Восхождение Сириуса

      В самом сердце древнего мира, где время, казалось, текло совсем медленно, раскинулся Древний Египет — место, где красная земля встречается с водами великого Нила. Земля, где любой грех, липкий соблазн и даже кружка крепкого хека хранят в себе самые кровожадные тайны. ***       В хижине верховного эпистата было неисправимо жарко. Сырой кирпич, вопреки всем законам, безжалостно отпускал ночную прохладу. То была необычная ночь — последняя перед восходом Сириуса. Появление первой звезды на утреннем небе предвестит разлив священного Нила и начало Нового года.       Та ночь действительно изменит всё, приписывал Амен, стоя у западной стены своего дома — двадцать семь масок шезму висели на ней в четыре ряда. Истинные трофеи. С того самого мгновения, как он начал свою безжалостную охоту на черномагов, и по сей день он проявлял беспощадность к каждому из них. Лишь немногие, кто падал от его руки, удостаивались чести украсить жилище верховного эпистата. Этим шезму предстояло пройти долгий путь, прежде чем встретить свою кончину: стать сильными черномагами и, в доказательство тому, войти в круг «старших» и суметь ранить Амена. Последнее условие было ключевым — не многим удавалось ухитриться в битве настолько, чтобы нанести вред главному охотнику.       Одно лишь место было пусто.       — Разве мог я быть так слеп? Как ты сделала это со мной, Эвтида? — проговорил Амен тихо, прикладывая твёрдую ладонь к месту для двадцать восьмой маски Анубиса.       Она должна прийти сегодня, полагал Амен. И будет ждать дразнящей ласки, словно бездомная кошка, верящая, что её заберут домой. Сюрприз, уготовленный Эвтиде любимым господином, нельзя сказать, что был похож на то, чего она так жаждала. Не было больше в его планах ни любви, ни ласки, ни прощения. Ни пощады. Она — шезму. Теперь Амен знал это наверняка, и на поводу у своей слабости идти был не готов. Сдать сейчас, спустить зло с рук означало предать всё, из чего состояло его естество.       Эпистат ждал её в своих покоях, крепко сдерживая в себе остервенение, однако силы были на исходе, и лицо его выражало абсолютную скорбь. Будто он скорбел по Эве уже сейчас, ибо смерть её была бескомпромиссна. В мимолётные моменты того ожидания Амен молил богов дать ей сил сбежать и тут же пресекал себя за всепоглощающую его дух слабость. Любовь к Эвтиде, искомая им так долго, вынуждала Амена слабеть — эпистат чувствовал телом и разумом, как теряет собственную мощь. Не слушая яростных советов Тизиана о важности публичной показательной казни для Эвы и привычных жестоких пытках, Амен жестоко отрезал:       — Закончить поиски шезму в поселении, в отряде об Эвтиде и её ремесле ни слова. С этого момента она неприкосновенна: ни ареста, ни пыток, ни публичной казни не будет.       — Неужели простишь? Взаправду так полюбилась тебе? — Тизиан изумился.       — Это приказ.       Сделать казнь Эвы интимной, лишённой публичного унижения и многочасовых пыток — недоступная ни одному шезму роскошь. Эвтида была исключением из всех правил верховного эпистата. Почти.       Мрачный душок приближающейся смерти уже витал в воздухе, когда Эва пыталась покинуть хижину, избавляясь от виляний между её ног Афири.       — Не пускаешь меня? — кошка промурлыкала в ответ. — Чувствую то же, что и ты. Тревожно мне, но не пойти не могу. Клянусь тебе, ноги сами идут. Тянет.       Кошка не унималась. Шипела и вилась, и вилась!       — Подле меня ползаешь, не пускаешь, а в груди так ломит, точно иду на верную смерть! — Эва опустилась на колени и тихо начала сквозь тишину: — Что, если всё прознал Амен? Что, если и впрямь придушит на месте? Как самого гадкого шезму. Как лгунью!       