***

Дождь стучал по крыше клиники, капли монотонно разбивались о твердое препятствие. В комнате пахло полынью, сигарным дымом и чем-то горьким — лекарством или ядом, Изуна не мог определить. Он сидел на кушетке, спиной к стене, пальцы судорожно сжимали край сиденья. Не здесь. Ему не место среди этих скрипучих полок с травами, среди этих людей, которые верили, что раны можно зашить, а душу — починить. Дверь открылась без стука и его доктор спокойно прошла в комнату, бросив на него взгляд, подмечая напряженную позу, сведенные брови и синяки под глазами. — Ты опять не спишь, - без приветствия заключила она. Голос был низким, спокойным, без упрёка. Аяме. Дверь скрипуче затворилась, отрезая их от остального мира, и Изуна впервые за сегодня взглянул на неё. Высокая, прямая, в тёмно-синем кимоно с вышитыми серебром змеями — дорогая вещь, не по статусу простого лекаря. В руках — длинная дамская трубка, дымок от неё вился вокруг её пальцев, как живой. — Не твоё дело, — сухо ответил он. Она, глубоко вздохнув, села напротив, не спеша выпуская дым. — Если бы это было не моё дело, тебя бы здесь не было. Изуна оскалился. — Меня заставили прийти. — Но остаёшься ты сам. Он резко встал, шагнул к окну, спиной к ней. Как же он ненавидел эти игры, повторяющиеся каждый раз. Девица-психиатр делала вид, что знает его. Будто видит, что его терзает, или способна понять хотя бы на тысячную долю. — Что ты хочешь? Покопаться в моей голове? Выслушать, как я скулю о погибших? — голос его дрогнул, но не от боли от ярости. — Мы все убивали. Все кого-то теряли. Бессмысленно и жестоко. Это война. — Война кончилась, — ответила она просто. — Для меня — нет. Тишина. Только дождь продолжал стучать за окном. Потом — лёгкий стук трубки о край изящной пепельницы. — Расскажи мне о Мадаре. Всё внутри него оборвалось. — Заткнись. — Он был твоим братом. — Я сказал заткнуться! Его кулак обрушился на деревянный столик рядом — щепки полетели в стороны, склянки с травами разбились, заполняя комнату горьким запахом. Аяме даже не вздрогнула. Он повернулся к ней, дыхание сбивчивое, глаза горят. — Ты думаешь, если будешь тыкать в раны, они заживут, доктор?! Она поднялась. Медленно. И звонко ударила его по лицу. Не со всей силы, но точно. Изуна замер. — Это не терапия, — сказала она, глядя прямо в его глаза. — Это реальность. Ты здесь. Я здесь. И мой стол разбит. Он дышал, как загнанный зверь. — Ты… — Я не боюсь тебя, Изуна Учиха. И твоя ярость меня не пугает. Он сжал кулаки. Но не ударил. Потому что в её глазах не было ни страха, ни жалости. Только усталое понимание. — Садись, — сказала она. — Я заварю чай. И он сел. Чай был горьким, но не таким, как воспоминания. Изуна сидел, склонившись над чашкой, но не пил — лишь наблюдал, как пар растворяется в холодном воздухе комнаты. Аяме курила, её пальцы медленно водили по краю трубки, будто вспоминая что-то. — Ты не первый, кто ломает здесь мебель, — сказала она наконец. Он не ответил. — Хотя, пожалуй, первый, кто делает это так эффектно. Уголок его губ дёрнулся — не то чтобы улыбка, но что-то близкое к ней. — Ты лечишь многих шиноби? — спросил он, намеренно глухо, чтобы скрыть любопытство. — Только особенных, тех, кто не хочет лечиться. Он посмотрел на неё. За окном дождь стихал. Изуна опустил взгляд на её руки — тонкие, но с грубыми шрамами на запястьях. Старые. Глубокие. — Ты тоже сражалась? — Нет, — она поспешно убрала руки с его поля зрения, словно случайно. — Это было уже после. Он понял. Самоубийство. Несостоявшееся, очевидно. — Почему ты жива? Она замерла. Потом рассмеялась — коротко, беззвучно. — Ты ужасный пациент. — Я не пациент. — Нет? — Она наклонилась вперёд, и в её глазах вспыхнуло что-то опасное. — Тогда скажи мне, Изуна Учиха, почему ты до сих пор не убил себя? Он вскипел — но не от злости. От признания. — Обещание, — вырвалось у него прежде, чем он осознал. — Кому? — Брату. Мадара. Его тень висела между ними, незримая, но осязаемая. На самом деле его тень висела между Изуной и вообще кем угодно другим. Аяме откинулась назад, её лицо снова стало непроницаемым. — Он хотел, чтобы ты жил? — Он