I

      Каждый раз, когда я прохожу мимо обветшалого пятиэтажного дома, где я провел детство и вырос, меня бросает в неприятный холод.       Наполненный лесным воздухом поселок хранит в себе историю за каждым углом, в каждом заброшенном ларьке, под каждой покосившейся лавкой с облупленной синей или зеленой краской.       Здесь пахнет старостью. Многолетняя пыль собирается на тротуарах, скатываясь в толстые комки, похожие на пух тополей, только грязного серого цвета. Песок хрустит под ногами. Тяжелые плиты вместо асфальта с торчащими железками.       Здесь пахнет смертью и еловыми ветками, брошенными на дорогу. Их начало у двери второго подъезда. Ветви тянутся по асфальту, осыпаются зеленые иголки и прилипают к подошве разношенных сандалей. Пожилая женщина, выходящая из подъезда, скорбно протягивает конфеты в шуршащей обертке. Что-то говорит, но я не понимаю, что. Слишком мал и неразумен.       Я знаю заранее, что эти конфеты в шуршащей блестящей обертке невкусные. Пластиковый шоколад с желейной, липкой, приторно-сладкой начинкой, которая прилипнет к зубам. Я все равно ее ем, и начинка прилипает к небу, к деснам, приклеивается на места выпавших пломб. Я иду по еловым следам, смотрю под ноги, наступаю на ветки и еложу языком по рту, слизывая сахарную начинку. Натыкаюсь на качающийся клык, день другой и выпадет.       Я знаю, что нельзя ничего брать у незнакомых людей. Тем более — есть. Но сладкий пластиковый сахар кусками растворяется на языке, першит в горле. Шоколад горчит. Смятый фантик лежит в хранилище других оберток — в правом кармане. В левом места нет. Много пространства заняли упаковка из-под кислого мармелада и сопливый, склеившийся недели назад носовой платок.       Я стою около жёлтой урны. Ее покрасили этой весной, но краска уже слезает. Я зачем-то топчусь около нее, затем опускаюсь на корточки и всматриваюсь. На нее приклеены наклейки из жвачки «Турбо». Редкостная гадость, эта «турбо». Жесткая и несладкая. Но когда-то мы хотели обклеить всю желтую урну этими машинами. Поэтому бегали в ближайший ларек за углом, покупали несколько штук за рубль, давились ими и клеили наклейки. Наклейки, на всеобщее удивление, держались долго, невзирая на непогоду. Я смотрю на них, касаюсь пальцем, будто это заставит их держаться на клее прочнее. Через год их закрасят.       Внезапный гость заставляет отвлечься и встать. Девочка с листовками около меня — моя ровесница. Платье колокольчиком, тоненькие ножки. Темные волосы, собранные в два хвостика и длинная челка, закрывающая брови. Там, где кончается платье, в глаза бросаются две коленки. Коленки-шарниры, аномально огромные для ног-спичек. Такие же круглые локти. Под большими карими глазами детские синяки-полукруги. Тонкая кожа. Наивный взгляд. Девочка-полумесяц. Костлявая и бледная.       Она была не одна. Ее кто-то сопровождал, стоя поодаль. Странная женщина, обтекающий бесформенный силуэт. Воспитательница, няня или мать. С детьми или без не помню, потому что из-под земли появляется другая женщина. Не воспитательница, не соседка, не няня. Моя мама. Она хватает меня за плечо и уводит в подъезд.       И пока мама объясняет мне, почему ни в коем случае нельзя говорить с незнакомцами, она произносит два странных слова. «Свидетели Иеговы».       Я ничего не понимаю. Но очень сильно пугаюсь.       Днями позже мама говорит с соседкой с первого этажа. Сын соседки — совсем взрослый, вот-вот закончит школу. К ним тоже кто-то однажды приходил.       Я слышу два слова: «ювенальная юстиция». Я не знал, кто это, но от этих слов меня почему-то бросало в дрожь. Я не понимал, почему тетя в строгом костюме может явиться в чужую квартиру. Почему она требует, чтобы в фруктовой корзине всегда лежало десять яблок. Почему она злится, если яблок меньше.       Не понимаю, почему мама велит мне держать язык за зубами. Но я и молчу. Много-много лет.       Я иду по дороге мимо своего бесконечного дома. Четыре подъезда. Каждый — целый мир. В каждом — отдельный народ, нация. У каждого — своя мировая история, свои империи, свои династии. У каждого свой сад. Свои цветы. Свои деревья. От подъезда до подъезда словно путешествие в соседнюю страну. Обойти дом вокруг — кругосветка.       Сворачиваю на протоптанную жителями тропинку. Камешки и пыль попадают в сандали. Я босиком. Мама не дает надеть носки, говорит, запачкаю. Она права. Я каждый вечер, возвращаясь домой, мою ноги в белой ванне, которую молчаливый папа предварительно каждый вечер драит хлоркой. Смотрю, как от моих ног в слив стекают коричневые песочные струйки.       Но целыми днями под моими ступнями — камни и песок. Забивается под ногти, царапает пятки. Я — великий исследователь, преодолеваю смертельную тропу в неизвестности. Смело иду, невзирая на ловкие жгучие листья крапивы, тянущиеся к моим лодыжкам. Иду и терплю впивающийся в ступни мусор. Я иду по тропинке и смотрю себе под ноги. Останавливаюсь, когда глаза видят тонкий грязный шприц. У иглы осталась темная, почти что черная кровь. Оранжевый колпачок разбит. Я чувствую в очередной раз, как сердце падает, ударяется о солнечное сплетение и болезненно встает обратно. Я представляю, как короткая иголка случайно впивается в мой оголенный большой палец на ноге. Входит глубоко и больно. Представляю, как я ее вытаскиваю и на следующий день умираю от СПИДа.       