она принимала как должное… больше ей не принадлежит. Глаза, утратившие блеск и очарование, никогда более не загорятся огнем, а небесно-голубая радужка не отобразит проплывающие по небу облака. Мир — черный и темный. Мрачный и пустой. В нем нет больше ярких красок, нет цветов, нет… настоящей радости. Такова цена божественности. Такова печальная реальность, с которой ей пришлось столкнуться по истечении лет. Органы чувств не откажут все сразу, но все ощущения будут притупляться. Год за годом, декада за декадой, столетие за столетием… За зрением уйдет и слух, затем и обоняние… Утратится вкус, а последним уйдет и осязание. И тогда она останется совсем одна. Бороться не против мира, но против реальности, в которой ей больше не будет места как человеку. Будет лишь наследница ядра Мнестии, титана романтики, полубогиня Аглая, великая Швея и Охемская правительница. Величественная и гордая женщина, чьи золотые нити простираются на всю Охему, грозная девушка, держащая под контролем весь город… И где-то в самой глубине — несчастная девочка, что более никогда не увидит радуги в небе. Она ведь знала, что так все и будет. Понимала это прекрасно, но понять и принять столь разные вещи, что теперь, стоя перед зеркалом, в котором когда-то она могла любоваться собой… Более ничего нет. Нет-нет, Аглая все еще отражается в нем — величественная и прекрасная, невероятной красоты девушка, только вот узреть этого она более никогда не сможет. Титаны не сотворят чудо и не вернут ей зрение по щелчку пальцев. — Аглая… Моя милая Аглая… — Анакса, — а ведь ей придется научиться пользоваться золотыми нитями иначе. Они станут ее новыми глазами, ушами и языком. Они станут ее зрением, опорой и поддержкой на этом пути, где она — беспомощный котенок, что только начинает свой путь. — Что ты здесь делаешь? Он всегда приходит без приглашения. Появляется на ее пороге не предупреждения, принося с собой то дождь, то ливень, то прохладу ночи, то зной дня. В руках всегда — какой-то подарок. То букеты цветов, то коробки конфет. То дорогие ткани, то редкие книги. Заходит без слов, как будто бы взглядов им достаточно. Но не теперь. — Анаксагор. Пришел к тебе. Как и всегда, — Аглае остается лишь угадывать по интонациям чужие эмоции. По тембру, по дыханию, даже по изменению тепла рядом с ней. — Повернись ко мне. Ей не хочется этого делать. Не хочется, чтобы он видел ее… такой. Разбитой. Ранимой. Сейчас — чувствующей больше, чем в любой иной день. Такой хрупкой и нежной, какой она перед ним никогда бы не пожелала быть. Она хочет казаться сильной и статной рядом с ним. До отчаянного смелой но разумной. Как будто бы все в Охеме — под ее контролем и ничто не сможет того изменить. — Не хочу, — капризничает. Обнимает себя за локти и сжимается, демонстрируя ранее неведанные стороны. Не хочет но показывает, что она может быть и другой: несчастной в своем горе и оставленной наедине со всепоглощающей тьмой, что более никогда не исчезнет из ее жизни. — Надо, — но голос Анаксагора звучит слишком мягко. Слишком непривычно для человека… подобного рода. — Повернись, я прошу тебя. Она делает это нехотя, очень нехотя. С явным трудом заставляет себя развернуться лицом, на что уходит сил куда больше нежели в обычной жизни. Прекрасные голубые глаза… потухли. — Ну и? — страшно и дискомфортно. До дрожи в кончиках пальцев… и хочется то ли сбежать как можно дальше, лишь бы не ощущать на себе чужой взгляд, то ли же прогнать наглеца прочь, что смеет сейчас командовать ею и заставлять повиноваться. — Если это все, то можешь уходить. Необходимо сопроводить? — Тише, — Аглая ощутимо вздрагивает, когда тепло рук обжигает кожу ее плеч. Словно жаркая волна пробегает по телу от одного только этого жеста. — Я не враг тебе, дорогая Аглая. — А друг ли? — они ведь до сих пор и не поняли, что связывает их. Это не отношения коллег, не отношения друзей. Но и не отношения между врагами. И не любовники. Так кто тогда они друг другу на самом деле? — А кем ты хочешь, чтобы я был? — она ощущает его дыхание. Чувствует тепло… Он стоит близко, очень близко к ней, но не позволяет себе пока переступить границы. Ждет ее ответа и окончательного решения. Но как Аглая может ответить сейчас? Уйдет много лет, прежде чем ей удастся найти решение, когда она поймет, кто же они на самом деле… и сможет сказать об этом вслух. Оно должно быть взвешенным, обдуманным… — Просто будь