хотел, чтобы я помог построить этот проклятый мир. — И ты помог. — И что? — его голос сорвался. — Деревня стоит. Мир есть. А я… Он не договорил. Аяме наблюдала за ним, как врач наблюдает за открытой раной. — А ты не знаешь, что делать дальше. В глубине души он ненавидел её за то, что она видела. — Ты думаешь, если будешь копаться в этом, я смогу начать спокойно спать по ночам? — Нет, — она потушила трубку. — Но, возможно, хотя бы перестанешь ломать мою мебель. Он хмыкнул. Почти смех. Она встала, подошла к полке, взяла склянку с тёмной жидкостью. — Настойка. Для сна. — Я не буду это пить. — Знаю, — она поставила склянку перед ним. — Но предложить должна. Он посмотрел на неё. — Почему ты так упорствуешь? Она замерла. Потом, очень тихо произнесла: — Потому что кто-то когда-то упорствовал ради меня. Изуна не ответил. Но когда она вышла, склянка исчезла у него в рукаве. *** Прошло три недели. Три недели их странных, острых сеансов — где слова резали больнее кунаев, а тишина между ними временами была густой, как дым от её извечно смолящей трубки. Сегодня Аяме сменила тактику, решив попробовать другой подход, раз разговоры не помогали. — Сними рубашку. Изуна, сидевший у окна с видом на тренировочные площадки Учиха, медленно повернул голову. — Что? Она уже стояла у низкого столика, где разложила склянки с маслами — тёмными, янтарными, пахнущими ладаном и чем-то древесным. — Ты весь скован. Даже сейчас, — она сделала ленивый жест в его сторону, — Твои плечи напряжены, как будто ты ждёшь удара. Это вредно. Лечебный массаж поможет тебе расслабиться и заснуть вечером станет легче. Он усмехнулся: — Я всегда жду удара. — Тогда тем более, тебе это нужно. Она не смотрела на него, занятая смешиванием масел, но её голос звучал непререкаемо. Изуна колебался. Снять одежду — значит обнажить шрамы. Не только те, что остались от битв, но и те, что оставило время. И одиночество. — Если боишься, можешь остаться в ней, — сказала она, и в её тоне не было насмешки, только вызов. Он встал. Резко. — Не говори глупостей. Медленно, с преувеличенной небрежностью, он расстегнул хаори, затем — чёрную рубашку под ним. Сбросил их на спинку стула. Аяме не отреагировала, лишь кивнула своим мыслям. — Ложись. Он лёг на низкую кушетку лицом вниз, уткнувшись в сложенные руки. Напряжённый, как хищник перед прыжком. Первое прикосновение её пальцев к его спине заставило его вздрогнуть. — Расслабься, — её голос был низким, ровным, но в нём слышалось лёгкое раздражение. — Я расслаблен. — Врешь. Она налила масло в ладони, разогрела его и снова коснулась его кожи. Тёплое прикосновение. Слишком тёплое. Её пальцы начали движение — медленные, уверенные — вдоль его позвоночника, затем вверх, к плечам. Давление было точным, там, где надо, будто она читала его мышцы, как карту. — Здесь, — она нажала особенно сильно между лопаток, и он застонал, не от боли, а от неожиданного облегчения. — Ты копил это годами, — прошептала она, и её пальцы углубились в узлы напряжения. Он не ответил. Не мог. Её руки скользили ниже, к пояснице, затем обратно вверх, по бокам, едва касаясь рёбер. Изуна почувствовал это. Изменение. Тепло, разливающееся не только там, где она касалась. Он закрыл глаза, стиснул зубы. Нет. Но тело не слушалось. Аяме заметила. Конечно, заметила. Её пальцы замерли на мгновение — не отстраняясь, но и не продолжая. Затем... Она продолжила. Так же медленно, так же профессионально — будто ничего не произошло. Но теперь каждое её прикосновение жгло. Он не дышал, боясь, что всё в нём выдаст то, что он чувствовал. — Перевернись, — сказала она наконец, и её голос был таким же ровным, как и в начале. Изуна не шевельнулся. — Нет. — Ты хочешь, чтобы я не закончила? Он резко перевернулся, встречая её взгляд своим, горящим вызовом. Аяме не отступила. Её глаза скользнули вниз, на его живот, на то, что было ниже... И снова поднялись к его лицу. Никакой оценки. Только лёгкая тень чего-то... понимающего. Она вновь налила масло в ладони. — Руки, — приказала она. Он протянул, и её пальцы обхватили его запястья, начали разминать — жёстко, почти болезненно. Он стиснул