Часть 1

Гроза отшумит и станет легче дышать. Но это завтра. Пока в моих лёгких дым. Flёur — Это будет моим ответом Не любит ведьма жары и духоты — тесно ей становится, душит её зной полуденный, так и манит пойти в лес, забрести, заблудиться средь больших стволов, укрыться под раскинувшимися кронами деревьев лесных, упасть на траву — мягкую, прохладную… «В землю врастёшь», — говорила мама. Не верила ей Го́рица, покуда сама не увидела уснувшую крепким сном, укрытую землёй и мхом девицу, врастающую в корни дуба могучего. — Ведьма, а ведьма. Приворожи мне Ждана. Мочи нет уже ждать его. Вздыхает Горица. Всё-то девки спешат замуж выскочить, насмотреться на своих красавцев не могут. Обождали бы, глядишь, и за спокойного сына кузнеца бы вышли, нежели первого красавца да развратника выбирать. Не у всяких однако ж терпенья в достатке. Вот и Милана уж с весны докучает. Хорошая девка, круглолицая, справная, родителями любимая. Да что толку-то? — Ступай прочь. Не буду тебе привораживать дурачка. — А кого будешь? Умного? — смеётся девка. На ведьму голубыми глазищами смотрит, пока солнышко ласкает её светлые косы. Чем не хороша? Да вот не знает себе цены и бегает за всякими… Жданами. — Молчишь? — насупилась Милана, и не оборачиваясь чувствует Горица. — Пойду к хозяину лесному тогда! Он, я слышала, за каплю крови всё, что ни пожелашь, сделает. Вздрагивает Горица против воли, да плечами тут же ведёт, будто от мошки отмахивается. Глупая девка, да отваги ей не занимать. — Коль жизнь не дорога, так ступай. Вся кровь твоя — что полкапли ему. — Девица хмурится, как будто верит, однако ж знает ведьма — от идеи своей ещё не отступила. — Вот ещё. Про него всё сказки нам баяли, Горя, а ты и веришь, — Милана смеётся звонко. — А ведьмой ещё зовёшься. Ни единому слову её не верит Горица — про сказки разве что. Так то и она думает. Возвращается ведьма к заботам своим обычным, да чудится ей всё, будто смотрит за неё кто-то. Оглядывается Горица — только грач чёрный на бане сидит, головой по сторонам вертит. И чего ему надобно? Недолго ведьме одной оставаться приходится. Едва управляется с посудой, её уж со двора кличут. По голосу понятно, что Тихомир, кузнеца сын. Силён он — даром, что кузнец, высок, волосы русые по плечи лентой собирает, чтоб работе не мешали. К Горе ходит почти как домой к себе, хотя скорее уж на работу: то травы свежей козе её принесёт, то дров нарубит, то с охоты дичью какой делится. Смотрит в глаза ведьмины заискивающе, преданно, что тот пёс. Не хочет Горя ему жизнь портить. Вот и теперь травы молодой, зелёной охапку несёт. Благодарит его ведьма, мазь от царапин да синяков братьям да сёстрам его передаёт. — Не люб я тебе? — исподлобья кузнец молодой на ведьму смотрит. Горица вздыхает, ласточка одинокая под крышей дома чирикает что-то. И чего он опять начинает? Ясно ведь уже всё объясняла. — Не люб, Тихомир. Да и я тебе не пара. Думаешь, простят за то, что с ведьмой свяжешься? — Горица щурится от ярких слепящих лучей, ладонь ко лбу козырьком прикладывает, чтоб разглядеть голубоглазого молодца. — А и пусть говорят, что хотят, — он машет рукой в сторону деревни. Горица фыркает. Уж ходили к ней свататься и раньше такие вот молодые да добрые, вот только не выдерживают — ни неодобрения деревни, ни жизни её ведьмовской. Кому ж по нраву будет, что жена будущая днями за травками пропадает, а по ночам волком обращается да по лесу бегает? — Нет, Тихомир, — она качает головой. — Не я суженая твоя. Присмотрись к другой девке, а меня оставь. Не сладим мы с тобой. Тихомир топчется на пороге, подёргивает плечами, да не смеет с ведьмой спорить, тем более с Горицей — слова плохого никто от неё не слышал. Пусть и говорит неласково, однако ж к чёрту на кулижки не посылает. — Кто ж тогда моя? — А хоть и Милана, — с готовностью отвечает ведьма. — Девка толковая, пусть и горячится. А то, может, и хорошо, что горячая такая, — Горица подмигивает Тихомиру, следя за тем, как тот краснеет от намёков ведьмы. — Ой ли, она ж меня ещё мальчишкой палкой гоняла. — Боишься, что опять побьёт? Вот тебе и мо́лодец, — ведьма заливается смехом, пока жених безневестный что-то бормочет, да поворачивает обратно в деревню. Кузнец ведь тоже не абы какой человек, без него в деревне обойтись нельзя. Те девки, что посмекалистей, поглядывают на него, глазками подмигивают, рядом кружатся, а ему что в лоб, что по лбу. К ней вот всё таскается. Вечереет. Горица всматривается в освещаемые последними солнечными лучами деревья, вдыхает глубоко зелень весеннюю — яркую, свежую, полную сил. После Купальска уже не то будет — начнёт выдыхаться лес, корни будут уходить глубже, зайцы прятаться укромнее, волки да лисы охотиться осторожнее. Будет засушливо, так и леший побаловать с людьми может. Вот только людям дорогой ценой такие игры выйти могут, коль без должного уважения в лес сунутся. Леший ни добра, ни зла не ведает, лишь по заслугам воздаёт. Загнав козу в сарай да подоив её, распускает ведьма косу свою, платье верхнее дома оставляет. В одной сорочке за угол заходит, чтоб не увидел никто из сельчан: хоть и знают, что ведьма она, однако негоже народу силы показывать. Гладит ласково кинжал, матушкой подаренный, в землю вонзает, набрасывает на себя шкуру волчью, да прыгает кувырком через нож. К лесу бежит уже не о двух ногах, но о четырёх лапах. Молчит сегодня лес. Таится древний, будто беду какую предчувствует али Лихо ждёт. Бежит Горица по лесу, нагоняет играющую стаю, мчится с ними наперегонки. Чувствуют волки, лес весь чувствует ведьму — не обидит её никто и не тронет. По законам извечным да справедливым она с ними дело имеет. Однако ж и волки нет-нет, да и взвизгнут что-то, переглянутся меж собой. То ли спешат укрыться от чего, то ли ведьме средь стаи не рады. Воет Горица тоже — громко, уверенно, — благодарит за приветливость и сворачивает в другую сторону. Не нравится ей это, ох не нравится. Лес перед ней сгущается — давно не бывало такого. Даже перед топью лишь ветви осторожно её останавливали, чтоб не спешила и не пропала зря. Теперь же и ветки, и травы высокие хлещут её по лицу до боли, спотыкается она немеренно на каждом шагу. Злится Горица. Против неё что ли вздумал лес идти? Назло туда бежит, куда путь перекрывается. Вой волчий, тревожный, последний за эту ночь, далеко позади раздаётся и забывается. Всё смолкает. Замедляется и ведьма. В лесу совсем уж темно становится, только глазами — не своими — волчьими — видит Горица опушку в двух шагах. Видит да замирает. Посередь опушки волк. Мало ли волков встречала Горица, по лесам с малых лет бегая, а таких ещё не видывала. Больше он её раза в два, шерсть его ночи чернее, глаза огнём папоротникова цвета горят, да тень рогов на голове — не волчьих вовсе. Ничего понять не успевает, как спохватывается: заметил её зверь. Прищуривает он глаза свои, встаёт на четыре лапы, и слышит ведьма шум неясный. Говорит с ней зверь что ли? Да только тут же бросается он в сторону её. Взвизгивает невольно Горица, поворачивает обратно и мчится к выходу из леса. Оглянуться не смеет — время только потеряет, — да и слышит она его слухом волчьим, да шёпотом листвы. Едва слышно ступает зверь, мягко, да быстро. Только слышит Горица, как зубы его рядом с хвостом её клацают. Деревья перед ней снова расступаются, расчищают дорогу, зверя за её спиной напрасно пытаясь остановить. Понимает всё это ведьма, потому не смеет даже подумать обернуться. И без того много побегала сегодня — того и гляди выдохнется, а это смерти подобно. Слышит ведьма и рычание нарастающее: злится зверь, что лес ей помогает, да сделать ничего не может. — Пока, — едва понятное, отрывистое, злое слышится Горице за шумом сердца. Пока не может? Перехватывает дух у ведьмы, лапы — ноги-руки — тяжестью наливаются, воздуха всё меньше, однако ж последний рывок делает — уж и тропка к дому её виднеется. Лес позади неё гудит, вороны каркают, волк взвывает где-то на той стороне. Трясёт головой Горица, воздух рывками глотает, по прямой полянке домой — не бежит — летит. Сильнее лишь гудит лес за спиной её, да ветер, друг и брат, подхватывает её, облегчает собственную ношу, над кинжалом переворачивает и летит себе дальше. Себя не помня подхватывает Горица кинжал, поворачивает обратно к двери, глазами встречается со зверем лесным. Ярче глаза его загораются. Взлетает по ступеням ведьма, смотрит победившей и — трёх шагов не хватает волку — захлопывает дверь перед ним. — Не зайдёшь без приглашения, — шепчет обессилевшая ведьма, выдыхая горячий воздух да к двери прижимаясь, по щекам красным сама себя хлопает да дверь на засов запирает. Отступает вглубь дома, слыша сердце своё да вслушиваясь в рычание на пороге. Плещет себе в лицо водой холодной, пот липкий смывая, да так мокрая и лезет на печь под одеяло. — Зачем пожаловал? — шепчет чуть слышно, в дрёму проваливаясь. Лишь глаза горящие, в окне мелькнувшие, увидеть успевает, да берёт сон своё. *** Думает Горица, что уж давно позабыла, что такое страх, да только ворочается что-то внутри. Неделя к концу подходит, а ведьма всё носу в лес не кажет. Чувствует она, что лес зовёт её, ждёт, да только знает она, что ожидает её и зверь. Пока травы сушит, да от хвори мелкой лечит, всё кажется, будто и не случалось ничего ночью той злополучной. Только ходить пару дней непросто было — то и дело хотелось на руки-ноги опереться, что на лапы встать. Когда по пути из леса к ней заглядывает Тихомир и щедро отдаёт одного из самых жирных зайцев, Горица не удерживается от вопросов. — А что, всё так же лес благоволит твой охоте? — она откладывает тушку в сторону, греет чай гостю. — Ещё бы, — довольно Тихомир улыбается, да поглядывает на хозяйку дома. — С чего бы ему меняться? — Ведьма лишь ведёт плечами, мол, не знаю. — И зверей никаких чудных не приметил? Чай у ведьмы всегда самый вкусный — всякий это знает, да только рецептами она делиться не спешит, а получить его как угощение далеко не каждому удаётся. Тихомир поднимает кружку, вдыхает горячий, лесной — по-другому и не сказать — пар, да плечами пожимает. — Не видал никого. — Он с волнением вдруг смотрит на ведьму. — А что, чудовище какое появилось? Так мы его с мужиками… — Нет! — кричит вдруг Горица, едва не роняя кружку, да поправляется сразу. — Нет никого опасного в лесу. Это я так, вдруг и ты в сказки поверил. Фыркает Тихомир, да не стремится ведьму расспрашивать, чай в два глотка допивает. Меньше знаешь — крепче спишь. — Ну, Горя, спасибо за чай, пора и честь знать. — И