Поэтому я смотрю под ноги. Не замечаю, как моего лба касается еловая ветка. Щекочет мою голову или ласкает, нежно гладит. Ее иглы пока никого в поселке не убивали.       Тяжесть в груди. Но воздух свежий и чистый. Единственная оживленная дорога вблизи — двухполосная, окруженная деревьями. Пустая. Редкая фура проезжает мимо, гудя мотором. Я слышу его даже на расстоянии. Я чувствую как дрожит под ногами земля. Вижу, как разбегается водяная рябь в грязной луже за углом дома. Вечная лужа, которая никогда не высыхает. В ее отражении на черном небе плывут коричневые перистые облака.       Я смотрю налево. От запертого подвала меня отделяет густой, непроглядный куст черноплодки, высокий клен и тропинка, по которой я стараюсь никогда не ходить. Подвал всегда был заперт. Я ни разу не видел, чтобы замок когда-то был снят. Но я точно знаю, что в том подвале живет мужчина. Маньяк. Извращенец. Убийца. Его жертвы — такие как я.       Он никогда не вылезает оттуда, но все о нем знают. Он ловит таких как я, стрижет налысо, и оставляет у себя для своих злодеяний. О его поступках родители рассказывают своим детям. Зачастую во всех красках. Этот человек известен на всю округу, и все знают, что он живет в подвале нашего дома. Прямо под моим подъездом. Может быть, прямо под моей комнатой. Но я никогда не спрашивал, почему его оттуда не выгонят. Почему его не поймают и не увезут в тюрьму.       Чтобы не попасться ему в лапы было достаточно не спускаться по лестнице к ржавой двери. Я и не спускаюсь. Однажды уронил туда красный мяч — с тех пор он там так и лежит.       Навстречу ковыляет сосед с последнего этажа. Его я боюсь не меньше маньяка из подвала.       Хромой пьяница не обращает на меня внимания. Он живёт свою бессмертную хромую жизнь, пропахшую спиртом. Его путь от нашего дома до главной площади поселка — путь без воды через Сахару. Попадание магнитным ключом по замку — олимпийская медаль. Подъем с первого на пятый этаж — полет в космос на птичьих крыльях.       Я думаю, что у него вместо ноги — деревянный протез. Я так решил, потому что она у него не разгибается.       Я ухожу подальше, дожидаясь, пока он скроется из виду. Жду, пока он уйдет. Жду, пока шаги затихнут. Жду, пока не опустится привычная тишина.       Под балконом я нашел коробку котят. Их там было шесть или, может, семь. Я поил их из пипетки тёплым молоком. Каждого по очереди. Я что-то чувствовал. Что-то теплое, нежное. Оно не било по ребрам. Не сжимало легкие в невозможности сделать вдох. Я устроил в холодной коробке котятам лежанку и ждал, пока вернется их мама.       Из третьего подъезда, окруженного сливовыми деревьями, с которых строго-настрого запрещалось есть сливы, выходит старуха. Синяя куртка, седые короткие волосы. Она забирает коробку прямо из моих рук и говорит, что отнесет котят в лес.       Мне говорят, что она понесла их лесничему, который жил в глубине среди густых деревьев. Я почему-то знаю и верю, что он там и правда живет в маленькой избушке. Живет, не высовывается, никто его не видит, и за котятами он присмотрит. Потому что он, в отличие от маньяка в подвале нашего дома, добрый.       Только у старухи была с собой лопата.       Вскоре старуха чем-то заболела и ей ампутировали обе ноги. С тех пор из дома она не выходила. Когда я слышу эту историю, я вспоминаю о коробке с котятами, о лопате, и представляю старческие культи. Меня тошнит.       Меня постоянно тошнит.       Я прохожу мимо старой пятиэтажки, в которой провел свое детство, в которой вырос.       Моя мама — ученый. Однажды, утомившись от бесконечной работы над диссертацией, она выходит во двор подметать.       Я спрашиваю у нее: «Ты теперь дворник?».       Через несколько лет она оставляет науку.       Теперь дом уменьшился вдвое.       Дорога сузилась.       Слой пыли увеличился. Мама оставила науку и больше не выходит подметать в перерывах между тяжелой работой.       Запах хвои доносится от чернеющего елового леса. Я вновь смотрю из окна сквозь плотную крону клена, вдаль. В черное беззвездное небо. В густой опасный лес, где среди нечисти и хтони живет лесничий с котятами.       Со скамеек на меня больше не смотрят водянистые глаза, испещренные миллиардом морщинок. Я не вижу отросших седых корней. Не вижу узорчатых платков. Я не боюсь, что меня обругают. Я не чувствую запаха старости. Этот запах осел на тротуарах, впитался в землю, которой принадлежат тела его владельцев.       Ветки деревьев бьются о стекло, будто худосочные пальцы. Зовут меня на улицу.       Лестничный пролет страшен. Еще страшнее — первый этаж. Я до сих пор жду, что из-за двери, из темноты, на меня кто-то выпрыгнет. Во снах на меня постоянно кто-то оттуда выпрыгивал.       Главное — бежать и не думать. Сквозь темноту до кнопки. Раздается короткая мелодия, я выбегаю на улицу, заросшую зеленью. Под ногами еловые ветки. Пахнет хвоей. Пахнет детством.