зубы, но не отдернул руку. — Ты злишься, — констатировала она. — Нет. — Злишься. На себя. За это, — её взгляд снова скользнул вниз, на мгновение. Изуна рванулся, схватил её за запястье. — Прекрати. Она не испугалась. — Ты прекрати. Они замерли — дыхание учащённое, тела в сантиметрах друг от друга. Потом... Она высвободилась. — Сеанс окончен. Изуна не двинулся. Аяме повернулась, начала убирать масла. — В следующий раз, — сказала она, не глядя на него, — Подумай, прежде чем приходить. Он вскочил, схватил свою рубашку, не одеваясь, вышел хлопнув дверью. Но не ушёл. Стоял за дверью, слушая, как она моет руки. Чувствуя её запах на своей коже. Зная, что вернётся. *** Он не спал. Тени в его комнате казались гуще обычного, будто сама тьма сжимала его в объятиях. Каждый раз, закрывая глаза, он чувствовал её пальцы на своей коже — горячие, уверенные, невозмутимые. А ещё — стыд. Не за эрекцию, нет. За то, что она заметила. За то, что он не смог это контролировать. За то, что ему было плевать на контроль, когда её руки касались его. Изуна встал, подошёл к окну. Коноха спала — тихая, мирная, такая, какую мечтал видеть Мадара. "Мы построили это, брат." Но почему тогда он чувствовал себя чужим среди этих улиц? Почему единственное место, куда его тянуло, была та проклятая клиника на отшибе, куда посылали только конченых психов и... его, когда другие доктора не смогли справиться? Он глубоко вздохнул, а потом схватив скинутую одежду, покинул дом. Без мыслей, без плана, просто не мог оставаться в этих четырёх стенах, где воздух казался слишком густым, а воспоминания — слишком живыми. Её дом был небольшим, стоял на окраине, в тихом переулке. В окне виднелся слабый свет. Она не спала. Изуна постучал — один раз, резко. Долгая пауза. Потом шаги... дверь открылась. Аяме стояла на пороге — без кимоно, без профессиональной маски. Простая хлопковая рубашка до бёдер, волосы, собранные в небрежный хвост, босые ноги. Она не удивилась. — Сейчас ночь, — сказала она просто. — Я знаю. — Я не работаю по ночам. — Я не за лечением. Они смотрели друг на друга, потом она вздохнула и отступила, пропуская его внутрь. Её дом пах иначе, чем клиника — не травами и лекарствами, а древом, ладаном и чем-то сладким. Маленький стол, низкий диван, книги, разложенные везде, где было место... Её любимая трубка дымилась на небольшой подставке специально под неё. — Садись, — сказала она, направляясь к крошечной кухне. — Я приготовлю чай. Он сел, но не расслабился — его глаза скользили по каждой детали, ловили каждое её движение. Дома она казалась другой. Без своего врачебного вида, без защитной холодности — просто женщина, стоящая у плиты, помешивающая чай деревянной ложкой. — Ты часто принимаешь гостей ночью? — спросил он, намеренно грубо. Аяме не обернулась. — Ты мой первый. Он замер. Потом рассмеялся — коротко, беззвучно. — Врать не надо. — Я не вру. Она принесла чашку, поставила перед ним. — Остальные приходят днём, в клинику. И называют это "сеансами". Изуна взял чашку, но не пил — просто согревал руки. — Почему ты пустила меня? Она села напротив, поджав под себя ноги. — Потому что ты, очевидно, опять не спал. — Как ты...? — Тени под глазами. Дрожь в пальцах. — она прищурилась. — И ты до сих пор пахнешь моим маслом. Он стиснул чашку. — Я помыл... — Недостаточно. Они пили чай в тишине, она снова курила. — Каким он был? — спросила она вдруг. — Кто? — Твой брат. Изуна замолчал. Потом, очень тихо произнес: — Сильным. — Сильнее тебя? — Да. — Но ты выжил. — Это не делает меня сильным. — Нет, — она поставила чашку. — Это делает тебя другим. Он поднял на неё взгляд. — Ты не знаешь, о чём говоришь. — Знаю, — её голос не дрогнул. — Я тоже осталась, когда все остальные ушли. Их взгляды встретились. Впервые — без масок, без ролей. Просто двое потерянных. Тишина в маленькой квартире Аяме давила на барабанные перепонки. Изуна отвел взгляд, погружаясь в свои мысли... в свое болото, которое эта женщина вновь разбередила своей неуместной откровенностью. — Ты дрожишь, — вырвал из мыслей голос Аяме и Изуна вдруг понял, что она уже какое-то время стоит перед ним, почти