Часть 11: Диалоги в сумерках

Я не знаю, почему согласилась. Может быть, потому, что в его голосе, когда он говорил о «ловушке одиночества», прозвучало что-то до боли знакомое. Или потому, что его предложение было таким обыденным, таким приземлённым — просто чай. Никаких «синергий», никаких «иммерсивных экспириенсов». Просто два человека, идущие в лавку на углу. Это было так нормально, что казалось почти экзотикой. Чайная лавка была маленьким, забитым до потолка магазинчиком, где пахло сотней разных трав, специй и чем-то ещё, неуловимо древним. Хозяин, седой китаец в шёлковой куртке, кажется, знал Говарда. Он молча кивнул ему и скрылся в подсобке, вернувшись с небольшим бумажным пакетом. Говард расплатился наличными — ещё одна странность в мире, где все пользовались телефонами или картами. Мы не стали сидеть в кафе. Вместо этого он предложил подняться на крышу нашего дома. — Там лучший вид на закат, — сказал он так просто, словно это был неоспоримый факт. — И никто не мешает. Я снова согласилась, чувствуя себя щепкой, которую несёт непонятное течение. Крыша была плоской, покрытой старым, потрескавшимся рубероидом и уставленной спутниковыми тарелками. Отсюда, с высоты седьмого этажа, город выглядел иначе. Не как давящий лабиринт, а как огромное, мерцающее полотно. Небо на западе уже начинало окрашиваться в нежно-розовые и оранжевые тона. Было ветрено и прохладно. Он принёс с собой небольшой термос и две простые керамические чашки. Он сел на парапет, не боясь высоты, и налил дымящийся, золотистый напиток. — Улун «Те Гуань Инь», — пояснил он, протягивая мне чашку. — Помогает навести порядок в мыслях. Или хотя бы создать его иллюзию. Я взяла чашку. Её тепло согревало озябшие пальцы. Чай был вкусным. Цветочным, с лёгкой терпкостью. Совершенно не похожим на ту пыль в пакетиках, которую я иногда заваривала. Мы сидели в тишине, глядя, как солнце медленно тонет в мареве мегаполиса. Тишина не была неловкой. Она была… наполненной. В отличие от пустоты в моей квартире. — Так о чём вы пишете? — спросила я, чтобы просто что-то сказать. — Ваша… пост-ироничная готическая проза. Он сделал глоток и посмотрел на меня своими странными глазами. В закатном свете разница в цвете была особенно заметна. Зелёный сектор в одном глазу, казалось, светился изнутри. — Я пишу о монстрах, — ответил он спокойно. — О вампирах? Оборотнях? — Нет. О настоящих монстрах. Об идеях. О тех, что поселяются в голове у человека и начинают пожирать его изнутри, пока от него не остаётся одна лишь оболочка, служащая своему хозяину. Я вздрогнула. Снова. Он снова сказал что-то, что попало слишком близко. — Звучит… мрачно, — только и смогла выдавить я. — Реальность редко бывает весёлой, — он пожал плечами. — Мы окружаем себя красивыми историями, чтобы не видеть её истинного лица. Истории о вечной любви, о благородных страданиях, о том, что боль делает нас сильнее. Это всё анестезия. Обезболивающее для души. — Но… но разве это плохо? — я почувствовала укол раздражения. Он говорил о моих историях. О моём Каине. — Разве плохо верить во что-то красивое? В то, что любовь может всё исправить? — Плохо, когда анестезия становится важнее самой жизни, — его голос был ровным, почти безразличным, но в нём слышалась сталь. — Когда вымышленная боль становится настолько притягательной, что реальные чувства кажутся пресными и ненужными. Когда выдуманный персонаж, идеальный в своей трагедии, заменяет собой живых, несовершенных, скучных людей. — Вы ничего не понимаете! — вспыхнула я. — Вы говорите как… как циник! Мои читатели, они… они находят в этом утешение! Мои истории помогают им справляться с их собственной болью! — Помогают справляться или помогают от неё прятаться? — он посмотрел на меня в упор. — Есть разница. Утешение, которое не ведёт к действию, — это