Возвращение

Кацуки никогда не думал, что будет скучать по Деку. Это слово — «скучать» — вообще не входило в его лексикон, когда дело касалось кого-то другого. Если бы год назад какой-нибудь идиот вроде Киришимы ляпнул, что Кацуки Бакуго будет сидеть в своей комнате и тупить в стену, потому что этого придурка Деку нет рядом, он бы подорвал придурка к чертям собачьим и рассмеялся ему в лицо. Сейчас дела обстояли иначе, и от этого хотелось пробить кулаком стену, а потом ещё одну, пока всё общежитие не рухнет. Чёрт возьми. Деку не было в UA почти три недели. Конверт с надписью «Для класса 1-А» заставил его кровь застыть, а потом вскипеть за долю секунды. Когда Кацуки прочитал письмо, оставленное на его столе, то взорвался от негодования и какого-то липкого, удушающего ужаса. В прямом смысле. Пришлось опять ставить новую дверь. Айзава, наверное, уже устал вычитать эти траты из его стипендии. Но плевать. Кацуки перечитывал письмо снова и снова, пока пальцы не начинали искрить, а строчки не расплывались перед глазами. Деку просил прощения, писал про причину ухода. Он писал какую-то чушь про то, что его причуда выходит из-под контроля, что он становится обузой и опасностью для всех, что так будет лучше. «Лучше». Кацуки сжимал бумагу так, что она начинала дымиться, и лишь силой воли заставлял себя не спалить её сразу. Он искал зацепку, тайное послание, хоть какой-то грёбаный намёк на то, куда этот придурок собрался. Но ничего. Только витиеватый почерк и дурацкие капли воды на бумаге — то ли дождь, то ли слёзы. — Твою мать, Деку, — прошептал он тогда в пустой комнате, чувствуя, как горло сдавливает спазм, который он отказывался называть страхом. Спустившись в гостиную с мрачным лицом, он ожидал привычного шума и гама, но ничего не было. Половина одноклассников сидела с такими же листами в руках. Ашидо сжалась в кресле и смотрела в одну точку, Киришима хмурился, комкая письмо в кулаке. Даже Каминари был серьёзен. Они были просто печальными и недоумевающими. Это бесило ещё больше. Кацуки не выдержал и первым нарушил тишину оглушительным взрывом, испепелив своё письмо. Искры разлетелись по комнате. Все вздрогнули и подняли головы. — Вы собираетесь просто сидеть и нихуя не делать? — его голос резал воздух, как битое стекло. — Можете продолжать, у вас отлично получается. Очень героически. — Он уже развернулся к выходу. — Я к Айзаве. Кто-то должен, блять, остановить этого идиота, пока он не влез в такие задницы, откуда даже Всемогущий его не вытащит. — Я с тобой! — Ашидо вскочила с кресла, в глазах загорелась знакомая решимость. — И я, чувак. — Киришима сжал кулак, и тот затвердел. — Мидория — мой друг. Я не хочу, чтобы он думал, что он — обуза и угроза для нас и всех остальных. — Мидория-кун не прав. Мы должны вернуть его и доказать это, — громко сказал Иида и рассёк воздух привычным движением руки. Ребята загомонили, и напряжение сменилось активным движением. Уже через десять минут практически весь класс 1-А стоял в кабинете Айзавы, перебивая друг друга. Шота, с красными от недосыпа глазами, устало потирал переносицу. Рядом стоял поникший Всемогущий, который выглядел так, будто постарел лет на десять. Айзава поднял руку, призывая к тишине. — Мы знаем и ищем. Сегодня вечером будет собрание по этому поводу. Пока идите в общежитие и не мешайте профессионалам работать. Из UA они выходили не такими разбитыми, как час назад. Но когда они вернулись в общежитие, настроение снова упало. Все понимали, что найти человека, который не хочет, чтобы его нашли, в городе, полном беженцев, практически невозможно. — Бакуго? — осторожно позвал Киришима, когда они зашли в холл. Кацуки не ответил. Даже не взглянул. Он просто опустил голову и, не говоря ни слова, поднялся в свою комнату. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Блять. Блять. Тупой, мать его, Деку. Кацуки рухнул в кресло и закрутился в нём, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце и гул в висках. Куда он мог пойти? Вариантов было до хрена и все бесполезные. Домой? Там его мать, тётушка Инко, рыдает сутками. В полицию? Они развели руками. В убежища для бездомных? Там пусто. В зоны боевых действий? Это было бы в духе Деку — искать самую большую опасность, чтобы «защитить» их всех ценой своей жизни. Кацуки закипал. Хотелось что-нибудь разбить, взорвать, выпустить пар. Но нужно было держать себя в руках и анализировать, как учил Айзава. Но когда речь шла о Деку, вся аналитика шла к чёрту. Кацуки никогда бы и предположить не мог, что Деку покинет академию. Это казалось чем-то невозможным, нарушением фундаментальных законов Вселенной. Деку жил UA, он бредил геройством. И что теперь? Деку — упрямый индюк, который считает себя пупом земли и ответственным за всё зло в мире. Наверняка он сейчас сидит где-то в руинах, терпит боль и думает, что приносит себя в жертву ради их блага. Придурок. Всю жизнь Деку только и делал, что бесил Кацуки. Своим существованием. Своей верой. Своими дурацкими записями в потрёпанных тетрадках. Как этот безжалостный идиот мог настолько обесценивать работу героев? Как он смел думать, что без причуды поступит в UA? Просто так, без тренировок, с одной только фанатичной верой в то, что все могут быть героями? Это было оскорбительно, ведь Кацуки с тех пор, как у него появилась причуда, вкалывал как проклятый; он потел, он падал, он поднимался и шёл дальше, чтобы стать №1. А Деку просто верил. И Кацуки ненавидел Изуку за эту веру и пытался выбить её из него всеми ужасными способами. Но Деку, этот плакса, каждый раз поднимался на ноги, вытирал сопли, кричал: «Я стану героем!» и шёл вперёд. А потом он получил причуду Всемогущего. То, о чём Кацуки даже мечтать не мог, и с этим «подарком» он оставил Кацуки позади. Почему? Почему Кацуки, который был лучшим в школе, в округе, везде, вдруг оказался где-то сзади? Это было неправильно. Он не хотел быть частью массовки, которая просто аплодирует, когда Главный-Герой-Изуку-Мидория всех спасает. Он должен быть наравне. Он должен быть впереди. Кацуки запустил пальцы в волосы и сжал их до боли. На самом деле, если быть честным с собой... он всегда был позади. Деку всегда был для него неким маяком, по которому он сверял свою собственную силу. И этот маяк вдруг погас. И стало темно и пусто. Он ненавидел признаваться самому себе, что все эти годы его превосходство было дурацкой фальшью. Он пытался быть лучшим, пытался раздавить Деку своим авторитетом, держался подальше, издевался... Потому что боялся? Боялся, что если подпустит его ближе, то увидит, что они на самом деле равны? Или что Деку лучше? Почему Деку никогда не давал отпора? Почему, после всего, что он сделал, Деку смотрел на него этими огромными глазами, полными надежды и... прощения? Кацуки чувствовал себя последним идиотом. Хуже, чем после проигрыша. Ему нужно поспать. Завтра новый день, и он начнет искать сам наперекор Айзаве и здравому смыслу. Он найдёт этого придурка и вправит ему мозги. *** Стоя перед толпой разъярённых людей, Кацуки еле сдерживался, чтобы не взорвать всех. Они орали, тыкали пальцами в Изуку, который стоял за их спиной, вжав голову в плечи. — Не пускайте этого мальчика в UA! — Разве UA не должна была гарантировать нашу