рядом, — ни «да», ни «нет». Очерчивая размытую границу, что сотрет любой дождь, она оставляет им место и пространство для маневров. Не все должно зависеть от нее, ведь для танго нужны двое. Это не то место и время, когда решение может быть принято ей одной. — Как скажете, госпожа Швея, — ей чудится усмешка, не иначе. Как и скромный, почти целомудренный поцелуй в уголок губ. Такой, какой скорее оставит школьник чем взрослый мужчина в расцвете сил. Но если это его ответ, то… Есть надежда. Пока еще робкая, но корни ее прочно оседают в пока еще чувствующем что-то сердце Аглаи. И расти она будет покуда с ней не останется одна только голая рациональность и холодная решимость на даже самые жестокие действия. Анаксагор не любит долгих поцелуев — они никогда не целовались дольше десятка секунд. Он чуткий и умелый любовник, он способен доставлять удовольствие, но поцелуи… наверное, это что-то такое, через что он не может переступить. Аглая уже тянется к лямкам своего наряда, желая парой легких движений раздеться. Только вот пальцы перехватывают и некрепко сжимают, отводя в сторону. Продолжают держать даже после, чтобы спустя секунду или две переплести две руки. Большой палец гладит нежную кожу тыльной стороны девичьей ладони, рисуя на том круги. — Не торопись, — просит мягко и нежно, даже немного трогательно. Шепчет на ухо, сдвигая второй рукой пряди волос. — Я помогу. — Я не беспомощная, — горделиво вскидывает голову. Она не инвалид, даже если теперь некоторые функции ее ограничены… Но это не означает, что нужно делать за нее абсолютно все. Тем более, если это Анаксагор. — Знаю. Но позволь сегодня побыть мне с тобой… таким. Каким это — таким? Не знай Аглая аромат парфюма ученого, то решила бы, что перед ней стоит иной человек. Кто-то, кто умело притворяется им… Проделки ли Бартолоса? Но нет. Это действительно Анаксагор, человек которого она одновременно и ненавидит, и… Любит?.. Стоит полагать. Эта простая но такая тяжелая истина дается ей нелегко. Означает как будто бы признать за собой, что — да, она действительно посмела своему сердцу впустить внутрь кого-то… — … ладно, — соглашается тоже нехотя, очень нехотя. Необходимо перешагнуть через себя, через свою гордость, чтобы только довериться кому-то. Слишком уж привыкла полагаться только на себя. И теперь настала расплата за сей грех. Но Анакса действительно нежен и осторожен. Его пальцы аккуратно развязывают все элементы шнуровки на сложном наряде, тянут легко и без тяготы так, что вскоре платье оказывается лежащим на полу комковатой кучкой. Нижнего белья под тем и вовсе нет. — Присядь на кровать, — он ведет ее до края, помогая сесть. Подслеповато шаря ладонью по мягкому покрывалу, девушка опускается на нее, нетерпеливо ожидая дальнейших действий. Аглая не стесняется своего обнаженного тела — но сгорает от стыда от одной только мысли, что ей приходится повиноваться и подчиняться… пусть даже все это во благо ее собственное. Кажется, Анакса опускается на колени: такой вывод напрашивается сам собой, когда прикосновения становятся ощутимыми в области щиколоток. Он… хочет снять с ее обувь, стоит полагать. Дело не столь уж важное, но ежели таково желание… Туфля, вторая. Наверное, вид открывается потрясающий: стоящий на коленях Анаксагор, смотрит снизу вверх на нее… едва ли взглядом преданного щенка, то ближе уж к Фаенону, но наверняка сейчас взгляд его совершенно иной. Возможно даже куда теплее нежели обычно… Нужны ли сейчас слова? Аглая теряется. В темноте быть одной так страшно и одиноко, даже если физически она не одна. Но там, в глубинах тьмы, куда больше не проникает свет мехагелиоса, ей предстоит быть одной. Пройти тропу, не держа никого за руку. — Ты не одна, — слышится тихо-тихо, практически на грани. — Я рядом, Аглая. Тебе не нужно быть сильной всегда. Ложь. Ложь. Это жалкое вранье. Она не просто человек. Она не может прожить обычную и спокойную жизнь. Она — златиус, полубогиня, наследница титана романтики. Правительница Охемы. Она не может позволить себе слабость, не может позволить себе оступиться на этом пути. — Расслабься, дорогая Швея, — дорожка поцелуев — от кончиков пальцев ног до колена. Наверняка он смотрит на нее из-под опущенных ресниц. С любопытством и жадностью, присущей ученым. С интересом и жаждой. Сантиметр за сантиметром… тепло его губ перемещается все выше и выше, дразнящими движениями пальцы щекочут с