тебе не хворать, Тихомир, — улыбается с порога ведьма и возвращается в дом, принимаясь за заячьи тушки. Добыча у кузнеца чудо хороша, нечасто он ходит — всё в кузнице с отцом пропадает, — однако ж без дичи не возвращается ни разу. До вечера Горица всё крутит в своей голове слова Тихомировы, да мысли собственные. Решает она пораньше лечь, а на заре в лес наведаться. Каким чудовищем бы зверь ни был — на рассвете будет слабее всего. Едва яблоко солнечное успевает отправить поперёд себя первые лучи, Горица уже подходит к лесу. Радуется он возвращению ведьмы: ветви ласково гладят по плечам и спине, дорогу впереди расстилают, вороны тише каркают, позволяя певчим щебетать радость, несколько зверей взглядами приветствуют. И выдохнуть бы Горице, да чувствует она, что здесь ещё есть зверь тот. Год живёт ведьма в деревне, да ни разу о хозяине лесном не слышала историй никаких. Давно, значит, не появлялся никакой хозяин в лесу, видать, тяжёлый год деревню ожидает. Однако же слабо чувствует его присутствие ведьма — не вошёл он ещё в полную силу. А и войдёт ли? Поджимает губы Горица. Мама говорила, что хозяева лесные да ведьмы помогают друг другу, вот только не говорила, что делать, если в первую же встречу ведьма едва смерти избежать смогла от его пасти. — Боишься? — Слышит она чуть различимое рычание в своей голове, встряхивает волосами. — Чего же? Слаб ты ещё. Едва ли полсилы имеешь, — знает Горица о чём говорит, да только не видит зверя. Рычит он на её слова, только знает, что ведьма правду в слова облекает. — А чего же рычать? Я к тебе по собственной воле да с добрыми намерениями, — ведьма прищуривается и улавливает, наконец, глазами травяными волка у сваленного дерева лежащего, подходит ближе. — Знаю я, что силы лес у людей берёт, да только тебя ещё никто не признал, потому и не спешат дары нести. Волк фырчит, смотрит, глаз не отводя, но с места не двигается. Присаживается ведьма напротив него, предложение делает. — По делу пришла. Я тебе крови своей даю, чтоб до трети в силу вошёл, а ты людей за добро не трогаешь. Порыкивает волк, отголоски слов слышит ведьма в голове, только прислушиваться не желает. — Без ваших штучек нечистых. Имя своё назови, да скрепим уговор. Зубы скалит волк, да только Горица плечами пожимает, встаёт. — Не желаешь, так и лежи. Только вот люди сюда не забредают, а лес, — не закончила ведьма предложение, только листья согласно с ней пошептались над головой. Переступает она босыми ногами, да поворачивается спиной к волку. — Лесьяр, — рычит зверь в голове её, а ведьма улыбается миг, прежде чем повернуться. — Ну вот и славно. Ведьма достаёт из-за пояса кинжал заговорённый ещё матушкой её, да режет поперёк запястья. — Да будет лес свидетелем, что Лесьяр, хозяин лесной, обещание мне дал за добро людей не наказывать, — говорит она громко, слова заклятия шепчет на древнем языке, скрепляет магией уговор — нарушит его Лесьяр, да втрое больше сил у него магия заберёт. — Пей, да не забывай о договоре нашем, — она поднимает над его пастью запястье своё, и с каждой красной каплей сила к зверю возвращается. Едва кровь останавливается, облизывается волк, клыки свои острые показывает, поднимаясь на четыре лапы. — О тебе разговора не было, ведьма. По телу Горицы пробегает дрожь, однако ж не спешит вставать и бежать прочь она. Успевает зверь заметить лишь, что качает она головой да улыбается, а потом темнта его накрывает, болью в затылке отдаваясь. — Не слишком ли? — чуть тревожно Горице, когда она осматривает лежащего недвижно волка. — А нечего красных девиц обижать, — крякает довольно леший, дубинка в его руках тут же исчезает. — А тебе-то ничего не будет? — с подозрением смотрит на маленького старичка ведьма. Пусть старичок этот и старше её раз в сотню. — А что со мной станется? Ты ж знаешь, Горя, я что то дерево. Бей не бей — кора разве что треснет, срубишь — корни останутся. Соглашается Горица, головой качает. — Однако ж, — гладит ведьма чёрную гладкую шерсть, — однако ж, силён он. Самой бы беды не накликать. Вздыхает ведьма, и леший в ответ ни слова не говорит. ***— Дядь Мокроус, вы дома? — Горица терпеливо стучит в двери самого богатого дома деревни. — Кого там нелёгкая принесла? — ворчит старик, но двери открывает. — А, ты, Горя, здравствуй. Ну заходи, заходи. Ведьма здоровается в ответ, кивает с благодарностью и проходит следом за хозяином. Дом старосты всегда отличается от других, пусть даже не всегда расписной и изразцовый, он всё же выглядит богаче, а с хорошими хозяевами — и опрятнее. Да и была здесь уже Горица, когда год назад приехала сюда, чтобы поселиться — первым делом ведь нужно со старостой поговорить, потолковать об устройстве. Мокроус был старостой уж почти четверть века. Седой старик с длинными усами, добрыми голубыми глазами он бывал в меру строг и взыскателен, потому и люди его уважали. Кажется, по молодости он да старый кузнец были самым крепкими парнями в округе и друзьями к тому же. Выросли им на смену уже новые, крепкие да ладные мо́лодцы, однако ж кулак у старика до сих пор оставался крепким да тяжёлым. — Чаю не хошь? — ради приличий спрашивает Мокроус, уже наливая чашку и расставляя на столе сласти. — Моя Руся уж с утра пораньше к золовке своей убежала. Уж сколько лет, а дня друг без друга не можут. Ты уж не серчай, что стол накрывать не можу. Моя жинка всё занималась этим. Ждёт ведьма, пока хозяин сам усядется и попробует, а потом и сама делает глоток. — Не просто так, чай, в гости заявилась, — старик внимательно гостью рассматривает, от жара да чая горячего краснеющую. Горица пожимает плечами и кивает головой. — Весть принесла я вам. Мокроус неторопливо чешет подбородок. — Добрая аль не очень? — А это уж не от меня зависит, — усмехается ведьма, староста крякает в ответ. — Без смеха, Мокроус. В лесу вашем хозяин объявился. Старик обдумал слова. — Леший что ли? Так-то уж не новость. — Нет, — качает головой Горица. — Лес пробудил хозяина. Причин не ведаю, однако ж… Слаб ещё хозяин ваш, вот главное что. — Что ж мы его выхаживать должны? А как нечисть выхаживают-то? Знаю только, как гонят, — Мокроус смеётся, улыбается ему и Горица. — Не думай, что он шутка какая или чёрт из-под заваленки. С таким лучше в мире жить. — И что ж делать прикажешь? — Не путай, Мокроус, я не царица — приказы отдавать не в моей власти. Сами подумайте, как уважение зверя лесного да дикого получить. Мне пора. Спасибо за хлеб-соль, хозяин. — Ступай, ступай, дел у тебя и без того хватает. А я подумаю. Проводив гостью за порог, Мокроус неспешно возвращается в дом, убирает угощения, посуду, да в недопитом ведьмином чае очертанья зверя ловит. Через день утром на крылечке ведьма банку молока тёплого находит, а через неделю и выходящих из леса охотников примечает, да только чуть позже они домой возвращаются, чем обычно. Не удивляется Горица, когда натыкается в лесу на деревянные черепки на деревянные же столбики водруженные да каменный алтарь с символами незнакомыми, лишь слабо отдающими чем-то. Не людским. — Ох, здравствуй, Горя, и ты тут? Ведьма голову в сторону Тихомира поворачивает, корзинку с пучками трав приподнимает. Парень кивает понимающе. — А я вот с охоты возвращаюсь, — парень поднимает рукой улов — полдюжины куропаток, несколько зайцев — да плечом ведёт, с неохотою к камню поворачиваясь. — Мокроус говорит, надо дары оставлять, чтоб зверь лесной всю добычу не увёл. — И как, не уводит? — подаёт голос ведьма. — А и не знаю, — вздыхает Тихомир. — Что прежде, что ныне. Как по мне, ничего не поменялось. Только лишнюю животину убивать приходится. Молчит ведьма, знает, что мелочи всё это. Было бы чересчур, так не требовал бы хозяин лесной. — Я тут и тебе запас, — скромно говорит парень, протягивая одного из зайцев, знает, что их ведьма больше любит, чем птиц. Не пристало ведьме от бесплатной еды отказываться — это и есть вся плата за работу её, то, чем она и живёт. Даже если Тихомир то и дело чересчур старается. — Спасибо, Тихомир. Мне одной его надолго хватит, — отвечает ведьма, давая понять, что в следующий раз ей можно обойтись и без части чужой добычи. Парень пожимает плечами. — Конечно, ты ведь ешь что воробушек. Горица улыбается. — Ты домой, али как? — он посматривает на полную непонятных ему трав и веток корзину ведьмы. — Домой, — кивает Горица. Парень, в улыбке расплываясь, подхватывает корзину Горицы свободной рукой да затевает какой-то простой разговор, один из тех, которые вряд ли потом вспомнишь. Ведьма всё больше молчит, однако ж слушает внимательно. Тихомиру же и того достаточно, что она рядом ступает, не прогоняя прочь, как иных мо́лодцев. У дома ведьмы они расходятся. Корзину Тихомир оставляет у самого крылечка, тушку Горица домой не несёт: идёт на задний двор, если можно его так назвать. Всё, что на заднем дворе у неё имеется, так это сарайчик небольшой, где окромя козы лопаты да прочие орудия лежат, небольшой огород с картошкой, стол старый, покосившийся, на котором она обычно разделывает мясо да чистит рыбу, и нож, которым мясо разделывает. Ничего и никого нет боле, да некогда ведьме от одиночества страдать — день через день к ней кто-нибудь приходит да что-нибудь просит. — Горя-я! Вот как сейчас. Вздыхает Горица, звонкий девичий голос узнавая. Да не пристало ей прятаться. Мясо, внутренности съестные оставляет она себе, раздумывает над шубкой, да летняя она у зайцев никакая. То ли дело зимняя. Бросает всё для человека в пищу непригодное в грязное ведро и уж с ним навстречу Миланке выходит. — Нежто опять за Жданом своим пришла? — строго спрашивает ведьма. Девчушка улыбается во весь рот. — Не за ним. За любовью его! — и прежде, чем Горица успевает слово вставить, руки в бока упирает, улыбка с лица её пропадает быстро. — Опять он со Златой под ручку гуляет! Да это что! Марта говорит, видала его с Олеськой. «Значит, на этой неделе без Олеськиных слёз», — со слабой радостью мелькает мысль, пока безответно влюблённая языком глупости молотит. — …сказывали, что хозяин-таки есть в лесу. Предчувствие дурное возвращает Горицу к речи пустой. Милана стоит так, как будто саму ведьму во лжи уличила. Та смотрит с вопросом. — Баят, что ведьма сама про хозяина лесного старосте сказала! — с торжеством в голосе заканчивает Милана. — Люди всегда об чём-нибудь болтают, — пожимает плечами Горица, на обвинения не отвечая. — На-ка вот лучше. У вас собака есть, у меня нет, а остатки девать некуда. Она сует девчушке опешившей в руки ведро и домой поворачивает. — И вот ещё