безопасность?! — Убирайся! — Иди в другое место, монстр! Монстр. Они называют монстром парня, который спас их шкуры больше раз, чем они могут сосчитать. — Изуку! Изуку! — сквозь толпу пробивался отчаянный голос Инко. Кацуки скрипнул зубами и рванулся было к Деку, когда тот начал разворачиваться, чтобы уйти. Снова сбежать. Но его опередила Урарака. Круглолицая вцепилась в руку Деку мёртвой хваткой. Кацуки в этот момент даже проникся к ней уважением. Она поднялась на крышу здания и взяла микрофон. Кацуки ожидал услышать очередную слезливую речь, но то, что она говорила... Она говорила о Деку. О том, какой он, как всегда спасал, не думая о себе. О том, что Изуку никогда не был угрозой. И Кацуки смотрел то, как лица людей менялись: злость уходила, уступая место стыду, сомнению, сочувствию. А Деку рухнул на асфальт и зарыдал. Захлёбываясь слезами, как в детстве, когда падал с качелей. Кацуки стоял рядом, крепко сжимая его ладонь, не давая упасть окончательно, чувствуя, как дрожит его тело. И когда Деку упал, он опустился на колено, положив руку ему на спину. Слова застряли в горле. Что Бакуго мог сказать? «Не плачь, придурок»? Это было бы слишком по-идиотски даже для него. Он просто был рядом, пока остальные не подхватили этого ревущего бедолагу и не понесли в общежитие. А потом началась работа. Объяснять, разводить, распределять новеньких. Слушать сотни извинений от людей, которые только что орали на его друга. Он посылал их куда подальше сквозь зубы, но продолжал работать. Четырёхглазый Иида носился как угорелый, Яойорозу организовывала логистику . Утомлённые до чёртиков, они наконец вернулись в общежитие. Ребята схватили Изуку под руки и буквально потащили в бассейн. И правильно: от него разило так, что даже Кацуки, с его вечно забитым носом после тренировок, это почувствовал. В бассейне тупицы Серо и Каминари пытались устроить бой наездников, но Иида быстро пресёк этот цирк, заявив, что Мидории нужны покой и тишина. Серо виновато почесал затылок, Каминари развёл руками. Потом, видимо, решив, что защищать Мидорию нужно от всего, они всем гуртом напали на Бакуго. Кацуки, яростно отбиваясь локтями и ногами от утырков, всё же вырвался и отплыл к бортику. Он наблюдал, как вяло Изуку плавал в воде, почти без сил. Кацуки был уверен на сто процентов: если бы Тодороки не подплыл и не подхватил его, когда тот начал заваливаться на бок, Деку бы благополучно пошёл ко дну. Сдох бы в бассейне общежития, герой. Придав Мидории божеский вид, они все перебрались в гостиную. Там уже сидели Асуи, Джиро и Мина. Яойорозу же с Хагакуре колдовали на кухне над горячим шоколадом. Утомлённая Урарака, по словам девочек, спала в комнате. Изуку аккуратно усадили на диван, как хрупкую вазу, и поставили перед ним кружку. Парень сжал её побелевшими пальцами, на которых проступили новые шрамы. — Спасибо вам всем, — тихо сказал он, глядя вниз. — Простите, что доставил столько неудобств. Я не хотел... — Мы не злимся, чувак, — улыбнулся Каминари. — Ты хотел как лучше. Мы поняли. — Да. Не думай об этом, — поддержала Мина, грустно глядя на него. — Что важнее, твоё письмо... Тебе, наверное, очень тяжело пришлось? Без причуды, в одиночку... Дискриминация никуда не делась. Изуку вздрогнул, услышав слово «дискриминация» и потупил взгляд. Кацуки знал его, взгляд человека, который слишком часто слышал «ты никто». — А... Да, — Изуку слабо и невесело усмехнулся. — Это было нелегко. Но я справлялся. — Мидория наверняка устал больше всех, — вмешался Тодороки. — Давайте дадим ему отдохнуть. Мы же не просто так его вернули. — Спасибо, Тодороки-кун, — Изуку повернулся