вплотную, изучая цепким взглядом. Он не ответил. — Ложись. Его взгляд впился в нее. — Не надо. — Ложись, - снова повторила она. Она не повышала голос, но в ее тоне была сталь. - Сделаю тебе массаж. Станет легче, если не будешь мешать мне закончить, как полагается. Изуна медленно стянул рубаху и лег на живот, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла ею — сигаретным дымом, травами, чем-то неуловимо женственным. Первое прикосновение ее пальцев к его спине заставило его вздрогнуть. — Расслабься, — прошептала она, но он не мог. Каждое ее движение было мукой и наслаждением. Она знала его тело лучше, чем он сам — находила каждую зажатую мышцу, каждый узел напряжения. — Здесь, — ее пальцы впились между лопаток, и он застонал, чувствуя, как боль растворяется в тепле. Изуна стиснул зубы. Ее руки скользили ниже, к пояснице, разминая мышцы, которые дрожали под ее пальцами. Потом... Ее губы коснулись его кожи. Легко. Мимоходом. Он замер. — Аяме... — Молчи, Учиха. Второй поцелуй... ниже. Третий... еще ниже. Ее пальцы впились в его бедра, раздвигая их. Он резко перевернулся, схватив ее за запястья. — Ты что делаешь? Ее глаза горели в полумраке. — То, чего ты хочешь. — Я не... — Лжешь. Она высвободилась, ее руки скользнули вниз, под резинку штанов, обхватывая его член, сначала осторожно, почти нерешительно, как будто проверяя границы. Но уже через мгновение ее прикосновение стало уверенным, твердым, совершенно не оставляющим места для сомнений. Изуна закинул голову, впиваясь взглядом в потолок. Его дыхание стало прерывистым, губы плотно сжались. Он не хотел издавать ни звука — не хотел давать ей эту власть. Но тело предавало его с каждым умелым движением девичьей ладошки. Она смотрела на него — на его напряженное лицо, на закушенные губы, на то, как его мышцы дрожали от сдерживания. — Посмотри на меня, — сказала она тихо. Он не хотел. Но когда ее пальцы сжались чуть сильнее, его взгляд сам упал на нее. Аяме в полумраке казалась совсем другой. Ее обычная холодная собранность растаяла. Волосы, выбившиеся из небрежного хвоста, падали на лицо. Губы — чуть приоткрытые от частого дыхания. Глаза — темные, глубокие, слишком понимающие... и самое страшное — в них не было ни жалости, ни торжества. Только тихое, почти печальное признание. — Ты не должен терпеть это один, — прошептала она. Ее рука двигалась медленно, но неумолимо. Каждое движение было точным, будто она изучала его — каждую реакцию, каждый вздох, каждый непроизвольный толчок бедер навстречу ее пальцам. Он ненавидел себя за то, как его тело отзывалось. Ненавидел ее за то, что она видела его таким — раздавленным, слабым, нуждающимся. Но больше всего ненавидел то, что не мог остановиться. — Аяме... — его голос звучал хрипло, почти умоляюще, хотя он сам не понимал, о чем просит. Она наклонилась, ее губы коснулись его уха. — Отпусти себя, — прошептала она. И он сдался. Его тело напряглось, пальцы впились в диван, и он кончил, зажмурившись, как будто пытаясь спрятаться от ее взгляда. Только их тяжелое дыхание нарушало повисшую тишину. Потом она отстранилась, вытерла руку о салфетку со стола, не смущаясь, не торопясь. — Теперь твоя очередь, сделать что-то для меня, — сказала она просто. Изуна нахмурился. — Что? — Просто обними меня. Она легла рядом, прижалась к нему, как будто это было самой естественной вещью на свете. Он замер, не зная, что делать. — Я не... — Просто обними, — повторила она, закрывая глаза. И он подчинился. Его руки обвили ее, притянули ближе. Она вздохнула, ее тело расслабилось — совершенно, полностью, как будто впервые за долгие годы. Изуна смотрел на нее — на ее спокойное лицо, на расслабленные губы, на тихое дыхание. Она заснула. А он... Он не спал. Но и впервые за долгое время не думал о Мадаре. Не думал ни о чем. Просто держал ее. *** Утро застало их разделенными. Аяме сидела у окна, курила, наблюдая, как первые лучи солнца окрашивают его кожу в золото. А он в ответ смотрел на неё, изучая взглядом чуть покачивающуюся ножку, с аккуратными ноготками. — Это не повторится, — сказала она. Изуна не ответил. Они оба знали — это ложь.