Часть 4: Нарративный диссонанс

Костюм был пыткой. Идеально скроенный, из дорогой, но не кричащей шерсти цвета мокрого асфальта, он сидел на мне, как вторая кожа — кожа чужого, более успешного и бесконечно более скучного человека. Воротник накрахмаленной рубашки впивался в шею, а шёлковый галстук, завязанный безупречным виндзорским узлом, ощущался на горле как удавка, медленно, но верно перекрывающая доступ не столько кислорода, сколько воли к жизни. Это была униформа. Камуфляж для вторжения на вражескую территорию, которой в данном случае было обычное студенческое кафе с липкими столами и запахом горелого молока. Я ненавидел полевую работу. Особенно такую. Работа с аномалиями класса «Нарратив» требовала не тактического снаряжения, а навыков социального хамелеона, которыми я, по правде говоря, не обладал и не стремился обладать. Моё место было в стерильной тишине аналитического отдела, среди графиков и отчётов, где хаос реальности был уже препарирован, каталогизирован и представлен в виде удобоваримых данных. Там я мог сохранять профессиональную дистанцию. Здесь же, сидя за шатким столиком и делая вид, что с интересом изучаю меню, написанное мелом на доске, я чувствовал себя актёром в абсурдистской пьесе, забывшим свои реплики. Кафе «Зерно и Пиксель» было именно таким, как я и ожидал, проанализировав цифровой след объекта. Место, которое отчаянно пыталось быть «аутентичным». Обшарпанные кирпичные стены были увешаны постерами с абстрактным искусством, с потолка свисали лампочки Эдисона, а из динамиков лилась какая-то меланхоличная инди-музыка, состоящая преимущественно из трёх аккордов и жалоб на экзистенциальную пустоту. Целевая аудитория — студенты-гуманитарии, фрилансеры и прочие представители креативного класса, для которых чашка посредственного латте была не просто напитком, а частью перформанса под названием «я работаю в творческой атмосфере». Я заказал чёрный кофе. Бариста, парень с татуировкой в виде знака бесконечности на шее, посмотрел на меня с лёгким презрением. Мой костюм был здесь инородным телом, кричащим о мире корпораций и дедлайнов. Мире, от которого эти люди пытались здесь спрятаться. Мой объект, Мария К., сидела в самом дальнем углу, у окна, залитого серым дневным светом. Она была полностью поглощена своим планшетом, её растрёпанные волосы падали на лицо, а губы были сосредоточенно сжаты. Рядом с ней стояла большая банка энергетика, чей ядовито-розовый цвет диссонировал с общей пастельной гаммой заведения. Она была похожа на испуганного зверька, нашедшего временное убежище в своей норе. Норой был экран её планшета. А зверек, как я знал, был способен порождать монстров. В моём ухе тихо пискнул микронаушник — канал связи с наблюдательной группой, дежурившей в фургоне через дорогу. — Объект на месте. Эманации в пределах нормы. Гамма-фон стабилен, — прошелестел безликий голос техника. «Гамма-фон стабилен». Это означало, что эгрегор пока дремлет, пассивно питаясь её концентрацией. Но любой эмоциональный всплеск мог его разбудить. Я достал свой собственный планшет — стандартное устройство MANTLE, замаскированное под обычный коммерческий девайс. На экране была открыта методичка. «Протокол Первичного Контакта с Источником Нарратива», версия 4.17-Н. Десятки страниц, посвящённых тому, как правильно установить доверительные отношения с «нестабильным творческим индивидом». Там были разделы о «техниках активного слушания», «вербальных паттернах для снижения тревожности» и даже рекомендации по выбору «нейтральной цветовой гаммы в одежде». Я пробежал глазами ключевые фразы, которые выделил для себя: «проявить заинтересованность в творческом продукте», «подчеркнуть потенциал для коммерциализации», «предложить экспертную помощь в сфере защиты авторских прав». Всё это звучало как пособие по соблазнению для роботов. Время пришло. Я сделал глубокий вдох, мысленно проклял создателя этого галстука и направился к её столику. Моя легенда была проста и, по мнению аналитиков, эффективна. Я — Эдвард Фрейм, юрисконсульт из небольшого агентства, которое ищет перспективных цифровых художников для сотрудничества. Банально, скучно и достаточно правдоподобно, чтобы не вызвать подозрений. — Прошу прощения, — мой голос прозвучал чуть громче, чем я рассчитывал. Она вздрогнула, вынырнув из своего мира, и подняла на меня глаза. Большие, ореховые, полные растерянности и лёгкого испуга. На секунду мне показалось, что я смотрю не на