что, — словно бы вспомнив что-то, приостанавливается ведьма. — Не смей к хозяину лесному ходить. Убьёт и ничто с ним не станется. А мамка с тятькой как жить будут? Щёки Миланы враз красным вспыхивают, что яблочки созревшие, слёзы в глазах светлых чудятся. Одна она у мамы с отцом — так что ж? Не любить ей теперь? Сверкает зелень злая в ведьминых глазах, да нежели будет толк, коль девка молодая влюбилась до дурости? Нехорошее предчувствие у ведьмы в голове мухой назойливой жужжит, покуда та в спину девичью смотрит. Дурное дело не хитрое. Кажется, и впрямь Миланка в лес пойти осмелится. Двух дней не проходит, как до ведьмы девчонка с мальчишкой малые приходят. Частенько Миланка меж детей бывает, то игры затевает, то на лошади верхом ездить учит, то плавать. Мало что запрещают мама с папой дочке единственной. Потому и дети то и дело к веьме заглядывают, но больше боятся, а ходят чаще по нужде — старшие отправляют. — Горя, а Миланка в лес пошла. Одна, — с обидой говорит девчонка, руки в песке измазанные о рубаху вытирая. — И что ж? Большая она, не заблудится, поди. Чего пришла? — складывает ведьма руки на груди. — Она сказала, чтоб мы не говорили никому об том. Тебе особливо, — отвечает мальчишка, всё рассмотреть ведьмин дом пытаясь — а ну как там черепов полным-полно? Аль черти какие пол метут да стол накрывают? — А не то она Лихо одноглазое приведёт, чтоб мы всю жизнь на плечах его таскали, — шмыгает носом девчонка. — Ну не реви, — командует мальчик. — Горя — ведьма! Значит и Лихо прогонит. Ишь рёва какая! Я тебе не дам больше лошадку, — угрожает он. Девочка тут же перестаёт всхлипывать и утирает нос рукавом. Ведьма отправляет детей домой, наказывая не соваться в лес и обещаясь Миланку вернуть без всяких незванных чертей. Едва дети проходят полдороги до деревни, она захватывает матушкин нож и мчится в лес. Дура, как есть дура. Горица не чувствует, как по рукам ручейками вниз стекает кровь, каплями-бусинками выстилая на земле дорожку ровнёхонько к ней. «Не страшно тебе, маменька?» Страшно. Ещё как страшно — и понимает только сегодня. Однако же мчится по лесу, словно волчицей вновь обернулась, боится не поспеть, упустить, отдать хозяину лесному девчонку юную да глупую — не первую и не последнюю. Долго грезила Милана любовью своей, только Горица отмахивалась: знает уж она, недолго их любовь длится, недолго и сердце по ней болит. Бусинки её крови чувствует лес — тянется, предупреждает, удерживает. Да разве удержишь ведьму, лезущую на рожон? Утаишь разве от хозяина лесного кровь ведьмовскую — во сто крат слаще обычной девицы? Зовёт его ведьма, поспеть надеясь. — Не посмеешь, не посмеешь, — шепчет зло Горица, выбегает на просеку и останавливается, едва не падая на мягкую лесную зелень, чувствует — вот-вот явится. — Отч-чего ж-ж не пос-смею? Обмануть вз-сдумала? — голос его — не человечий вовсе — бьёт её обухом, заставляет развернуться, сжать покрепче нож заговоренный. — Обманешь тебя разве? — Горица встряхивает волосами. — Отпусти девчонку. По глупости пришла, — даже не думает таить причину появления своего. С нечистью всегда лучше прямо говорить — загадки да недоговорённости они ловко в свою пользу перекручивают. Хозяин лесной молчит, приближается к натянутой как тетива ведьме. Чудовище он и есть. Нечисть. Не лицо — маска звериная с рогами с аршин, копыта заместо ног, да ветки-руки с сухими длинными пальцами. Не сажень, а две — роста. Такого встретишь в лесу и пропадёшь — от страха ли, от лапищ его. — И ч-что мне з-за то будет-т? Т-тв-воя ж-жиз-знь? — шипит он неторопливо. Хочется Горице спасти девицу, да самой ещё жить да жить. Встряхивает она льняными волосами, да плечи гордо расправляет. — Велика цена, лесник. Пей кровь мою, покуда бежать не перестанет. С тебя и это станется. Хозяин медлит. Вглядывается в заалевшее от бега лицо ведьмы, в голове мысли перебирает, словно бусинки, да шевелит беззвучно оскалом звериным. — Ч-что ж-ж, на с-сей раз-з будь по-тв-воему, в-вед-дьма, — полушёпот-полурык слышится Горице в его словах. Едва ли успевает она моргнуть — он уже её за руку хватает. — Но т-только на с-сей раз-з. Горица вздыхает лишь, когда сухой язык проходится по предплечью, и замирает, губами вознося мольбы к матери о защите. Да защитит ли? Мать где-то на белых да пушистых облаках, а хозяин лесной здесь, руку её держит так крепко, что вздумай она дёрнуться — так рука у него и останется. Горица понять не успевает как одна остаётся. — Горя! Горя! — бежит, захлёбываясь, задыхаясь Милана. Едва успевает добежать — получает пощёчину звонкую. — Малахольная! Сказано было: не заигрывайся. Бегом домой. Ещё раз в лесу увижу, пожалеешь, что от зверя сбежала. Милана руку к щеке покрасневшей прижимает, да слёзы горячие в глазах удерживает. Страшен зверь, царь лесной, однако ж ведьма страшнее. Потому бежит девчушка в деревню, да слушает лишь быстрое сердечко своё. И ведьма к себе повернула. Идёт неторопливо, всё на землю, где кровь её капала, взгляд бросает, а её уж и нет. Всё лес себе берёт. Подхватила она выпавший из рук дрожащих клинок, да повернула к дому. А лес всё провожал её корнями, ветвями, листьями, травами, глазами звериными да горящими. ***Горица бежит во сне — навстречу ли, против — да только огонь красный, жгучий босые пятки лижет, за волос шёлковый ухватить желает. Стонет дерево, трава к земле прижимается, да только не спастись от огня голодного, озорног. Красной рекой по лесу разливается, обжигает зверушек мелких, к птенцам, летать не способным, жалости не знает. И ведьма бежит — не справится, сгорит, пеплом станет. Сильнее костёр, чем по весне. Глушит ведьма крик в себе, однако ж глаза открывает резко, воздух глотает жадно и рубашку на груди комкает — как наяву дым ей чудится от пожирающего лес огня. Тяжёл был прошлый вихрь огненный, а этот во сто крат страшнее. Не боится Горица темноты лесной, любой зверь к ней ластится али обходит с уважением, теперь однако же хозяин объявился и неясно, что делать желает с ведьмой, которую его владения едва ли не за вторую хозяйку принимают. Потому ещё при дневном свете собирается она в лес, корзину прихватывая — травы кой-какие уж собирать можно, да запасать впрок. На подходе к лесу замедляется ведьма, касается большого старого дуба, головой прислоняется. Молчит дуб, перешёптывается тихонько веточками да листочками зелёными. Значит, смирен и лес. Не тревожит его никто, а потому, напоследок огладив твёрдую кору, ступает Горица дальше, минуточки до встречи высчитывая, травы аккуратно срезая ножом, матерью подаренным. — Долго не было тебя, ведьмовка. Я уж думал, совсем на меня обиду затаила, — хозяин лесной из самой земли как будто вырастает, однако ж даже не вздрагивает ведьма — чуять силу чужую, особенно не человечью, с рождения в её крови было. — Почто обижаться, коли девка сама бедовая, — Горица выпрямляется, срывая первые листы лопуха, оглядываясь на голос — не привыкшая врать себе, однако ж не признаётся и в мыслях — интересно ей, в каком виде пред ней сегодня явится хозяин лесной. Он хмыкает, склоняет голову. — Чего ж тогда заступилась? Не торопится ведьма с ответом, всматривается в глаза солнечные. В плаще, с человеческими ногами и без страшного животного черепа — костяная маска на глазах заменяет его — Лесьяр слишком похож на человека. — Не положено иначе, — ведьма плечами пожимает, не боясь всматриваясь в глаза огненные. — По душе ли алтарь? Насыщают ли подношения? Вглубь леса уводит взгляд хозяин, туда, где и примечала Горица алтарь на скорую руку смастеренный, и едва ли уловимый перестук черепков ей слышится в слабом ветерке. — Доволен, покуда с уважением обращаются, — он замолкает. — Не твоя ли заслуга? — Моя, чужая — не всё ли равно. Ведьма к лесу прислушивается, глаза от Лесьяра отводит и всматривается в темноту. Молчит старый, значит и хозяин не буйствует. Однако ж… — Что тебя пробудило, известно? Молчит хозяин лесной, ни слова в ответ не роняет. Злится Горица, чувствует, что сомневается нежить — доверять ведьме али нет. Не единожды в жизни своей недолгой чувствовала она это недоверие. Всё-то людям доказывать нужно было: что сиротой осталась, что есть нечего, что хворь прогнать умеет, что бесят усмирит, что коров да коз ей незачем проклинать да сглаз наводить. Она, быть может, тут и осталась потому только, что лишь только несколько неразумных людей в силу её не верят. Злится Горица. Зачем же ей на себя дело сложное да опасное снова брать? Ведь вот хозяин лесной пробудился, силой она поделилась, людей к нему направила, что ж ещё? Всё посильнее ведьмы будет создание лесное в собственном храме своём. Так пусть и дело сам делает. — Не говори, коль не желаешь, хозяин лесной. Однако и от меня больше не жди ничего. И за уже сделанное с тебя станется, — перехватывает она корзинку полную поудобнее да из леса прочь ступает. — Здрав будь. Лишь шумит с ней согласно лес. Полно у ведьмы хлопот. Пускай и не приходил никто, окромя кузнеца, к ней целую неделю, однако ж редки такие затишья. Потому успевает она многое: лепёшки горячие да сдобные испечь, травы разобрать — какие сушить повешать, какие истолочь да на мазь лечебную пустить, — в доме прибрать, золу вычистить, отужинать лепешками тёплыми с молоком. Лишь когда первые звёзды загораются в небе уже не вечернем, но ещё не ночном, берётся она за пяльца, узор обережный на новой рубашке вышивая. Тут и слышит Горица, что скребётся кто-то собачонкой провинившейся — то ли о дверь её, то ли о порог. Фыркает она только. — Не злись, ведьмовка. — Снова фыркает. — Ступай со мной, покажу кой-чего. Не торопится ведьма слушать лесного хозяина, всё раздумывает нужно ей это али нет. Однако ж против крови, да слов материнских пойти не может — кто-то должен слушать тех, кого никто не слышит, и помогать тем, кто себе помочь не может. Хотя бы попытаться. Иначе зачем же ей власть и сила, если она просто так их по свету выгуливает. — Жди у леса, — слышит волк, наконец, да разворачивается, послушно отступая к владениям. Там и ему милее будет. Вздыхает Горица, всё думает, всё перебирает злость свою на хозяина. А и не пойдёт она? Что с ней сделается? Не сможет хозяин лесной ни в дом ведьмин зайти, ни хорошим людям зло причинить — по договору, что скрепили они кровью своей. И на себя саму злится, как спохватывается, что не должна злость мешать людей защищать перед опасностью большой да непосильной для неведающих. Так и собирается она — со злостью, да от злости же и неторопливо, последние стежки не спеша