просто опиум. Вы создаёте для них и для себя идеальную иллюзию страдания. Безопасную. Контролируемую. Ваш Каин… — он произнёс это имя, и у меня по спине пробежал холодок, — он ведь никогда по-настоящему не проигрывает, так? Даже в своих страданиях он величественен. Его боль — это часть его красоты. Он никогда не будет выглядеть жалким, смешным, неуклюжим. Он никогда не ляпнет глупость в библиотеке. Я замерла, не в силах вымолвить ни слова. Он знал. Откуда он мог знать? — Я… я не понимаю, о чём вы, — пролепетала я. — Конечно, понимаете, Мария, — сказал он, и впервые назвал меня по имени. Это прозвучало как приговор. — Вы слишком умны, чтобы не понимать. Вы создали идеального страдальца, потому что боитесь реальных отношений. Вы создали идеального тирана, потому что боитесь реальной слабости. Ваш нарратив построен на фундаментальной ошибке. Вы романтизируете созависимость, называя её трагической любовью. Ваш герой не любит своего мучителя. Он зависим от боли, которую тот ему причиняет, потому что эта боль — единственное, что придаёт его существованию смысл. Это не драма. Это патология. Я вскочила. Чашка выпала из моих рук и с глухим стуком покатилась по рубероиду. Чай разлился тёмным пятном. — Кто вы такой? — прошипела я. — Почему вы это говорите? Вам заплатили? Тот человек… Эдвард Фрейм… вы с ним заодно? Я была напугана. И зла. Он не просто критиковал мой комикс. Он вскрывал меня, как консервную банку. Без анестезии. Он не двинулся с места. Он просто смотрел на меня снизу вверх, и в его взгляде не было злорадства. Только какая-то бесконечная, вселенская усталость. — Я не знаю никакого Фрейма, — солгал он. И я почти поверила. — Я просто… писатель. Который тоже когда-то строил себе миры, чтобы спрятаться от реальности. И я знаю, чем это заканчивается. Эти миры имеют свойство обретать собственную волю. И они не любят, когда их создатель пытается сбежать. Он говорил, и его слова были как камни, брошенные в моё тихое, уютное болото. Они поднимали со дна ил и грязь, всё то, на что я так старалась не смотреть. Мою трусость. Мой эскапизм. Мою зависимость от одобрения фандома. И мой страх перед тем, во что превращался Каин. Я почти рассказала ему. Почти выкрикнула всё. О голосе в голове. О сне. О взломанном аккаунте. О том, что я больше не контролирую свою собственную историю. Но в последний момент я остановилась. Голос Каина в моей голове прозвучал громко и ясно, как набат. Он лжёт. Он манипулирует тобой. Он хочет разрушить наш мир. Он хочет отнять меня у тебя. Не верь ему. Он враг. Я сжала кулаки, ногти впились в ладони. Кому верить? Этому странному, циничному, пугающе проницательному соседу? Или тому, кто был со мной всё это время, кто понимал меня, кто обещал меня защитить? — Вы… вы ничего не знаете, — прошептала я, делая шаг назад, к спасительной двери, ведущей с крыши. — Вы просто зануда, который завидует чужому успеху. Это было слабо. Жалко. Но это было всё, что у меня осталось. Защитная стена из отрицания. Он не стал спорить. Он просто посмотрел на меня, и в его взгляде я увидела нечто новое. Не жалость. Не презрение. А что-то похожее на разочарование. Словно он ожидал от меня большего. — Как скажете, — сказал он тихо и отвернулся, снова глядя на город, который уже зажигал свои первые огни. Он медленно поднялся, подобрал пустую чашку Марии, покатившуюся по рубероиду, собирая остатки своего чаепития. — Но, Мария… просто подумайте. Кто сейчас на самом деле пишет вашу историю? Вы? Или он? Я не ответила. Я просто развернулась и сбежала. Сбежала с крыши, сбежала от его вопросов, сбежала от правды, которая смотрела на меня его странными, разноцветными глазами. Я сбежала обратно в свою квартиру, в свою клетку. Но теперь я знала, что у неё есть смотритель. И он жил этажом выше. И он, кажется, знал обо мне всё.