к нему с мягкой улыбкой, которая не коснулась глаз. — Но я сейчас не усну. Я... я наговорил столько ужасных вещей Всемогущему. Я виноват перед ним. Он закусил губу, и на лбу пролегла глубокая морщина. Чувство вины пожирало мальчика изнутри, Кацуки это видел. Он сам иногда чувствовал нечто похожее, когда вспоминал, как орал на Всемогущего в начале года. Но то была юношеская глупость. А это было предательство самого себя. Ребята переглянулись. В гостиной повисла тягостная тишина. — Он не злится на тебя, Мидория, — Яойорозу присела перед ним на корточки и мягко коснулась его колена. — Кроме того, он, кажется, больше всех о тебе беспокоился. — Она бросила короткий, быстрый взгляд на Бакуго, стоящего у стены с руками, скрещенными на груди. — Момо права, ква, — кивнула Асуи. — Всемогущий не переставал искать тебя. Он всё время спрашивал у Айзавы-сенсея, нет ли новостей. Он верил, что ты в порядке. Глаза Изуку наполнились слезами. Он быстро смахнул их тыльной стороной ладони, но новые уже наворачивались. — Мидория, — Тодороки положил руку ему на плечо, — не волнуйся. Это же Всемогущий. Он поймёт. Поспи. А с Всемогущим поговоришь, когда наберёшься сил, он никуда не денется. — Ребята... — голос Изуку дрожал. Он обвёл взглядом всех, кто был в комнате. Ашидо, которая украдкой вытирала глаза. Киришиму, который сжимал кулаки, сдерживая эмоции. Каминари, который шмыгал носом. Ииду, который поправлял очки, хотя они сидели идеально. И всех остальных, смотрящих на него с сожалением и переживанием, — Спасибо вам. Изуку откинулся на спинку дивана, сделал глоток шоколада, и уже через минуту его дыхание выровнялось, став ровным и тихим. — Кажется, он обрёл покой, — тихо сказала Яойорозу. — Наконец-то, — буркнул Кацуки, но в его голосе не было привычной злости. Он подошёл к дивану, взял плед с соседнего кресла и, стараясь не шуметь, накрыл спящего Изуку, подоткнув края, чтобы не спадали. Это вышло машинально. По комнате пронёсся коллективный выдох умиления. — Оу... — Бакуго-кун такой заботливый... — Как мило! — ЗАТКНИТЕСЬ! — прошипел он, как разъярённый кот, но с дивана не сдвинулся. Сел прямо на пол, прислонившись спиной к дивану, рядом с головой Деку. Так, чтобы видеть его и слышать дыхание. — Баку-бро, — Киришима бесшумно, на цыпочках, подошёл и хлопнул его по плечу. — Ты изменился, чувак! — Чё сказал? — Кацуки прищурился, но даже не попытался встать. — А, не, не изменился, — фыркнула Мина, проходя мимо. — Всё такой же псих. Ребята начали потихоньку расходиться. Одни ушли спать, другие тихо перешептывались на кухне. Уходя, Тодороки остановился в дверях и встретился взглядом с Бакуго. В его глазах плескались тихая благодарность и понимание. Шото слегка кивнул и выключил верхний свет, оставив только тусклый ночник. Кацуки остался в полумраке. Луна светила в большое окно, заливая гостиную серебристым светом, и в нём лицо спящего Изуку казалось спокойным и почти безмятежным. Кацуки смотрел на него очень долго. Злости не было, только пустота, которую постепенно заполняло что-то, чему Кацуки пока не мог подобрать названия. Что-то тёплое и очень странное. Злодеи совершили огромную ошибку. Они не просто забрали у них мир — они заставили Деку страдать и сомневаться в себе. Они сделали ему больно. Кацуки положил голову на сгиб локтя, устроившись на сиденье дивана, и закрыл глаза. Сопение Деку было ровным и успокаивающим, как в детстве, когда они ночевали друг у друга. Они явно совершили ошибку, став врагами класса 1-А. Но главное — они совершили ошибку, посмев тронуть то, что Кацуки считал своим. Даже если он сам понял это только сейчас.