делая. Терпела его выходки Горица, пущай и он подождёт её маленько. А не дождётся, так… Заканчивает шитьё ведьма, поднимается, встряхивает волосами, снимая ленту последнюю, всё же удобнее чувствовать свободу во всём теле, особенно когда животным оборачиваешься. К лесу лёгкой рысью направляется волчица, глазами травяными волка выслеживая. Сидит чёрный, большой, однако ж не такой пугающий, как при первой встрече, горящими в ночи глазами за ведьмой наблюдает. Фырчит. — Я-то с тобой говорить могу, а вот ведьмы, в зверей облечённые, не в силах по-людски слово молвить, — слышит волчица в голове, но и ухом не ведёт: хозяин показывать собирался — не говорить, а так она и видит лучше в темноте, и движется быстрее. Больше хозяин лесной ничего не говорит, только головой рогатой своей направление показывает и в путь пускается. Ведьма следом. Привыкшая Горица вот так по лесам бок о бок с волками бегать, да только на сей раз не обычный волк с ней рядом, о том и напоминают рога его, хоть и уж меньшие, чем прежде. Видать, сила возвращается к нему, всё больше походит он на тех, кем хочет показаться. Трава и корни под ногами, насекомых жужжание тихое, природы запах волнующий горячат кровь ведьмы. На то и ближе ей среди прочих зверей волчица оказалась — Горя и сама чувствует в себе сродство с охотницей. Поначалу не замечает она этого, да только ноги всё скорее и скорее несут её вглубь чащи лесной. Ветер, друг её давний, мягко в спину подталкивает, против шёрстки гладя ласково. Облизывается Горица, к земле пригибается ниже, лапами быстрее переступает, пни да стволы поваленные, что не собраны ещё, перепрыгивает. Замечает и Лесьяр перемену в ведьме, свой шаг торопит. Вот уже и не бегут по лесу волк с волчицей — мчатся они, игре внезапной повинуясь. Чувствует Горица снова — бежит за ней волчище — только не от страха жадно глотает она воздух, остужая изнутри горячащееся тело. Весело Горице, интересно — под силам ли самого хозяина обогнать? В прошлый раз ускользнула она, однако оба не в полной силе были — уставшая от блужданий по лесу и едва пробудившийся. Теперь же… Перешёптывается лес, глазами звериными, внимательными наблюдает за погоней. Мчится Горица, какжется, во весь опор, однако ж ни на секундочку не отстаёт хозяин лесной. На то он и хозяин. Да только и у ведьмы есть секреты. Рыкает волчица тихо, да кратко — только лес и проглотил скорый звук. Проглотил и понял. Чувствует Горица: бежать легче прежнего стало, дыхание зверя за спиной отдалилось. Не радуется однако ж раньше времени. Долго ли бегут они, коротко, только вот и самая опушка уж позади осталась, слышит ведьма, что злится зверь лесной, рычит, наверняка и угрожает лесу, только вот по-настоящему плохого сделать не сможет. Потому и лес ветками колючими, корнями заплетёными всё мешает и мешает догоняющему. Щёлкает волчица челюстью, силы последние в теле собирает: уж несколько саженей осталось пробежать до кромки царства лесного. Тут и лес всё меньше помогает ведьме — всё одно хозяин есть хозяин. Силы последние выжимает ведьма из себя — пять саженей, четыре, три — прыжок. Взвизгивает волчица, когда перед самым носом зверя приземляется. И хочется Горице злиться за победу его обманную, да только давно так не бегала она — все силы прикладывая, лес о помощи подговаривая, азарт настоящей погони чуя. Разве ж соперница она чудищу лесному? — Играться вздумала? — сквозь своё тяжёлое дыхание слышит Горица, головой встряхивает, да топчется по кругу — лапы размять нужно, иначе завтра не то что козу выгнать — с кровати встать не сумеет. — Заставила же побегать… Поглядывая, как ведьма вкруг него разминается, он поворачивает в нужную сторону, хвостом показывая за ним следовать. — Одного в толк не возьму. Чего ж это лес так покорен тебе? На миг на короткий только и вспоминается Горице огонь злой. Машет головой волчица, ненужные воспоминания прочь отгоняя. Сейчас есть кому позаботиться о лесе, а что было, то и прошло. За лесом живым открывается старый лес. Застывает ведьма. И боязно глядеть и глаз оторвать не может. По эту сторону она ещё не бывала прежде. Может, потому и непросто ей на стволы большие да сгоревшие смотреть, что привыкла она к зелёному и шумному другу своему. Голову склоняет она к земле, но ничего почуять не может кроме пепла да смерти. Только пепел, зола, да угли на несколько вёрст вперёд. — Огонь здесь был, и к ведь… к бабке не ходи. Знавала? — Качает головой в ответ волчица. — Значит, прежде тебя пылал. Смотрит Горица и на волка, что по пепелищу тихо ступает, озираясь с тоской. — Только я отчего же проснулся сейчас лишь? Ведьме сказать нечего, а если и есть, звериная глотка сказать не позволит, всё в вой да рычание переделает. Только и смотрит в ответ на поникшего хозяина лесного и к своему сердцу подступающую тоску чувствует. Бродят они ещё недолго по останкам леса незахороненным. Не по душе обоим оставаться среди не спасённого. Уж когда они обратно бредут потерянно, снова заговаривает хозяин лесной. — За то не горюй. Обождать седмицу, да юный лес там подниму. Не потому в душе лада нет. Нечего ведьме ответить, есть только о чём подумать. Да и от мыслей неспокойно. Зачем огонь так жесток к лесу? Отчего не щадит его, да всё подступается отовсюду? Едва ли не подпрыгивает она, когда волк её головой бодает, зубами рядом с шерстью щёлкая. Чего творит только? И хочет она покричать, да не может злость в слова облечь. Потому рыкает в ответ, зубами клацает. Хозяин лесной только тешится. Глаза его ярче загораются, рычание — не рычание вовсе, будто кот большой мурлыкает. И прочь бросается Лесьяр — теперь черёд Горицы догонять. Фыркает она, да игру подхватывает, пускаясь вслед за волком. Дремлющий лес, оказавшийся с обоими своими хранителями, успокоился и заснул, оставляя забавляющихся хозяев. Игра мало похожа на прошлые погони — на сей раз действительно игра. Не торопятся волк с волчицей, не мчатся друг от друга во весь опор, но подталкивают друг дружку, порыкивают, повизгивают, обгоняют и сворачивают с прямой обратной дорожки. Только луна и смотрит на их забавы. Так добираются они до выхода из леса. Долго ли они бесились, однако уж и дом ведьмин показался. Пора доброй ночи пожелать, разойтись в свои стороны и уснуть, забыться сном. Только сон тот будет тяжёлым, знает ведьма. Не скоро ещё земля выжженая из их головы выйдет. С визгом и рыком за дом забегает ведьма, через нож обратно кувыркаясь. Тут же и волк усмехается, как уже девушка вспоминает умение на двух ногах ходить. Отмахивается от него ведьма, кинжал подхватывая да выпрямляясь. Волк в холке ей до груди достаёт — вот уж и вправду опасный зверь. Смотрит он на Горицу внимательно, и отчего-то странно ей от взгляда его. Думается ей… а и пусть не думается! Смотрит она на луну, не спешит со зверем проститься. — Нечего мне сказать тебе, хозяин лесной. Сама о том не ведала. Спросить могу у старосты, однако ж совсем на другой стороне пожар был. Навряд ему знать, что было. Впрочем… Волк согласно голову склоняет, лапой левой чуть землю взрыв. Усмехается ведьма. — А и сам ты легко зверю поддаёшься. Почто землю мою копаешь? Сверкает на неё глазищами зверь, да только ведьма уж дверь свою открывает, поглядывая хитро. — Жаль, будочки для сторожа у меня нет, а к козе я тебя не пущу. Так что уж ступай к себе ночь ночевать, — со смехом ведьма дверь захлопывает. — Завтра приходи. У Тихомира спрошу, поди не откажет в просьбе. Слышит ведьма, что зверь рычит недовольно, а хозяин отмалчивается. Пусть молчит, она додумывать не будет. Умывается она водой прохладной, запоздало жалея, что не истопила баню — после догонялок по лесу самое то было бы. Усталость однако валит с ног, потому Горица успевает только на постель упасть, как засыпает глубоким сном. ***Утирая со лба пот, ведьма щурится на жаркое солнышко. Не удержавшись, вздыхает, встряхивает тряпку, да кидает на поленицу на самом пекле — быстрее высушится. Пока куда-то за дом выливается грязная вода, Горица думать старается лишь о свежеубранной бане. И чего ей в голову взбрело убираться в ней? Банница что ли науськала, а та и не заметила. Она с ней, конечно, в отношениях хороших — насколько это возможно с нечистью, — однако любит всё нечистое показать, что не так уж и страшна для них ведьма. Даже Горица. Возвращаясь в дом, она заглядывает в только что не сверкающую баню. Днём эту чертиху не поймать, ночью — прогнать то ещё дело. Отряхивая руки, ведьма идёт в дом. Домового у неё нет. Вроде и полагается ведьме, особенно одиноко живущей, а ей вот не повезло. Немало домовых видела Горица — своих и чужих, — а всё одно — не нравится ей, что уж чересчур они любят хозяйничать в доме. Вот и она лесному хозяину навроде того домового. Леший-то что, на то он и леший, чтобы в лесу жить да людей стращать, а она… Кто ж знал, что ближе ей лес окажется, чем… чем домовые. Только вот и ей в хозяйстве никто не пособит, приходится всё самой делать — и убирать, и есть варить, и одежу стирать. Пока молодая да резвая — плёвое дело, а станет старше… А станет старше и немощнее, тогда и подумает, глядишь, какого-нибудь домовёнка и заведёт. — Не крадись, Тихомир. Известно ж, что людей за версту чую. — Может, и привирает ведьма, только кому разве плохо от этого? Пусть побаиваются люди, пострашнее считают, да без надобности в дом к ней дорожку не топчут. Особенно те, что в дом без спросу заходят. — Не злись, Горя, — тут же откликается сын кузнеца. — Я не со зла же. «Знаю, знаю, — кивает ведьма. — И что за спиной твоей девчонка прячется, тоже знаю». — И не один ты пожаловал. Случилось чего? Животину свою привёл? Так я не по животным, сам знаешь. Ей и оборачиваться не нужно, чтоб вдох тяжёлый услышать, да перетоптывание с ноги на ногу. — Коль знаешь, что не один, знаешь и с кем. Почто так говоришь? — неуклюже заступается кузнец, не желая и ведьму обидеть. — Всё, да не всё, кузнец, — пожимает плечами Горица. — С чем пожаловали? Ну? У меня и без того хлопот много. Стук да звон чашек, тарелок не позоляет пришедшим говорить тихо и робко. — Да вот, Миланка извиниться хочет. — Гм, — не отвекается от дел ведьма. — Что тебя не послушала, да в лес убежала. — Гм. — И вообще… Да что у тебя своего языка нет? Тьфу ты. Не девка, а беда. Сама уж за свои ошибки проси, — вдруг вспыхивает кузнец, из-за спины девицу вытаскивая. Только усмехается довольно Горица — с ней он не позволял себе такие выходки. Хоть и не застывал изваянием от смущения, однако ж был покорен и тих, а тут в самом её доме едва