Кошка замерла.       — Если так и есть, видимо судьба моя такая. Рано умереть и оставить красивый труп. — Эва хохотнула и погладила кошке спину, сквозь влажную пелену слёз всматриваясь Афири в глаза. — Не могу с собой совладать… Трогать, слышать, обонять его хочу. Мой милый господин, и с тобой, и без тебя жизни мне нет.       Эва поднялась и покинула хижину практически немая, глухая, босая и глупая. Сама не ведала, куда шла — сердце вело её к дому верховного эпистата. Ведомая чувствами, она всё-таки слышала отголоски своего утерянного рассудка, но он твердил лишь: «Бежать!»       — Куда ж я рвусь? Чем ближе иду, тем больнее ломит в груди. — Эвтида замерла, завидев в конце поселения дом эпистата. — Убьёт меня.       Эвтида приложила к груди тонкую руку и задышала часто, будто от лёгкого удушья, но то лишь были подступающие слёзы.       — Прощу ли себе разлуку с ним, если сбегу? Смогу ли до последней минуты искать не встречи с господином, а укрытия от его взора? Смогу ли сдвинуться с места, если учую где-то поблизости граната и мирта аромат?       Эва вглядывалась в свет окна дома Амена, беспокоясь заметить его и побежать навстречу, окончательно потеряв голову. Вдруг хватило бы духу убежать сейчас?       — Сбегу — станет искать меня. И найдёт, обязательно найдёт! Не простит, убьёт на месте. Убьёт, убьёт! Если неизбежна так моя смерть, то стоит ли того короткий остаток моей унылой жизни? Без любви… Без него.       Шезму двинулась к порогу дома Амена, впредь ни разу не думая ни о побеге, ни о разлуке, ни о завтрашнем утре. Ибо нет ничего за пределами поселения, ровно как нет у Эвтиды никакого завтра. И первая звезда Сириус, вот-вот горделиво осветившая, наконец, чёрное небо, не успеет ознаменовать для Эвы новый год её жизни.       Эвтида ступила на порог дома эпистата с нездоровой охотой и ощутила, как жар тут же банной пеленой окутал её. Амен смотрел в окно внутри тёмной спальни, и лишь огонь из соседних комнат впускал сюда немного света. Конечно, он не упустил из виду, как Эвтида, унимая рвано вздымающуюся грудь, боролась с желанием ворваться в его покои, и лишь когда услышал за спиной её сбитое дыхание перестал молить богов за её побег. Поздно. Никуда от него теперь ей не деться.       Эва не смела нарушить тишину, боялась звонким голосом растворить покой Амена, поэтому стояла в проходе его спальни, не шевелясь, и наблюдала за тем, как его крепкая спина слегка расширяется на вдохах, глубина которых эпистату давалась совсем непросто.       — Здравствуй, мой господин. — обронила тонко, мешая в себе страсть, страх и истому. — Скажи, почему не смотришь на меня? — Эва знала ответ и глаза её наполнялись сладкими слезами, тело обдавало тёплым потом, а губы тянулись в естественной улыбке. Принятие выглядело так.       Амен был непреклонен, не поддавался ни тени, ни голосу Эвы, ни её густому запаху, оседавшему намертво на всех вещах в его доме, и продолжал устремлять свой грузный взгляд всё дальше и дальше за горизонт.       — Надо же, как ты был прав тогда, милый господин. — Эва горько усмехнулась и мягкой поступью зашагала к Амену не спеша. — Ведь я действительно та, что ты всегда искал.       Лицо эпистата пронзила игла раздражения, но Эвтида, конечно, этого не увидела.       — Ты для меня и жизнь, и смерть, Амен. — шезму подобралась к охотнику совсем близко. Выдохни она поглубже, обожгла бы ему спину. — Знаю, тебе всё обо мне известно.       — Почему не сбежала? — спросил он, не оборачиваясь.       — Не смогла. — Эва прилегла на его спину и руками обняла горячую мужскую грудь. — Сколько раз порывалась, ни на шаг от твоих покоев двинуться не могу.       Амен молчал. Слова Эвтиды поразили его. Думал, не бежала, потому что отваги не хватало, а тут дело другое? Не бежала, потому что расстаться по своей воле с ним не могла.       — Боги не уготовили для нас милой судьбы. У нас с самого начала не было и шанса, Амен. Ты не мог знать наверняка, а вот я… Сама не ведаю, чем думала, когда стала о нас воображать.       — Ты одурачила меня! — Амен был зол и теперь не мог сдерживать своего гнева.       Он, наконец, развернулся и сбросил на стол клинок, что до сей секунды с усердием удерживал в руке. Это не ускользнуло от глаз шезму, но она не была боле напугана и непоколебимо смотрела в лицо эпистата, удерживая на ресницах слёзы и нежно улыбаясь. И взгляд этот устремлялся в самую глубину его существа. И видела Эва и страх его перед ней, и уязвимость мужскую, и как любил её истошно видела. Потому и была спокойна.       — Ты настоящая змея, Эвтида! И я готов был бы придушить тебя собственной рукой, если бы… — и он замолчал, не отворачивая от неё своего лица.       Если бы не любил, конечно. Смерть от удушья была бы слишком жестокой для её шеи и слишком мучительной для него самого.       Амен впервые осознанно взглянул на лицо затаённого шезму и заискал в нём обиду, страх, месть, ненависть и даже жажду крови, а углядел лишь, вопреки ожиданиям своим, принятие, спокойствие и ласку. Уголки женских губ ещё сильнее потянулись вверх. Эва пришла к нему босая и обезоруженная, будто не хотела сопротивляться даже самому для себя плохому сценарию.       — Я стала пленницей твоей. Берегла на себе каждый твой взор, любое особенное слово, оставленное в мой адрес. Лишиться этого было для меня немыслимым. Я не думала наперёд, виновата, прости меня, любимый.       — Почему не призналась сразу? — Амен снова взял в руки клинок.       — Господин, неужели забыл, кто ты есть? — Эва медленно заправила белую прядь, непослушно свалившуюся на лицо эпистата. — Смерти боялась.       — Сейчас не боишься? — Амен сверкнул зубами в лёгкой усмешке.       — Не боюсь.       — Или не веришь, что осмелюсь руку на тебя поднять?       — Верю.       — Так почему здесь ты? — Амен посерьёзнел в лице.       — Потому что люблю. — вязкий шёпот обласкал его уши.       Эва разомкнула улыбку и, легко подталкивая к себе Амена за шею, поцеловала его. Эпистат не успел и опешить, как оковы его самообладания ненадолго дали слабину и тот ответил на нежный поцелуй своей любимой, отчаянной и покорной Неферут.       «О, Амен, твоё имя звучит для меня как вода — самое ценное, что я могу возыметь», — звучало в её голове.       Если в Эвтиду любовь прямо сейчас вселяла смелость, то Амена чувство терзало. Были утолкованы в мужской голове важнейшие постулаты, неисполнение коих сродни самому кровожадному преступлению. Эвтида разоряла его, и Амен не мог простить себе этой неосторожности, поэтому вопреки своему вожделению был готов на жертвы. Быть с Эвой значило потерять себя. Или найти?       Эвтида безмятежно отстранилась от мужского лица в тот миг, как почувствовала на спине острый, но совсем лёгкий укол.       — Любовь делает нас слабыми. — вдруг сказал Амен грозно, но в глазах его читалась истинная боль.       — Это неправда.       — Посмотри на себя, Эвтида. Где ты оказалась? Под остриём моего клинка.       