источник угрозы, а на оленёнка, застывшего в свете фар. — Вы ведь Мария К.? Я узнал ваш стиль по работам, которые видел в сети. Впечатляет. Она моргнула, её мозг явно пытался обработать ситуацию. Человек в костюме. Говорит о её рисунках. Не полицейский. Не преподаватель. Что-то новое и непонятное. — Эм… да. Это я, — пробормотала она, инстинктивно прикрывая рукой экран планшета, словно пряча что-то сокровенное. — Меня зовут Эдвард Фрейм, — я протянул ей визитку, отпечатанную на дорогом композитном материале. — Я представляю агентство, которое занимается… скажем так, поиском и продвижением молодых талантов в цифровой сфере. Я наткнулся на ваш веб-комикс, «Алое Затмение», и был, признаться, заинтригован. Уровень вовлечённости аудитории просто феноменальный. Я говорил, а сам краем глаза следил за показаниями на своём планшете, лежавшем на столе. Специальное приложение в фоновом режиме анализировало её биометрические реакции — пульс, температуру, уровень стресса, улавливаемые через микросенсоры в помещении. Пока всё было в норме. Лёгкое волнение, любопытство. Эгрегор спал. Она взяла визитку, повертела в пальцах. «Фрейм, Эдвард. Консультант по интеллектуальной собственности». Звучало солидно. И скучно. — Мой… комикс? — в её голосе смешались недоверие и нотка гордости. — Он… ну, это просто хобби. Для себя, для друзей… — Хобби с аудиторией в триста тысяч подписчиков — это уже не просто хобби, — мягко возразил я, следуя протоколу. «Подчеркнуть значимость». — Это полноценный интеллектуальный продукт с огромным потенциалом. Мы хотели бы обсудить с вами возможные пути его монетизации и, что важнее, защиты. В наше время плагиат и несанкционированное использование контента — серьёзная проблема. Её брови слегка сошлись на переносице. Я видел, как в её голове борются два импульса. С одной стороны — лесть. Признание. «Человек в костюме» оценил её творчество. С другой — подозрение. Монетизация? Защита? Эти слова были из другого мира, мира взрослых, мира денег, мира, который она так старательно игнорировала. — Монетизация? — переспросила она. Её голос был полон недоверия, и она на секунду запнулась, пытаясь подобрать слова из его, чужого ей мира. — В смысле… вы хотите купить права на фанфики по моему фанфику?.. Э-э, — она сама себя поправила, слегка покраснев, — по моему ориджиналу, точнее? Тишина. На долю секунды мой мозг, тренированный на распознавание сотен диалектов и анализе сложнейших аномалий, выдал критическую ошибку. Фанфики по фанфику. Это был уровень рекурсии, к которому протоколы MANTLE меня не готовили. Я откашлялся, пытаясь сохранить невозмутимое выражение лица. — Понятно, — сказала она с ноткой холодной иронии, которой я от неё не ожидал. Она полезла в свой огромный рюкзак, выудила оттуда кошелёк и достала маленький, потрёпанный кусочек картона. — Вот. Здесь мой имейл и ссылка на портфолио. Если у вас будет конкретное предложение, а не просто абстрактные идеи о «потенциале», можете написать. Она положила визитку на стол. Я мельком взглянул на неё, не рассматривая, и машинально убрал в карман пиджака, прежде чем продолжить. Этот жест — её попытка перевести наш разговор в формальное, контролируемое ею русло — был ещё одним незапланированным элементом. — Не совсем. Речь идёт об официальном лицензировании, создании сопутствующих товаров, возможно, даже публикации в печатном виде… И в этот момент мой планшет пискнул. Я бросил на него взгляд. На экране, поверх аналитических графиков, красными, пульсирующими буквами было написано: «НЕ ТРОГАЙ ЕЁ». Я замер. Это было невозможно. Устройства MANTLE имели дюжину уровней защиты от любого внешнего вмешательства. Ни один хакер, ни один вирус не мог бы пробиться через них. Но это было не внешнее вмешательство. Это был он. Эгрегор. Он проснулся. Он почувствовал угрозу. Я быстро смахнул сообщение, надеясь, что она ничего не заметила. Но было поздно. Атмосфера за столом изменилась. Воздух стал плотнее, словно наэлектризованный перед грозой. Я почувствовал лёгкий озноб, несмотря на тепло в кафе. Датчики в наушнике подтвердили мои ощущения. — Агент, фиксируем резкий скачок эманаций. Гамма-фон растёт. Источник дестабилизирован. Я посмотрел на Марию. Её глаза были расширены, она смотрела не на меня, а на мой планшет. — Что… что это было? — прошептала она. — Технический сбой, — солгал я так гладко, как только мог. — Старое оборудование, приносит извинения. Так вот, о лицензировании… Но тут планшет