ли не криком кричит. — Верно ты говоришь, что самой за себя отвечать должно. Да только пыл поумерь молодец. Не забывай в чьём доме ты. Эхает кузнец, рукой машет на испуганную Миланку и прочь из дома выскакивает. Нет у него желания в девичьи разборки лезть, даже если то Гори касается. Ведьма молчит, от своих дел не отвлекается, подсобить девке неразумной не собирается, потому слушает вздохи да охи тихие. — Ты прости меня, ведьма. Я ведь теперь и сама понимаю, что по глупости по большой поступила. Не будь тебя, так… — Какая ж глупость в твоём поступке была? — Что я тебе не сказав в лес ушла. Надобно было предупредить… — Дура и есть дура! Не в том беда, что в лес пошла — в том беда, к кому. Чтоб не смела больше связываться с созданиями толка иного, если жизнь дорога. Люди для них, что дичь для вас. Не знает зверь жалости к птахам. — Горя-я, — тянет Милана, слезы горячие в глазах сдерживая. — Я правда больше не буду. Прости-и. — Все-то вы одинаковые. Ну, айда сюда, — ведьма раскрывает руки для объятий, и Милана, едва не спотыкаясь, врезается в неё, громко взвывая. — А леса не бойся. Тебя не он стращал, а глупость твоя. Но, но. Ещё рубашку свежую промочишь слезами своими пустыми. Пустые, не пустые, а жгли они глаза и сердце Миланы, покуда не решилась к ведьме повиниться прийти. Молодая девка, а потому простительно, что глупая. Радуется сердце ведьмы, что всё обошлось, не может сердиться долго. Берёт себя скоро в руки Милана, умывается водой прохладной, и выходят они вдвоём из дома. Тихомир хмурится, что-то бормочет себе под нос, да дрова рубит на заднем дворе у ведьмы. Пусть и не отвечает ведьма взаимностью, но не гонит совсем же? Да и в помощи никогда не отказывает. Однако почти целая, только что не сложенная, поленица уж выросла за то недолгое время слёз. — Гей, добрый молодец, забирай свою рёву. Когда Тихомир поворачивается, Милана в противу слов ведьмы улыбается широко и ярко — ну точно, как та девчонка, которая его то скалкой, то тряпкой огревала. А то уж почти неделя была бы, как она ходила бледная, да потерянная. Кузнецу и самому полегчало — плечи расслабились, грудь поднялась, морщинки на лбу разгладились. Милана с криками счастливыми и благодарными к кузнецу бросилась, едва ли не сбив эдакую детину с ног, хотя и почти вдвое меньше его девица. Зря пытается оторвать её от себя парень, как клещ девка в него вцепилась. Ведьма только посмеивается про себя — и чего они вокруг да около ходят. — Ну всё, ступайте. У меня и без вас дел хватает, — ворчит для вида Горица. — Спасибо тебе, Тихомир, за дрова, — уж вослед уходящим говорит она. Мужчина только рукой махнул, глаз не отрывая — а вдруг упадёт? — от девушки, что вокруг него приплясывать да рассказывать что-то успевает. Дурачьё. Ведьма уж и сбежать захотела, как приметила, что ровнёхонько к её неповинному ни в чём домику Ждан идёт. Да мало сказано идёт — шествует так, словно князь по дорожке ступает, а не пастух обычный. То-то её сердцу и неспокойно с утра было, руки тянули на речку бельё стирать, ноги — в деревню зайти, со старостой словом перемолвиться, в лавке ленту себе присмотреть, да только всё ленилась ведьма. Говорила ей мама, чуткой будь к тому, что тело нашёптывает, а она как есть тетеря глухая. Ждан к домику приближается неизбежно. Поздно ведьме сбегать, позорно. Да и что она, боится его что ли? С волками да медведями дружбу водит, хозяина лесного усмиряет, а какого-то пастушка и забоится? — Ах, Горя, очей моих услада, что же ты не встречаешь дружка своего? Дёргает больно она косу свою, ленту завязывая. И без того ведьма гостей не любит, а таких так метлой гнать готова. Гладко да сладко стелет Ждан, не нравятся Горе краснобаи такие. — И тебе не хворать, Ждан. Ты по делу или воду в ступе потолочь захотел? — с крыльца спрашивает ведьма. По-разному к ней Ждан ходит, но чаще не просто так. По утрам, по росе едва выпавшей приходит, всё мази для ран да синяков выпрашивает, а порой и заводить домой его ведьме приходится, потому как нередко раны его на спину приходятся. В деревне они с разницей в пару седмиц появились, оба — сироты, без роду, без племени. Хоть и хороший Ждан пастух, и животных кой от чего полечить может, не любят его в деревне. Многим он поперёк горла стоит то ли из-за того, что пришлый (часто девушек местных в други деревни увозят, не по нраву это парням), то ли из-за того, что если не с животными — с девками якшается. Мужиков местных он десятой дорогой не обходит, однако за год друей средь них так и не нашёл. Не рассказывает он о том, от кого да где получает раны, Горя и не лезет с распросами. Одной его тайны достаточно. Крепко спишь, ежели не всё знаешь. — Неприветлива ты, Горя, со мною. Отчего же так? — паренёк пояс расшитый на рубахе поправляет, грудь свою худую вперёд выставить пытается. Петушок он и есть. — Такая уж я ведьма. Сказано мне быть неприветливой да злой. — А давай я, Горя, по-иному скажу? Радоваться будешь только встрече каждой, — с улыбкой великодушно предлагает юнец. Фыркает Горица, головой встряхивает, хмурит брови свои чёрные. — Не по мне пустые разговоры. За лекарством пришёл аль воду в ступе толочь? — Да я здесь, — вдруг робеет Ждан. — Погадай мне на судьбу мою, а, цветок мой полевой? Что пожелаешь, добуду для тебя. Хочешь рубаху расшитую? Хочешь ленту шёлковую? Хочешь… — А ну прочь иди! Что я тебе, гадалка разве? Ну, прочь, пока волков не натравила, — ругается ведьма. Уж что, что, а гадание для ведьмы распоследнее дело. Только обманщики и промышляют этим. Что богам ведано, не след самому знать. — Я кому сказала! — метлу подхватывает ведьма и замахивается. Подходящий было к ведьме Ждан, тут же понуро отступает, в деревню бредёт. Да знает ведьма, ненадолго это всё. — Ах, кнутом ты меня не по спине огреваешь — по сердцу бьёшь, Горя. Только тогда выдыхает ведьма, когда светлые волосы его из виду пропадают. Ох и чего девки все в нём находят, слова — и те слишком сладкие, слишком медовые — к таким только и можешь, что прилипнуть да в ловушку попасться. Только Горица точно не мошка какая, чтобы такие глупости слушать и верить. Хватило ей историй, мамой рассказанных, от прочих девчат услышаных — ничего хорошего из того не выходило. Много ли надо парню молодому да беззаботному. Встряхиватся Горица, что собака, пыль его слов по ветру пуская, да всё как будто мало этого. Глядит она на баню тоскливо, да только не топлена она сегодня, как назло, а солнце уже и садиться собирается. Не расстраивается Горица, полотенце мягкое, платье запасное с собой берёт да идёт к пруду небольшому, но глубокому, что с краю леса найти можно. Редко туда деревенские заглядывают, только что на праздниках там бывает собираются молодые, да песни поют, но больше все на речке — там и постирать, и выкупаться, и венок купальский по течению пустить. Не спеша ступает ведьма, солнышко уж на половину закатывается за полем, когда доходит она до бережка. Уж сколько времени лес в молчании спокойном, так и у ведьмы тоже на душе тихо. Пусть и тяжко немного. Косу свою распускает Горица, ленту на дерево повязывая — пусть покрасуется немножко осинка, да побережёт украшение девичье, — платье снимает, да входит осторожно в пруд. Прохладна вода, мурашки по коже девичьей бегают, а Горе и в радость. Остужает вода и тело, и мысли. Да, вот ещё чего здесь нет в пруду — русалок, поболтать любящих. Их Горя тоже не раз в жизни своей видела. Людей обычных они могут утопить, могут и помочь, а вот ей не везёт всё на красавиц водных — каждый раз зубы ей заговаривают, да незаметно нашёптывают, чтоб камень взяла потяжелее, да к ним пошла — такой же стала. Не знает Горица, чем такое заслужила. В первый раз её мать вовремя заметила — дочь уж с камнем по воде ступала. Во второй раз ворон чёрный в грудь влетел, с дерева сталкивая да наваждение снимая. А более ведьма не пыталась с русалками по душам болтать — всё одно в пучину за собой тянуть будут. Плавает Горица, день с себя смывая старый, нежится в солнца лучах последних. Да во взгляде чьём-то. Не сразу чувствует, однако и ошибаются ведьмы редко. Из самой чащобы глядит на неё кто-то. Думает ведьма, всегда думает, кто ж может следить за ней? Деревенские парни, хоть и признают, что ладная она девка, однако ж взгляд стараются не задерживать. Кто из бобылей-равратников? Так те ещё пуще глаз её боятся, одна зелень лесная их гонит прочь. Ждан али Тихомир? Так оба ушли от неё сегодня ж. Да и не может Тихомир вот так вот исподтишка разглядывать девицу молодую, что не жена ему. Странно Горе думать о последнем, однако ж и он ведь был человеком? — Чего таишься? Или не гляди, или не скрывайся, — спиной к лесу говорит ведьма. Всё одно услышит. Чувствует Горица, словно огладил её ласково лес весь, в поклоне чуть склонился, да снова затих. — Не серчай, ведьмовка. Можно ли на такую красу не смотреть? — в голосе хозяина лесного всё сплетается, и слышит его девица отовсюду — птиц щебетанье, стрёкот букашек, листвы перешёптывание. Храбрится Горица, губы сухие облизывает, волосы мыть продолжает, да лицом не поворачивается, словно и не волнуют её вовсе слова хозяина. Почему нет злости только? — Не хитри. По делу ты встречи со мной искал али так, забаву нашёл? — робость вдруг появляется, удивляться тому даже не в силах ведьма, только и вспоминает, где платье чистое положила, да сколько шагов идти до него. Скрыто тело её по самую шею — скрыто в воде чистой, а всё ж таки интересно ей, какой вид сейчас у нежданного, потому и оборачивается Горица. Хозяин лесной перед ней лесной и есть: не рога, а ветви на голове его, роста сажени три, руки едва ли не касаютсяя земли, лицо — не лицо, а маска звериная, за которой глаза горят. — До забав разве, когда девица красная да нагая пред добрым молодцем предстаёт? — и лес вторит голосу его, трава у бережка к земле пригибается, пруд лишь на месте остаётся. Озирается ведьма по сторонам, хозяин голову на плечо склоняет, вопрос немой задаёт. — А где ж добрый молодец-то? — честно спрашивает Горица. Смеётся хозяин лесной тихо, да мурашками по ней смех его пробегает. — Поворотись, ведьмовка. Негоже глазу человеческому на то смотреть. Фыркает Горица, отворачивается — вслушивается, всматривается она в лес, в каждое трепетание его. Шум лесной на миг оглушает, а после стихает неторопливо. Слышит, как в воду кто-то ступает, поворачивается она, а тот ровнёхонько по её следам идёт. Значит, и заметила его ведьма только потому, что он сам позволил. — Теперь что скажешь? — теперь уже Лесьяр