Она вдруг, выпрямляясь точно соломинка, самоотверженно стала заваливаться назад, не боясь удариться головой и убиться. Знала, что не успеет долететь до земли, поэтому не изменила даже выражения своего розового лица. Почувствовав, как Эвтида теряет равновесие, Амен тут же убрал клинок и резво перехватил другой рукой её тонкое туловище. Она рассмеялась.       — Ты неистово любишь меня, милый господин.       — Ты в ужасном положении, Эва. — Амен не опроверг её слов.       — А ты? — шезму улыбнулась. — Я погибну от руки любимого человека и мне не страшно впредь, ведь я не придумала этого, всё правда. Однако тебе, мой господин, с той минуты нести тяжкое бремя всю свою жизнь.       — Думаешь, имею страх перед убийством? — эпистат усмехнулся. — Вспомни, кто я, Эвтида. Всему Египту известно — моё имя звучит как смерть.       — Ты не понимаешь, о чём я. Бремя убийцы врагов ты несёшь с гордо поднятой головой. Но что же касается меня?       — Ты обманула меня. — Амен нахмурился и, слегка повысив голос для доходчивости, наклонился к лицу Эвы. — Любовь к предателям истрачивается быстро.       Эва, смеясь, активно замотала головой.       — Милый-милый господин! — шезму стала гладить влажными пальцами мужское лицо, наблюдая за тем, как сам Амен ложится в её руки, противясь тому, и как бегают глаза его под прикрытыми веками. — С момента моего последнего вздоха ты будешь закрывать глаза и видеть лишь моё лицо, в тонких бокалах видеть мой силуэт, а сквозь все песни слышать мой голос. Не найдётся ни одной струны, которая не звучала бы как мой стон.       — Что ты несёшь? — Амен собрал брови в злостном порыве и кольнул в спину Эвтиде сильнее, будто она говорила то, чего не могла знать о нём, но была права.       Остриё порезало загорелую кожу и струйка алой крови щекотнула липко женскую спину.       — Амен, я чувствую это, я видела сон.       — Ты шезму. Не можешь.       — Клянусь тебе, господин, видела! — Эва улыбнулась шире и слеза скатилась по её щеке. — Есть в этом мире ты и я, и никого больше. Знала, когда шла, что убьёшь меня.       — Тоже видела?       — Тоже.       Амен схватил Эву за талию и придвинул к себе ближе. Обнял. Обнимал её поистине нежно, как хотел того сам, не исполняя ничьей последней воли, но не снимал со спины хрупкой блестящего клинка, находящегося в паре сантиметров от её преспокойно бившегося сердца.       — Я не знала любви до тебя, Амен. Ни отцовской, ни материнской. Выходит, любовь — смерть? Если это и впрямь так, я готова принять её. Позволь мне испытать твою любовь, господин. Убей меня.       — Не хочу верить ничему из того, что ты сказала, Неферут. — Амен шептал ей на ухо, крепко удерживая в руке оружие. — Ты не обычная шезму.       — Нет, мой господин, я самая обыкновенная. А вот ты… — Эва рассыпалась в его объятьях. — Невероятный, — тихо протянула она, улыбаясь в крепкое плечо.       Амен терял контроль над собой, неподвластны ему были свои чувства к Эве, и даже злость и обида за совершённый обман, жажда мести и жестокости убывали в его душе, когда в грудь так жарко дышала она. Взгляд эпистата, незаметно потерянный, уловил вдали алеющий горизонт — ночь подходит к концу.       — Чего ждёшь? Сделай же это, не мучай себя ожиданием. — Эва поцеловала Амена в грудь трижды, поднимаясь выше к шее.       — Знай, Неферут, впервые убиваю шезму против своей воли.       — Я прощаю тебе своё убийство, Амен. Такова цена за любовь, что ты подарил мне. — сказала она на выдохе, и глаза её были сухими.       Эва коснулась губ Амена, сомкнув глаза в последний раз. Клинок порвал гладкую кожу, запачкал руку эпистата, целовавшего исступлённо теряющее прежние краски женское лицо.       — Бе… реги себя, госпо… дин… — сказала напоследок.       Амен бессчётные минуты сидел на полу, бережно удерживая на коленях обмякшее тело, молчал и прижимал к губам женскую голову. Смерть Эвы не принесла ему ожидаемого прилива сил, скорее наоборот. Забрала… Эвтида вселяла в Амена добродетель, ей удавалось усмирять беспощадное зверство его намерений — Эва вынуждала его чувствовать, дышать. Любить! Однако Амен этого так и не понял. И называл проявлениями слабости всё, что сулило жизнь, а не смерть.       В то же время завершив ранним утром ночной обыск хижин приезжих студентов из Гермополя, Тизиан решительно намерен был посетить Амена. Был повод. По пути подбирая слова так, чтобы не разозлить эпистата, Тизиан хотел без лишних глаз передать ему обсидиановую маску Анубиса, найденную в цветке у кровати Эвы этой ночью. Зная, как неравнодушен Амен к нововыявленной шезму, Тизиан знал, что на его плечах ответственность сообщить и о том, что Эву не застали в поселении — видать, сбежала.       — Амен? — Тизиан вошёл в спальню эпистата и замер.       Не сбежала. Не смогла. Охотник не знал, что теперь стоит сказать или сделать, заготовленные по пути клише не пригодились. Эпистат сквозь окно наблюдал за распирающим небо новым свечением и лежал в своей постели рядом с мягким изящным трупом, будто уморённый.       — Тизиан. — Амен повернул к нему голову и увидел в руках свёрток ткани. — Что это?       — Маска шезму. — Тизиан помедлил, и лицо его сделалось по-мужски страдальческим, но не от ужаса, а от осознания жертвы, которую Амен принёс сегодня своему принципу. — Эвтиды.       Цена за преданность своим постулатам была велика. Не чересчур ли?       — Оставь маску. — Амен кивнул в сторону стола. — И меня. Я наблюдаю за Сириусом.       Для её маски Аменом было уготовано место на стене со следами самых дорогих побед, однако всё быстро изменилось. Сегодняшняя ночь ярко выделила из фона всех остальных убийство этого отчаянного шезму. Прежде совершённые его рукой смерти в то утро перестали казаться эпистату трофеями. Стало неясно даже то, что делало их таковыми — сила врага, его статус или количество пролитой крови? Стена вмиг оказалась пуста. Амен яростно сорвал с неё всё, не имея памяти больше ни об одной из разбитых масок. Все — пыль. Есть только эта. И лишь она удостоена будет охранять покой Амена и иметь место в его спальне отныне. Может ли эта маска Анубиса называться трофейной пока не ясно, но будет ли она его памятью о невероятной шезму Эвтиде, что так невозможно и крепко полюбилась охотнику на черномагов? Памятью о шезму, почти заставившего Амена изменить себе? Определённо.       В круг «старших» она войти не успела, но ранила ли эпистата? Эвтида породила и безжалостно забрала с собой всё живое в нём. Глубже клинкового пореза, белее любого шрама была та рана, что Эвтида нехотя ему оставила. И не было у той раны глубины, ибо не было у той раны дна. Любой шов расползался, как назло, всякая мазь сулила быть бесполезной, если речь шла о сердце Амена.       Если и было в доме верховного эпистата место для чьей-то маски шезму, то только для её. Неясно по сей день, кто кого той ночью лишил настоящей жизни. Быть может, для Эвтиды было не смертью, а спасением не видеть, как умирает её любовь?       Все с того и до последнего дня Начала года, что были отведены богами Амену, он помнил лишь о том, какой неистовой любовью был награждён однажды. Помнил и о том, как судьба забрала её. И всякий раз, когда звезда Сириус появлялась в ночном небе, в прорезях маски Анубиса, единственной с тех пор в его доме, сверкали её тоскливые глаза.