пискнул снова. И снова. На этот раз на экране начали хаотично появляться и исчезать фразы. Фразы из её комикса. «Ты принадлежишь мне, Азриель…» «Эта боль — единственное, что у нас есть…» «Никто не отнимет тебя у меня… НИКТО». Шрифт был тот же, что и в её работах — готический, с витиеватыми завитками. Он выглядел на строгом интерфейсе MANTLE как кровавая надпись на стерильной стене операционной. — Агент, мы теряем контроль над вашим устройством! — запаниковал техник в моём ухе. — Аномалия пытается проникнуть в наши системы! Отключайтесь! Немедленно! Я резко захлопнул крышку планшета. Но ущерб уже был нанесён. Мария смотрела на меня широко раскрытыми, полными ужаса глазами. Она видела эти фразы. Она узнала их. И в её взгляде я прочёл не только страх, но и зарождающееся, чудовищное подозрение. Она не знала, кто я. Но она поняла, что я знаю о её мире больше, чем должен был знать обычный «консультант». Миссия была провалена. С треском. Полный, безоговорочный провал. Протокол требовал немедленного отступления и переоценки ситуации. — Прошу прощения, — сказал я, поднимаясь. Мой голос был ледяным, маска профессионализма трещала по швам. — Кажется, у меня возникли неотложные дела. Мы свяжемся с вами позже. Я развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь. Я чувствовал на своей спине её взгляд. И не только её. Я чувствовал холодный, собственнический взгляд того, кто только что говорил через мой планшет. Того, кто только что объявил мне войну. Войну за своего создателя. Выйдя на улицу и вдохнув влажный, пахнущий выхлопами воздух, я подумал лишь об одном. Господи, я ненавижу полевую работу.

***

Я вышел из кафе, и шум Нью-Йорка обрушился на меня, как грязная, тёплая волна. Гудки автомобилей, вой сирен где-то вдали, обрывки сотен разговоров на десятках языков, навязчивый бит, доносящийся из проезжающей мимо машины — весь этот звуковой мусор был почти утешением после той оглушающей, метафизической тишины, что воцарилась за столиком в последние секунды контакта. Я провёл тактическое отступление, оставив за спиной эпицентр аномалии и девушку с глазами, в которых отражался весь спектр от «кто вы такой?» до «что за чертовщина только что произошла?». Костюм, моя камуфляжная шкура под личиной Эдварда Фрейма, вдруг стал невыносимо тесным, словно пропитался невидимым излучением чужого воображения. Хотелось сорвать его с себя вместе с кожей. Я шёл по улице, лавируя в потоке людей, и впервые за долгое время чувствовал себя не наблюдателем, а частью этого хаоса. Вокруг были они — бессознательные носители данных, уткнувшиеся в свои AR-очки и смартфоны, поглощающие бесконечный поток контента, генерирующие триллионы лайков, комментариев и эмоциональных эманаций, которые где-то в невидимых сферах сливались в мутные, капризные сущности, вроде той, с которой я только что имел неудовольствие познакомиться. Каждый из этих людей был потенциальным источником. Каждая модная идея, каждый вирусный мем, каждая история, захватившая умы, могла стать зародышем нового эгрегора. Мы в MANTLE не боролись с монстрами. Мы боролись с человеческой потребностью верить, с побочным продуктом массовой культуры. Мы были дворниками в храме коллективного бессознательного. Фургон наблюдения — неприметный, серый, замаскированный под транспорт службы доставки органических овощей — стоял в переулке в квартале от кафе. Внутри пахло озоном от работающей электроники и тем, что в MANTLE называли «кофе» — горячей, коричневой жидкостью с привкусом жжёного пластика. Ковальски, мой техник, сидел перед батареей мониторов. Он был худым, бледным, с вечной усталостью в глазах — типичный продукт подземных уровней нашего офиса, видевший солнечный свет реже, чем я видел успешное завершение миссии с первого раза. — Ну что? — спросил я, снимая пиджак и бросая его на сиденье. Личность Эдварда Фрейма, консультанта по интеллектуальной собственности, была официально деактивирована. — Полный провал, — констатировал Ковальски, даже не поворачиваясь. На одном из его экранов бежали красные строки системных ошибок. — Оно не просто создало помехи. Оно контратаковало. Пробило три уровня нашей защиты и попыталось получить доступ к ядру операционной системы планшета. Я никогда такого не видел. Обычно они просто… фонят. Как плохой радиоприёмник. А этот… этот целенаправленно бил по нам. Он повернулся ко мне. В его глазах не было упрёка, только профессиональное любопытство патологоанатома, разглядывающего