***

Я влетела в свою квартиру, захлопнув за собой дверь с такой силой, что в прихожей со стены упал дешёвый постер с репродукцией Ван Гога. Я даже не обернулась. Я металась по своей маленькой студии, как тигр в клетке, задыхаясь от смеси ярости и паники. Руки дрожали. В ушах звенело от его слов, от его спокойного, безжалостного голоса, который препарировал мой мир с точностью патологоанатома. «Кто сейчас на самом деле пишет вашу историю? Вы? Или он?» Эта фраза впилась в мой мозг, как заноза. Я хотела вырвать её, выбросить, но она сидела там, глубоко, и пульсировала тупой болью. Завистливый зануда. Сноб. Циник. Я повторяла эти слова как мантру, пытаясь заглушить его голос своим собственным гневом. Кто он такой, чтобы судить меня? Чтобы судить моё творчество? Он, со своим унылым видом и запахом старых книг! Что он мог понимать в страсти, в боли, в той магии, что рождалась между мной и моими читателями? Он ничего не понимает, Мария, — раздался в моей голове знакомый, бархатный шёпот. Голос Каина был как прохладный компресс на горящий лоб. Утешающий. Убаюкивающий. — Он боится. Боится нашей силы. Боится того, что мы создаём. Он хочет разрушить это, потому что сам не способен создать ничего подобного. Он слаб. И он хочет сделать тебя такой же. — Да, — прошептала я вслух, цепляясь за его слова, как за спасательный круг. — Да, он просто завидует. Но ложь, даже такая сладкая, больше не работала как надо. Слова Говарда Паркера, или как там его на самом деле звали, уже пустили ядовитые корни. Я подошла к своему рабочему столу и открыла последнюю главу комикса. Ту самую, которую я рисовала в творческом исступлении. Ту, которую я считала гениальной. Я смотрела на неё теперь другими глазами. Его глазами. И я видела. Видела то, чего не замечала раньше, ослеплённая восторгом и лёгкостью процесса. Каин был великолепен, да. Его холодная жестокость, его тёмное величие — всё это было нарисовано безупречно. Но… где была история? Где был конфликт? Он просто пришёл, унизил врага и ушёл. Это было не развитие персонажа. Это была демонстрация силы. Подростковая фантазия о всемогуществе, нарисованная с мастерством взрослого художника. «Ваш герой никогда не будет выглядеть жалким, смешным, неуклюжим». Я вспомнила себя, роняющую книги в библиотеке. Вспомнила своё лепетание про физику. Своё лицо, горящее от стыда. Это было жалко. Смешно. Унизительно. И… по-настоящему. В этом было больше жизни, больше драмы, чем во всей этой выверенной, холодной жестокости на экране. А что, если бы Каин… что, если бы он проиграл? Что, если бы капитан стражи оказался сильнее? Что, если бы Каина публично выпороли, унизили, заставили бы выглядеть не трагическим мучеником, а просто… жертвой? Нет! — голос в голове стал резче, требовательнее. — Это испортит его образ! Читатели этого не примут! Он должен быть сильным! Для тебя! Я вздрогнула. «Читатели этого не примут». Действительно ли это так? Или это он, Каин, этого не примет? Кто сейчас говорил со мной? Мой внутренний редактор, думающий об успехе комикса? Или мой персонаж, который боялся потерять свою идеальную маску? Я больше не знала. Я начала пролистывать свои старые работы, те, что рисовала год назад, в самом начале. Они были неуклюжими, технически несовершенными. Линии были кривыми, анатомия — неправильной. Но в них было что-то ещё. В глазах того, раннего Каина была не только боль, но и надежда. Была растерянность. Была уязвимость. Он был… человечнее. А теперь он превращался в монумент. В безупречную, холодную статую самому себе. Я открыла новый, пустой файл. Рука сама потянулась к стилусу. Я хотела попробовать. Просто для себя. Нарисовать его другим. Неуверенным. Сомневающимся. Но я не смогла. Как только я попыталась провести линию, отличную от того канона, что диктовал мне голос, пальцы начинали дрожать. В голове поднималась мутная волна тревоги. Образы расплывались. Вдохновение, которое ещё недавно било ключом, иссякало, оставляя после себя лишь гулкую, звенящую пустоту. Я поняла. Я не могла больше рисовать без него. Он не просто подсказывал мне сюжет. Он стал самим каналом, через который я творила. Он дал мне невероятную силу и лёгкость, но забрал взамен мою свободу. Я была художником, который может рисовать только один портрет. Портрет своего тюремщика. Паника, холодная и острая, пронзила меня. Это была ловушка. И я сама в неё зашла. Сама построила, сама заперла дверь и сама выбросила ключ. Не думай об этом, — прошептал голос, снова становясь нежным, успокаивающим. — Ты устала. Тот человек… он сбил тебя с толку. Он посеял в тебе сомнения. Не слушай его. Слушай меня. Давай создадим что-нибудь прекрасное. Что-нибудь, что заставит их всех замолчать. Что докажет, что мы правы. Он предлагал мне дозу. Дозу творчества, дозу успеха, дозу забвения. И я отчаянно хотела её принять. Хотела снова раствориться в этом потоке, забыть о словах Говарда, забыть о своём страхе. Но я не могла. Заноза уже сидела слишком глубоко. Я выключила планшет. Встала и подошла к окну. Крыша. Он, наверное, всё ещё там. Сидит на парапете, пьёт свой странный чай и смотрит на город. Думает о своих монстрах. Или обо мне. Я впервые за долгое время почувствовала не страх перед ним, а что-то другое. Недоверие, да. Раздражение, безусловно. Но ещё и… любопытство. Он был единственным, кто увидел трещины в моей идеальной клетке. Он был единственным, кто назвал моего прекрасного принца по его настоящему имени — «патология». Он был моим оппонентом. Единственным реальным оппонентом в этом мире, где все либо обожали меня, либо игнорировали. Я не знала, кто он. Я не знала, чего он хочет. Но я знала одно: наш разговор на крыше не был последним. Этот странный, невозможный диалог между двумя одиночествами, между двумя творцами монстров, только начался. И я с ужасом и странным, мазохистским нетерпением ждала его продолжения.