задней стороны коленной чашечки, запуская по коже мурашки. Анаксагор движется выше и выше, щекой потирается об кожу бедра… И смотрит на нее. Аглая это чувствует. — Ты будешь продолжать или нет? — она старается вложить в голос как можно больше властности или хотя бы спокойствия. Возможно, даже и получается, хотя Анакса все равно позволяет себе усмехнуться. Как смеет только. — Терпение, дорогая Швея. Следы ему оставлять запрещено. Слишком уж долго сходят синяки с ее прекрасного тела, а наряды порой столь откровенны, что напоминания о ночи могут кого-то смутить. И даже если ей уже столь много лет, позволить себе подобного богохульства она не может. Поэтому все прикосновения — нежные. Поцелуи — осторожные, но теплые. Прикосновения к мягким пухлым бедрам бережные. Отношение к ней — почти как к горному хрусталю, добытому со столь большим трудом. Обработанному ювелиром так филигранно, что не отличить от алмаза. Он мягко раздвигает ее ноги в стороны, делая это почти играючи. Как будто бы ему этого ничего не стоит, не прилагая никаких особых усилий. И складывается ощущение, что не она более управляет собой, а он. Целует особо нежно родинку, что прячется на изгибе бедра. Языком чертит линии по низу живота, глядит снизу-вверх преданно-преданно — да только вот Аглая не увидит того больше. Как будто бы слепота ее позволяет снять какие-то ограничения с них обоих: стыд и покорность — ее, нежность и преданность — его. Он никогда не позволит считать себя какой-то собакой, что будет лизать ноги хозяйке, нет. Но все течет, все меняется. — Ложись, — Анаксагор мягко толкает ее за талию в сторону кровати. Аглая послушно исполняет просьбу, разводя ноги пошире. Наверное, так будет им обоим удобнее… да? — Умница. … Аглая не хочет думать о том, что от одного этого слова ее сердце непозволительно надолго замирает, а чувства обостряются троекратно. Как будто ей снова восемнадцать лет и ее можно порадовать только лишь этой фразой. Ученый стоит на коленях возле ее ложа, придерживая бедра руками. Расслабленная, с уже прерывающимся дыханием, Аглая нравится ему куда больше нежели Аглая-властительница Охемы. Нежели Аглая-полубогиня, владелица ядра Мнестии, титана романтики. Аглая-строгая и суровая, та, что способна приказать убить человека, не моргнув и глазом. Та, что он видит пред собой сейчас, совершенно иная. Встревоженная, с прерывистым дыханием, волнующаяся… но такая прекрасная в своих печалях. Которые так и хочется развеять. Он не желает ее более заставлять ждать: не когда она, раскрывшись ему полностью, прикусывает губы и сжимает пальцами покрывало, едва себя сдерживая от того, чтобы потребовать его поторопиться и вернуться к тому, на чем он остановился. Язык скользит по бедру все выше и выше, достигая, наконец, края половых губ. Аглая идеальна везде — и даже здесь. И пусть у Анаксагора не было столь большого количества девушек, по которым он мог бы собрать статистику, одного только взгляда на Швею хватает, чтобы признаться в одном. Она идеальна везде. Очерчивая контуры нижних губ, он дразнит ее так, как только он и может. Водит то по одной стороне, то по второй, иной раз как будто бы не специально касаясь клитора самым кончиком. И видно же, ведь видно, что на каждом таком прикосновении пальцы рук ее подрагивают, а грудная клетка начинает вздыматься все чаще и чаще. И дьявол на плече шепчет «подразни еще, давай». Дьяволу даже хочется поверить, согласиться с такими доводами и суждениями, но Анакса отказывает себе в этом, несмотря на все желания. Стоит перейти к самому интересному. Раздвигая ноги посильнее, он приникает, наконец, губами к верхней части половых губ. Язык пока лишь мажет широким движением по клитору, но — о да — этого движения хватает, чтобы ноги Швеи слегка дернулись под таким натиском. А теперь еще раз. И еще. Анаксагор повторяет размашистое движение несколько раз подряд с разной периодичностью: наблюдая, фиксируя, слушая. Вдохи и выдохи становятся все громче, а ноги подрагивают сильнее и сильнее так, что норовят в какой-то момент сжать его голову слишком сильно. Хотя… нет. Пока до того еще рано. Но можно немного сменить тактику. Теперь уже он очерчивает языком маленькую горошину по кругу, сначала по часовой несколько раз, затем против нее столько же. Чередуя то в одну то в другую, ученый с видимым на лице удовольствием отмечает, что вздохи быстро сменяются уже тихими