труп с интересными аномалиями. — Что ты ей сказал? Что его так спровоцировало? — «Потенциальная монетизация интеллектуального продукта», — процитировал я методичку. — Кажется, местному божеству не понравились идеи позднего капитализма в отношении его священного писания. Ковальски хмыкнул. — Понятно. Затронул религиозные чувства. Ты показал ей, что её вымышленный друг может стать брелоком для ключей или принтом на футболке. Естественная реакция — агрессия. Это не просто мыслеформа, Лин. Это собственник. Он защищает не себя. Он защищает её. Как ресурс. Как источник своего существования. Я сел перед одним из мониторов, просматривая записи. Вот оно. Момент моего разговора. Графики эманаций, до этого почти ровные, взлетают вертикально вверх. Пульс объекта учащается. Уровень кортизола растёт. И вот — ответный удар. Целенаправленный, сфокусированный. И эти слова на экране моего планшета… Это был не взлом в классическом понимании. Взлом — это нарушение кода, использование уязвимостей. Это же было… проявлением. Манифестацией. Эгрегор не искал лазейку в нашей системе. Он просто проигнорировал её, просочился сквозь неё, как вода сквозь песок, используя сам планшет как временный аватар, как рупор для своего послания. Он говорил не на языке программирования, а на языке чистой воли. И само послание. «НЕ ТРОГАЙ ЕЁ». Не «убирайся», не «оставь меня в покое». Именно её. Каин. Этот конструкт из страданий и готической эстетики. Он считал её своей. Не создателем, которого нужно уважать, а собственностью, которую нужно оберегать от посягательств. Это меняло всё. Это была не просто аномалия. Это был зародыш одержимости. А её реакция на мои слова… «фанфики по моему фанфику». Эта фраза застряла у меня в голове. Я прокрутил запись нашего диалога. Вот оно. Полное, абсолютное непонимание. Мы говорили не просто на разных языках. Мы существовали в разных концептуальных вселенных. Я — в мире протоколов, угроз и нейтрализации. Она — в мире бесконечной рекурсии фан-творчества, где первоисточник — это лишь отправная точка для сотен других историй, где канон подвижен, а автор мёртв или, по крайней мере, не имеет монополии на смысл. Как я мог объяснить ей опасность, используя свою терминологию, если для неё всё это — лишь часть большой, увлекательной игры? Я понял, что «Протокол 4.17-Н» можно было с тем же успехом сжечь. Он был разработан для контактов с людьми, которые хотя бы существуют в той же реальности, что и мы. А Мария жила в симулякре. В уютном коконе из собственных фантазий, подпитываемых обожанием тысяч таких же эскапистов. И этот кокон начал обретать зубы. — Отчёт, — сказал я Ковальскому. — Пишу отчёт. Причина провала: недооценка агрессивности и способностей объекта. Несоответствие стандартных протоколов текущей ситуации. — Рекомендации? — спросил он, уже начиная упаковывать оборудование. — Рекомендации… — я задумался, глядя на застывшее на мониторе изображение Марии — испуганное, непонимающее. — Рекомендации: сменить тактику. Прямое воздействие неэффективно. Требуется внедрение и наблюдение. Изучение объекта в его естественной среде обитания. Это было рискованно. И нарушало дюжину правил. Но другого выхода я не видел. Чтобы победить в этой игре, мне нужно было сначала выучить её правила. Понять её язык. Понять, почему страдания нарисованного мальчика с серебряными волосами для неё реальнее, чем мир за окном. Я начал печатать отчёт для Рэйвен, тщательно подбирая слова, облекая провал в броню бюрократического языка. «В ходе первичного контакта объект-713 продемонстрировал непредвиденные способности к прямому псионическому воздействию на изолированные устройства MANTLE, что указывает на более высокий уровень когерентности и волевой направленности, чем предполагалось изначально…» Внутри я переводил это на человеческий: «Вкратце: призрак из подросткового комикса взломал наш сверхсекретный правительственный планшет, чтобы заявить свои права на создательницу, и теперь мне нужно придумать, что, чёрт возьми, с этим делать». Я посмотрел в окно фургона на серые улицы Бруклина. Миссия только что стала на порядок сложнее. И на порядок интереснее. Это уже была не просто рутинная зачистка. Это была дуэль. И мой противник, каким бы абсурдным он ни был, только что сделал свой первый ход. И ход этот был неожиданным и, надо признать, довольно элегантным. Я допил остывший кофейный суррогат. Вкус у него был отвратительный. Почти как вкус реальности.