руки в стороны разводит, красуясь перед ней. Видит Горица, что хоть и не ровня он кузнецу-богатырю, однако ж сила в руках, да в груди его человеческой есть. Всё также пол-лица его за маской костяной скрыты, лишь глаз огоньки, да рот улыбающийся являя. — А ну не подходи! — чуть не вскрикивает Горица вдруг, когда Лесьяр шаг делает, а тот лишь смеётся тихо. — Что же ты? По лесу со мной не робела без одёжи забавляться. — Фыркает она в ответ, руки на груди складывая. — То не я была, а волчица. — Волосы густые к хозяйке послушно пристают, только всё одно под водой травой разливаются. — Как знать, ведьма, как знать, — клонит он снова голову к плечу, глаза от глаз не отводя. Знает Горя, что смутить он её хочет, потому на слова внимания не обращает. — А сю… — А сюда залез, потому что вода холодна, — набирает он горсть воды, плещет себе в лицо, да пару брызг Горице оставляет. Чувствует она, что вода и вправду уж не прохладная, но холодная. Зябко становится. — Что ж, купайся, а я замёрзла. Делает шаг Горица мимо парня шагнуть, да тот руку её перехватывает, на себя посмотреть заставляет. — Боишься аль не по нраву? — Под взглядом его внимательным у ведьмы дух перехватывает. И сдалась она ему? — Не к лицу ведьме хозяина лесного бояться, — фыркает она, руку освободить пытаясь. Добавляет запоздало, — Негоже и чудищам за ведьмами ухлёстывать. — А мне за тобой? Склоняется ближе к её лицу Лесьяр, ловит она запах леса, да едва-едва золы. Замирает Горица, сердце вскачь бежит в груди её. Сколько раз вот так играли с ней пареньки, на наивность и невинность её полагаясь — зря всё. Знает она с малых лет истории всякие о девицах доверчивых, потому сама и не верит. Сбрасывает ведьма наваждение, забирает руку свою из чужой. — Глупости. Играй, да не заигрывайся, — ещё шаг к берегу делает. — Отвернись, — не просит, не приказывает, говорит просто — знает отчего-то, что послушается её Лесьяр. Лесьяр взаправду отворачивается, истуканом стоит, пока Горица на берег из воды выбирается, платье надевает, да уходит спешно. ***Снова Горя просыпается, задыхаясь — всё огонь пред глазами стоит. Шутка ли, ведьме кошмары досаждают. За порогом её уж Миланка дожидается — привязалась девка к ведьме. Хоть бы слава по деревне дурная не пошла. — Доброе утро, Горя. А я вот венок плести учусь. Всё ж таки скоро Иван Купала, так кабы не опозориться венком плешивым. — И тебе не хворать. Дело хорошее, — соглашается ведьма. А то и действительно правда, забылась чуток ведьма, и вправду ночь купальская скоро. Так может то не кошмары вовсе, а напоминание? Успокаивает она себя. — Ой, Горя, мне ведь ещё мамка наказала у тебя мазь для спины попросить. Папка-то мой второй день с печи подняться не может, — вздохнула Миланка. — На мельницу что ли ездил? — На ону самую. Что дитя малое, как увидит дядьку Мокроуса, так с ума сходит. Хоть вилами его от этих мешков пудовых отгоняй, — вспыхивает вдруг девка. Скрывает ведьма усмешку — не в первой Власий пластом падает. В том и дело, что как с ума сходит, стоит ему кузнеца Деяна али Мокроуса увидеть. Те ведь по молодости самые крепкие да сильные на несколько деревень вокруг были, и сейчас сила стальная в телах их сохраняется. То ли от зависти, то ли мстит за что, а только стоит отцу Миланкиному увидеть, как один из тех двух силу свою показывает, так тоже рвётся. Силу-то он, может, и показывает, однако ж след дня два-три не то что ходить — подняться не может. А этим старым молодцам хоть бы что. Следующим же вечером развлечение себе затеять могут, да бороться меж собой кто сильнее, хоть и знают, что ничья у них будет. — Ты домой собираешься? — выходит Горица уж с мазью, что про запас всегда имеется. Смотрит Миланка на венки свои никудышные, да последний, что в руках держала, в сторону откидывает. — С тобой пойду. Ну их, — машет она на целое поле венков своих. Всю дорогу щебечет Миланка, всё про свою и деревенскую жизнь рассказывает. Ведьма про то знает, да за отсутствие девицы уж успела отвыкнуть от галчонка этого вечно болтающего. Рада Горица, когда они к дому Власия подходит. Им навстречу уж Алёна выходит. Хоть и уважают здесь ведьму, однако не стремятся в гости зазывать — то ли боязно, то ли неудобно. Ведьме то и лучше — не любит она много болтать да по гостям ходить. — Здрава будь, Горя. Вовек помощь твою помнить будем, — кланяется ей Алена, пока Милана уж за дверью скрывается. Мелочь для ведьмы мазь эта, однако ж когда муж второй день встать не может, так любое лекарство будет важно. — И вам не хворать. Баночки на три дня должно хватить. Утром и вечером мазать. — Помню, голубушка, помню, — суетливо говорит тонкая женщина. Кивает Горица, да уходит дальше — к Мокроусу ведь надо. Хрупкая она, Алена, маленькая, неудивительно, что одну дочку только и смогла выносить. За то и балуют они её как только могут. Пока Руся, жена старосты, всё по кухне бегает да на стол готовит, ведьма уж всё спросить успевает. Про пожар лесной Мокроус слыхал, хоть и не видел. То было чуть меньше чем за год до появления Горицы. Говорили, что лес вспыхнул как бы вдруг — вот тишь была, а вот уже ветер огонь по разным краям разносит. Страшно было, кто видел, так баяли, что глаза от жара едва не повылезали. А потом вдруг закончился — только пепелище с углями тлеющими после себя оставил. Был, пожар, был. Страшный. Откуда только взялся и почему так внезапно закончился — никто не знает. Вздыхает ведьма: немногое узнать от Мокроуса сумела. Коли уж он так мало знает, остальным и то неведомо. А и то странно: коль огонь такой сильный был, почему в деревне не заметили дыма столп? Видать, совсем не обычный то пожар был. Уж во второй половине дня выходит ведьма от старосты — чернявая Руся отказывалась гостью выпускать, покуда та не отобедает как следует, да чаю не напьётся, который ей сестра передавала. Сытость к лени дорожку любит, потому идёт Горица не спеша, травкой свежей любуется, детям малым улыбается легко, глаза прищуривает на солнышко, что уж к закату клонится, да как раз за домом её скрываться собирается. — Горя, Горя! — хватает её за руку вынырнувший откуда-то мальчишка. — Скорей, мамка тебя искать велела! Да привести. — Что ещё за срочности такие? — строго спрашивает ведьма, шага с места не делая. — Точно ли мать отправила тебя? Почему здесь меня искал? — Точно, точно. Так я до обеда ещё видал, как ты к дядьке Мокроусу прошла. А все знают, пока не отобедаешь у них сполна, из дома не пущают. Ну, пошли же, мамка ждёт, — тянет её за руку мальчишка. — Ну пошли, раз ждёт, — соглашается, наконец, Горица, да едва ли не бежит за торопящимся ребёнком. — Что ж случилось-то? — Ой, Горя, — не разбирает ведьма — то ли имя её провыл мальчуган, то ли на беду пожаловался. — В бане он мамку запер. — Кто в бане запер? Зачем? Что ж вы, с дверью без меня сладить не можете? — хмурится ведьма. — Ой, та не с дверью. С банником! Быстро собирается ведьма, как рукой снимает леность её. Чем же они банника так прогневали? Дом «мамы Маруси» недалеко от старостиного дома стоит, потому и добираются они с Радимом быстро. Издалека уж глаз ведьмин примечает, что баня ходуном ходит — бесится, неистовствует банник. А изнутри в дверь кто-то колотится, того и гляди сорвёт с петель. Оглядывается Горя, лишь пару соседей через забор поглядывают, охают — и то славно, что не полдеревни на чудо смотреть сбежались. Склоняется ведьма к пыли, лицо себе марает, волосы лохматит. — Иди, ищи кого-нибудь старшего, да несите мне курицу чёрную. Смотри, чтоб ни одного пёрышка белого не было! — распоряжается ведьма. Мальчик глядит быстро на баню, да бежит прочь — брата али отца сыскать. Коли ведьма сказала, значит так и надо делать. Ступает ведьма к бане, сильнее спину выпрямляет да голову задирает вверх, чтоб разумел дух сразу, что не трусит она пред ним. Мелькает в окошке лицо его заросшее целиком — только глазища пуговками чёрными и видать. — Здрава будь, Маруся, — говорит ведьма и слышит, как затихает всё в бане, к голосу её звонкому да твёрдому прислушиваясь. — Что ж ты в бане столько времени пропадаешь? А и мне мыться пора, вечером жених придёт, как такой показаться, — крутится она перед дверью, будто Маруся взаправду её увидит. — Выходи, выходи. Да нож мне подай. Пристало платье к коже, только срезать можно. — Тишина ведьме только и есть в ответ. — Ну, выходи! — топает она ногой. Несмело Маруся дверь открывает, через щёлочку на Горю смотрит, да как доходит до неё, так она в один шаг из бани выскакивает. — Ну, кыш за ножом, — отдаёт указ Горица, сама в баню ступая и прикрывая за собой дверь. Не спеша расплетает ведьма косу, ленту в сторону откладывая, будто и впрямь мыться пришла. Баня натоплена — в печке угли последние догорают, из парной подуставший жар пышет. — А-а, и ты помыться захотела! — скрежещет старый голос из угла под лавкой. Не обращает Горица на него внимания, будто и не слышит ничего. — Молчать вздумала! — почти на визг переходит дух. — Я тебе покажу! Лохматый клубок из-под лавки выскакивает прям на девицу, ухмыляется в ожидании визга с рёвом, да так и повисает в воздухе, чуточку самую не достав до неё. — А ну пусти-и! Чего удумала! — трепыхается банник, что рыба в сети, да толку не следует — крепко его ведьма за бороду держит. — И тебе не хворать, негодник. Почто людей добрых в бане запираешь да страх наводишь? — Ай! Ой! Ведьма ты! Ой как есть ведьма! — визжит на несколько голосов комок волосяной. — А ну отвечать! — прикрикивает и ведьма, дёргая бороду несчастного. — Али нечисто убрали? Али ночью кто баловал? Али пара мало было? — Ой, не то! Ой, не то! — подуставший воет банник. Знает Горица — недолго ещё вот так его держать сможет. Сообразит скоро нечисть, что баня та его, а она лишь пришедшая, тогда и ей несдобровать. С домовым вместе и то туго будет, а то и незнамо — хорош домовой у Маруси или себе на уме. Может, и не стоило так бежать в банню эту треклятую, да только этот и кожу с Маруси содрать мог, коль уж даже при свете солнца бесится так. Не замечает Горя за мыслями своими, что утих банник, да смотрит внимательно на глаза её зелёные. — Что же то тогда? — не отстаёт она с вопросами. — А то, ведьма, — спокойнее, а оттого страшнее, отвечает банник на глазах её разрастаясь, — что не там баню срубили. Знают они о том, да решили, что я игрушка какая — сделать им не сможу ничто. Выпускает ведьма из рук волосы длинные да скользкие, слушает, как банник хохочет — понял он, с кем дело имеет. Власть свою над местом понял. — И ты не смогёшь, — разрастаясь