постанываниями, которые девушка пытается спрятать, прикусив большой палец правой руки. Ох, нет-нет-нет. Ни в коем разе. — Дорогая Швея, — он поднимает голову, ощущая, как смазка течет по его губам и подбородку. Даже на вкус эта женщина идеальна: не сладкая, как пишут в большинстве графоманских произведений, но и не горькая. — Если ты продолжишь так делать, то я привяжу твои руки к кровати. — Ты этого не сделаешь, — а голос звучит тоньше и капризнее. Она поднимается на локтях, но смотрит выше его глаз. — Продолжай. — Швея. — Нет. — Да. — Не смей, — не только Анаксагор умеет дразнить. В тоне слышится насмешка, столь очевидная, что ученый усмехается не таясь. В шкафу на нижней полке прячется достаточно веревок и цепей, чтобы он смог спокойно исполнить то, чего желает. И пусть для этого приходится оторваться от столь важного дела, но — он ведь знает — Аглая его не послушает и все повторится по кругу. Ни о каком удовольствии и речи не зайдет. — Посмею, — он извлекает пару шелковых лент. Белые. — Госпожа изволит капризничать. Сопротивления нет и не будет, хотя хмурится Швея так, что могло бы показаться, что ей все это не нравится. Только вот стоп-слово так и не зазвучало, что означает лишь одно. Руки он привязывает к изголовью кровати бережно и аккуратно, чтобы не пережать кровоток. Приходится сместиться к центру ложа, чтобы не вытягивать руки в струну и не перенапрягать мышцы — да и так вид открывается куда более… сексуальный. Не терпится вернуться к тому, на чем он остановился. Вновь придерживая ноги, Анаксагор слегка дует на маленькую горошину — Аглая тут же стремится свести ноги, действуя рефлекторно. Но на этом все дразнящие движения и завершаются, язык вновь возвращается на свое законное место, рисуя маленькие и большие круги. Теперь, когда руки связаны, Швея может скрывать стоны лишь кусая губы — но делать того она не любит. Поэтому не проходит много времени, прежде чем стоны в полголоса разливаются под потолком комнаты. Тело под ним выгибается от удовольствия, спина больше напоминает арку — а значит, он все делает верно. — А… Ана… Анак… са… — Я Анаксагор, дорогая Швея, — но как же приятно слышать все эти звуки. Не только лицезреть результат, ощущать, как под его умелыми действиями разбухают половые губы, но и слушать, как он своими действиями доставляет наслаждение любимой женщине. Траектория меняется — теперь вместо кругов вновь широкие движения. Обилие смазки, оказывающейся на его языке, демонстрирует лишь одно: он на верном пути и до конца остается не столь много. И есть одна идея, за которую он цепляется мыслями. В надежде, что бедра не сожмут его голову слишком сильно, Анакса сначала проводит кончиками пальцев по коже, а лишь затем, очертив вход, осторожно проникает одной фалангой указательного внутрь. Это происходит очень легко: количество естественной смазки позволяет сделать первое осторожное движение безболезненно. Добавив к указательному средний, он входит на полторы фаланги внутрь. Теперь, если слегка согнуть пальцы… Громкий стон становится ему ответом. Заметавшись на покрывале, Аглая тихо всхлипывает. Самое время вновь приникнуть языком к клитору и совместить две вещи, пусть для этого придется помолиться титанам на то, что его действительно не раздавят. Остается не столь многое: хватает нескольких круговых движений и толчков пальцами, чтобы спина девушки выгнулась еще сильнее нежели раньше, а стон с его именем на ее устах взмыл к потолку. Бедра мелко трясутся, пока их владелица в немом движении опускается обратно на кровать. Губы расплываются в довольной ухмылке. — Развяжи меня, — просит Аглая, часто-часто моргая. Кажется, в уголках глаз у нее застыли слезы. — Волшебное слово? — Анаксагор. — Хорошо-хорошо, — повторять дважды не требуется. Ленты развязываются легко, прячась в его карманах. Собственное возбуждение напоминает о своем существовании, но большего ему не нужно точно. Анаксагор ложится рядом со Швеей. Наблюдает, думает. Ждет реакции или каких-то слов. Тем более, что дальнейшее — уже писанный ими сценарий. — Тебя отнести в ванную? Она не отвечает с минуту. Или может быть две. Он не засекал. — Только если ты пойдешь со мной, — произносит Аглая тихо. А любые бастионы на этом моменте кажутся уже окончательно пройденными. Сценарий того не предполагал — ранее. Но теперь все… совсем иное. — Обязательно, дорогая Швея. «Я ведь обещал, что всегда буду рядом».