по лавке вширь и ввысь, кивает нечисть, глаз не отрывая от Гори. — Не смогёшь, — цыкает он. — Потому как лесная ты, ведьма. Лес — твой, а деревня, а речка — нет. Значится… Не заканчивает банник, но Горя и так понимает — значит это, что сил и власти у неё здесь мало. Однако на банника и имеющегося хватит. — Не биться я с тобой пришла. И не в игры играть, — нащупывает она рукой своей дверь, да за ручку берётся, спиной к нечистому не поворачиваясь. — В чём беда узнать, да и станется с меня. Хозяева кашу заварили, сами пусть и расхлёбывают. Усмешка белоснежна, не по-людски широка, через волосья проступает. — Хитришь, ведьма, ой хитришь. Почто тогда спасала бабу бедовую? — Так то обязанность моя. Ты за баней следишь, я за людьми. Мне ли то тебе рассказывать? Уфф, — вздыхает Горя, пот со лба рукавом утирая. — Добр будь, хозяин, отвори окошечко, а то и я сварюсь. — Чего ж не открыть, пусть подует на тебя ветерок. Небось и вспомнишь, с кем спорить вздумываешь. Отворачивается банник, а ведьме только того и надо. Распахивает она дверь, шаг за порог делает, да кинжал железный из-за спины достаёт, прям посередь порога вонзает. На скрип двери и банник оглядывается, да только шипеть и успевает, покуда ведьма его в бане заперла — ни самому не выскочить, ни ведьму заманить, коль додумалась та обхитрить его. — Ишь чего удумала! Ишь чего удумала! — взвивается вновь клубком банник, по стенам да лавке прыгая. — Уж я покажу! Уж я покажу! — В-вот, — глаз от бани не отводя, мальчишка курицу ей подаёт. Кивает ведьма, у Маруси тоже нож забирает. — Мешал вам банник? — Ой, мешал, ой, мешал, — тихо причитает Маруся. — Перво время в стены стучал, так муж мой, Игорь-то, всё говорил, что чудится мне, кажется. Потом уж мужа кипятком ошпаривал, при детях камнями кидался, да двери подпирал. Ой, и говорила ведь я ему, а он, — пока рассказ женщины в жалобы да рыдания не перешёл, шикает на неё Горя. — То-то и оно. Не на том месте вы баню построили, вот и злобу на вас затаил банник. Да сильней она стала, ибо не желали к хозяину бани прислушаться. Где Игорь тот? — Ну я, — низкий голос где-то позади Гори раздался. Тут же она глазами своими на него щурится. Видный мужик, да то и всё, что в нём хорошего. Жену одну в бане оставил, к баннику да супруге не прислушивался, думал, что умнее всех прочих. — Поди сюда, — указывает ведьма. Игорь на Марусю взгляд бросает, та только и кивает, на ведьму указывая, сына к себе прижимая, чтоб не залез куда по детской глупости. Подходит детина, с высоты роста своего на Горю смотрит. — Сам строил — сам и защищай, — говорит ведьма, да в руки курицу суёт. — Что мне с банником курицей драться? — переспрашивает глупо Игорь. — Тц. Даром, что большой, ума с орех лесной, — ворчит Горя, но объясняет всё с толком. — Ножом вот этим курице над порогом банным горло перережь, окропи по углам порог, да под порогом же закопай. А я следить за тобой буду. Подходит мужик к бане, а баня-то открыта, и банник внутри, в парной поди, бесится, тазами, ковшами играется, да камни кидает. Страшно ему — а что если выскочит. — Не выскочит, — отрезает Горя. — Покуда нож мой на пороге, так не выйдет он из бани. Оборачивается на неё Игорь недоверчиво, да делать нечего. Мало ли что ведьма злая сделать может, а банник внутри лишь бушует. От семьи бедовой Горица идёт подуставшая, но дело своё выполнившая — не раз окрикнуть Игоря пришлось, чтоб тот сделал дело своё, наконец. Банник, поди, и сильнее на ведьму злится, да только кровь есть кровь. Можно, конечно, и на крови договор нарушить, да вот цена будет высока и неизвестна — может скотина твоя умрёт, а может ты сам. Такие загадки ни к чему ни людям, ни нечисти. На полдороги нагоняет её Радим, корзину с яйцами и веник новый, полыневый вручает. Принимает ведьма благодарность, да назад мальчишку отсылает. Донести тут она и сама сможет. Почти совсем солнце скрывается, когда Горица дома с делами заканчивает, за ужин скромный садясь. Около порога застаиваются пара корзинок — от благодарных жителей, — которые надо бы вернуть. Лампа зажжёная тихо шипит на столе, пока Горя чай допивает. Пусть ест она и быстро, однако чай любит пить неспеша, из головы мысли суетные, пустые вытряхивая. Не сразу она и понимает, что не так что-то в тишине её — постукивание мерное, что тиканье часов, в вечерние звуки вливается. Хмурится ведьма. Нечто опять Тихомир пришёл? Так не дело то, ой не дело — по вечерам тёмным к ведьме одинокой заглядывать. В два глотка чай она допивает, посуду неспешно моет под всё тот же стук, потом только на задний двор выходит — откуда он и доносится. — А ты чего тут делаешь? — упирает она руки в бока, отчитать нерадивого гостя готовая, да только стоит выпрямится тому, как понимает девица, что вовсе и не кузнецкий сын на дворе заднем её хозяйничает — низковата фигура та, сажени косой в плечах не будет. Да и без рубахи гулять не имеет Тихомир привычки. И рожек маленьких на голове тоже не имеет. Ни шагу назад не делает ведьма, наоборот пуще прежнего распрямляется да хмурится, будто и не дивится вовсе. — Сама ж сказала, на зверя похож. Вот и учусь вашему. Человечьему, — поворачивается Лесьяр, глазищами своими из-под маски привычной поблёскивает хитро. Фыркает ведьма. И без него забот ей сегодня хватало. Не прогонять же его однако? Оглядывает она поленицу новую, добро сложенную. Тихомир за то время наколоть только и успевал, этот же наколол и сложил и свои, и чужим наколотые. Поди уж не без помощи сил своих. Не гнать же его теперь? За добро добром отвечать надобно — вот что твёрдо знает ведьма. Хлопает дверь в дом за ведьмой, хмыкает Лесьяр, да к работе возвращается. Ещё пара вечеров таких, да закончит с колкой. В доме Горя греет чай, да заваривает на две кружки свежий — прошлогодние ягоды засушенные бросает, да травы, что с собственного огорода собирала. В печи ещё оставались лепёшки — достаёт и их. На стол ставит, по кругу обходит, но не желает отчего-то в дом его вести. И того хватит, что чаем напоит. За хлопотами злость и без того слабая совсем стихает. Себе на уме хозяин лесной, а дело всё же доброе, вот и ведьма будет благодарна. В меру. В треть больше поленица уж, когда Горя с чаем и лепешками из дома выходит. Тут же стук прекращается, Лесьяр с интересом на хозяйку дома смотрит. — За работу твою спасибо. Не богата я яствами, чай разве что и найдётся. Изволь и тем в благодарность угоститься. — В дом, значится, не позовёшь, — тоскливо глаза его на лампу в окне смотрят. — И того с тебя станется, — отрезает ведьма. Мало кто из ведьм гостей в своём доме любит, всё больше терпят. Будь те и хозяевами лесными. Не обижается на ответ Лесьяр, подходит неторопливо, кружку с чаем из рук Горицы берёт неаккуратно — мажет руками своими по пальцам её тонким, обманчиво хрупким — да на крыльцо садится. Присаживается рядом и Горица, меж ними чашку с лепешками теплыми ещё поставив. От одного запаха еды домашней и чая едва не мурчит хозяин лесной — глаза прикрывает, вдыхает глубоко, облизывается то и дело. Крутятся у ведьмы на языке слова, только говорить не очень и хочется. Может, Лесьяр и нечисть, однако на человека сегодня как никогда похож. Молчит Горица, дует на чай горячий, отпивает понемногу, в вечер вслушиваясь. Часто ли вот так сидит она после заката? Уж и забыла, когда в последний раз то бывало. А в детстве только и жила, кажется, ради вечеров, чтобы с мамой на крылечке чай попить, на мир засыпающий полюбоваться. — Ты помнишь, как был ребенком? — Качает головой в ответ Лесьяр. — Не помню, был ли человеком. — Жалеешь о том? — не думая вопросы задает Горица. Если думать начнёт, перво-наперво себя спросит, зачем ей знать о том, а на это отвечать себе не хочется. — Прежде — не помню. — А теперь? Затягивает Лесьяр с ответом, на себе его взгляд Горя чувствует, поворачивает к нему голову. — Теперь — быть может. Смотрит на него ведьма, да вдруг смеётся звонко. — Вилами по воде пишешь, лесник. Не забывай, с кем дело имеешь, — глоток делает она. — А что пожар твой, так староста не знает ничего. Был огонь, лес горел — да и всё. Далека та сторона от людей и здешних, и чужих. Не видели, не слышали, не знали, — пожимает она плечами, чай допивая, да мутный осадок в сторону выплёскивая. — Как допьёшь, здесь кружку оставь, утром заберу. Лепёшки-то все съел, — улыбается девица, дверь в дом прикрывая. Кружку свою на столе оставляет — домового нет, так и сердиться за посуду, на ночь оставленную, на неё никто не будет. Умывается водой прохладной, платье на сорочку ночную меняет. Уж и глаза закрывает под одеялом шерстяным, да всё одно видится — растут рога у лесного. ***Поутру находит Горя на крыльце кружку чистую, да поленицу сложенную — ни одного чурбака не оставил Лесьяр, видать, до самого утра стучал. Поджимает губы Горица — по пустому хозяин лесной бесится, не желает ведьма в любовь с нечистым играть. Ловчей людей они обманывать горазды. А и лес она бросить не может. Привыкла к нему, ответ за него и перед ним несёт. Пусть тешится хозяин лесной, да понимает уж Горя — не зазря он проснулся. Как минует опасность, так и хозяин вновь исчезнет до новой напасти. Двух зайцев ведьма поймать хочет — лесу помочь да хозяина спровадить. Хороший день сегодня будет — пригревает солнышко, не обжигает, и ветер гладит ласково. Сколь ни тяни, а собирает Горя белье и на речку путь свой держит. Не дело девке молодой одежу в золе замоченную столько времени держать. Уже на реке ведьма поодаль место выбирает. Нравится ей поглядывать на девок веселящихся и баб приличий ради ворчащих. Только в том и дело, что поглядывать. Балуются девки много, брызгами с ног до головы обдают друг друга, время теряют, а Горице поперед надо дело закончить, потом уж тешиться. Потому и держится всегда она в стороне. Здесь и дочки Мокроуса — все как одна с волосами черными да глазами карими — в мать свою, красавицу и сейчас. Здесь и Злата — первая красавица на деревне, что с одной только простыней пришла. Да не злобствуют на неё, больно хороша светлоокая, русая да округлая везде, где надо. Просватана она давно за купца приезжего, свадебку летом всё село ждёт. То-то отыграются ребятишки на выкупе невесты такой. Сестра её младшая, хоть и не такая красивая, однако ж сестру свою больше родителей любит — тут же, всё прочее бельё в речке полоскает, отвлекаясь на заигрывания сестрицыны. Мила, Озара, Лада — собрались подружки молодые, то ли отдыхают, то ли работают. Весь день на речке проторчат, к закату домой воротятся, да одна забудет что-нибудь у речки — ленту ли, поясок — и придётся ей обратно идти. А на берегу уж парень дожидается, выглядывает подругу на свидании оговоренном. Всё ей, ведьме, ведомо, на то она так и зовётся. Холодна вода, а по колено заходить приходится. Чистая речка, бежит, что живая. Жаль немного ведьме, что лишь слабый всплеск жизни может уловить она в воде, что не под силу ей разговор с ней повести. Устает вальком белье бить Горица. Сушит руки вода студеная, движения однообразные стирают кожу на руках. Нечастое это дело, однако сложное и тяжёлое. Рьяные самые бабы и те с утра до обеда возятся. Только и счастья Горице, что лишь на себя стирает. А всё ж таки слабеют руки, не замечает девка, как вплавь по речке поясок пускается. Тогда только хватается его, когда он уж в нескольких саженях от неё, да всё быстрее прочь уплывает. Ахает Горица, да делать нечего пускается бегом по бережку. Хоть и знает, что своими силами не справится, бежит следом. Могла бы с речкой говорить — попросила бы её, а так мало толку здесь. К русалкам не дело обращаться — не любят они её, да и не появляются на глаза при свете солнечном. Моргает ведьма глупо, когда видит, как веточка куста прибрежного удлиняется, да уплывающий прочь поясок поддевает. Чудится ей что ли? Смотрит назад она — далеко остались бабы с девками, не подскажут чудо то иль мерещится ей только. Куст же, знай себе, обратно возвращается, будто не перегнулся сейчас в рост ведьмин. Тихонько ветерок колышет поясок расшитый, за ветку зацепившийся, да долетают до ведьмы отголоски разговоров женских. Оглядывается Горица по сторонам, никого не примечает. Знает, что видела, да не знает, кем сделано. — Может, ты и рубашку последнюю достираешь, раз уж доброты в тебе немеренно? — фыркает ведьма. Ничего ей в ответ не отзывается. Цыкает Горица, обратно поворачивает, как слышит крики да плеск воды громкий. — Ой бабоньки! Ой, что ж то делается! Бегите, девки! Нечо вам тут! — обрывками доносится до неё. Только часть пути пробежав видит, что последнюю рубашку её и правда в реке полощет куст смородиновый. Да откуда взялся-то на берегу пустом куст этот вообще? — Горя, Горя! — окликает её сестра Златы, с подругой на реке замершая да побледневшая. — Это что ж такое? Уйми уж, пожалуйста. Бабы да девки всё белье порастеряли, — она рукой на берег указывает, весь в белых пятнах. — Ну прекращай! — окрикивает и Горица, на куст топая, брызгами себя обдавая. — Нечего народ пугать! Под взглядом её куст виновато уменьшается, осторожно к рукам ведьминым рубашку уже постиранную протягивая. Едва ли не с ветками Горя ту рубашку злополучную выдёргивает. — Кыш, ну. Сгинь с глаз моих. — Это что, леший проказничает? — осторожно спрашивает девица. Отмахивается Горица, корыто с вещами поудобнее да покрепче перехватывая. Хоть его не утащил. — Хозяин лесной, — «шут гороховый», — тихо добавляет ведьма. — О себе напоминает. Вы уж не забывайте, — хмыкает она. Две девки только головой кивают, за руки друг в друга вцепившись. — А люд пусть не боится. Не его речка эта, ничего он вам здесь не сделает. Уходит ведьма, хмурясь, всё по сторонам оглядывается, ждёт, что мелькнут сейчас глаза горящие или голова чья-нибудь — хоть того же зайца — рогатая, да ничего не видать. Выдыхает Горя и вдруг смеётся. Тоже ей, жених. Тих лес сегодня. Уж сколько времени тих. Хоть и льнёт он к ведьме ласково, да чувствует она, что не так что-то. По привычке в лес она идёт ввечеру, натыкаясь на Ждана, из-за деревьев вдруг вышедшего навстречу. У парня при виде ведьмы глаза поблёскивают. — Горя, ягодка, неужто меня в лес искать пошла? — он по привычке распахивает руки для объятий. Ягодка в нескольких паре саженей останавливается, руку вперёд вытягивая для пущей безопасности. Не теряя времени, Ждан берёт её руку, целуя игриво тыльную сторону. Ведьма руку как от огня одёргивает. — Ты что разум совсем потерял? — строго спрашивает она. Вот так идёшь разбираться с одним, как ещё кто-то как из-под земли вырастает. — Не серчай, Горюшка, — искренне говорит пастух. — И знаю, что нельзя, а не могу мимо пройти красы такой. Только головой качает ведьма. — Уж солнце село. Прочь иди, домой. Не знаешь разве, пред купальской ночью всё нечисть люд просто ищет. Ступай. Необычно тихий Ждан и вправду к деревне направляется. — Да по пустякам не тревожь меня. — Тебя — не буду более, — рассеяно отвечает парень, глазами по лесу скользя, да вдруг на ведьме останавливаясь. — Доброй ночи, Горюша! — улыбается он во все зубы и поцелуй воздушный шлёт. На всякий случай Горица пару шагов в сторону делает, выдыхая успокоенно. Больно много всего ей нынче кажется. Чувствуя присутствие лесного хозяина, ведьма выходит на самую опушку, руки в бока упирая. — Ну? И чего ты людей простых пугаешь средь бела дня? За миг до голоса чувствует Горица дыхание за спиной своей. — Пугать не запрещала ты, ведьмовка, — трепет веток да трав отвечает ей. — Об том ты не спрашивал, — оборачивается к голосу ведьма, голову вверх задирая. Снова он на нечисть похож больше, чем на человека. Мох, трава, да ветви — вот одеяние его. Лица не разглядеть за высотой в три сажени — только рога в половину роста её да всё те же глаза горящие. — Не пытайся мне зубы заговаривать, ведьмовка, — вновь ей лес шелестит. Странно Горице. Хоть и видела она его таким единожды, однако ж другие встречи он облик более человечный выбирал, подстать ей. — Зачем таким явился? Смех тихий прокатывается по веткам, закрывают ветви-листья глаза ведьмины на миг краткий. — Может, и тебя стращать захотел? — Знаешь ведь, не страшно мне. — Что ж тогда не по нраву? Али в облике людском милее я тебе? — сверкают из-под маски глаза его, голову он привычно к плечу клонит уже человечью, да рога козлиные остаются. — Ерунду болтаешь, — отрезает ведьма. — Ты почему без рубашки уж который раз? Плечами пожимает Лесьяр, робости не чувствуя из-за тела, до пояса обнажённого, да руки на груди складывает. — Нет её у меня. Коль считаешь, что не по приличиям то, так можешь… — Молчи лучше! — перебивает Горица, с щеками наливающимися. Удивляется парень, слова заканчивает свои и потом лишь усмехается. — …можешь простыню старую отдать — я рубаху сделаю. — Это как же? Без нитки да иголки? — задаёт вопрос Горя, от глупой ошибки своей досадуя. — У меня целый лес, — кивает на округу Лесьяр. Как никогда ведьма себя глупой чувствует. Отчитать ведь пришла баловника этого, а в итоге что девица юная стоит, краснеет да бледнеет. — А с лешим что? Давно я его не видала. — Это тот, что дубиной меня огрел? — весело спрашивает парень, кивает Горя. — Нечто с ним станется. Пужается он меня, вот и прячется где, поди. — Глаз своих от неё не отрывает, потому на вопрос, только в голове рождающйся, наперёд отвечает. — Не буду трогать я его. Хоть и неласково со мной поздоровался, однако ж за тебя вступался. За кого «за тебя» не хочется думать ей — за ведьму, за лесную, за человека, за саму ли Горицу. Пусть так и остаётся. — Не пора ли и тебе, ведьмовка? — прищуривает Лесьяр глаза свои, а лес за спиной его шумит, на тропинку указывая. Вспыхивает, что трава сухая от искры, ведьма. — Прочь гонишь? — шаг вперёд она делает, да хозяину хоть бы что. — Что ты. О сне твоём сладком пекусь, — льёт из уст своих мёд хозяин лесной, да можно разве ведьму так провести? — Сладость в словах твоих горечью отдаёт, — смотрит и Горица внимательней прежнего. — Хочешь, чтоб ушла, так и говори. Не пытайся мне зубы заговаривать, хозяин. Думаешь, один ты правду недоговоренную чуешь? Долго молчит Лесьяр, с ответом не спеша — и хочется ему ещё поворковать, и прочь гнать надобно. — Ступай, ведьмовка. Не дело ночью споры затевать — нет у меня злости на тебя. Утро вечера мудреннее. Кивает Горица, ничего не говорит, прочь уходит, не оглядываясь. Только лес под босые ноги её дорожку мягкую стелет. Не снится Горице ночью прошедшей никаких снов страшных. Но не становится оттого спокойнее, тревожится сердце её, в лес всё тянет, да с каждым часом сильнее. Не раз, не два ведьма разговор свой вчерашний с лесным хозяином в голове проворачивает, и не уходит чувство, будто скрывает что он. Ещё больше вопросов возникает в голове. Что скрывает? Зачем? Прогоняет почему? И ведь не в насмешку, а как? Того ей и неведомо. Всё неведомо ей на сей раз. Всё из рук валится, рассыпаются травы высушенные по полу, метла крепкая прежде крошится, хлеб в печи сгорает, две чашки разбиваются. Уж и день солнечный за середину перевалил, а ей даже кусок не лезет в горло. Бросает дела свои Горя, на крыльцо выходит. Жарит солнце сегодня, не жалеет света и тепла. Хоть и убежать в тень хочется, всё сидит ведьма на самом крыльце — солнце знойное от мыслей глупых отвлекает. — Ой, Горя, доброго денёчка! — издалека завидев ведьму, кричит Миланка. Горица даже едва выдыхает — отвлечёт её девчушка от дум тёмных. — Доброго, Миланка, — отвечает она, руки ко лбу козырьком прикладывая, чтобы фигуру ближущуюся разглядеть. — А мы с девками на речку собрались. Сегодня солнце-то печёт страх как! Самое время в воде купаться, — подмигивает Миланка, головой призывно на реку кивая. — Айда и ты с нами. — А ну как помешаю? — Что ты! Ты девкам нашим нравишься, даром, что ведьма. Это потому, что парней их не отбиваешь, — склонившись к самой Горице, шепчет доверительно девица. Хмыкает ведьма понятливо, головой согласно качает. — Только пусть кустики растут просто, — весело добавляет Миланка. О стирке той уж вся округ знает. Недолго думает Горя над предложением: там и прохлада, и компания — самое лучшее, чтоб от мыслей уйти да остудиться, одной не оставшись. Девки против ведьминого присутствия не голосуют, как будто даже радуются компании такой. Миланка скоро сливается с молодыми, звонкими девушками. Белые сорочки купальные мелькают в воде. Девицы распллетают косы, плескаются, ныряют, пробуют плести венки из трав прибрежных, волосы друг дружке моют, да всё щебечут обо всём на свете. О том, что первотёлка Апрелька доится тяжело, ноги всё задирает; о том, что кузнец не желает подковы закончить, а надобно уж отправляться на ярмарку, продавать яйца; о том, что лент красных, шёлковых днём с огнём не сыщешь; о том, что жених шкатулку новую Злате подарил, а та показывать даже сестрице не желает; о том, что дождя уж с месяц не было; о том, что бабки теперича на речку ходить бояться, а потому здесь стало свободнее и веселее. И с ними, и при том всё как-то отдельно купается Горя, то вслушиваясь, то отвлекаясь от беседы для ответных брызг на какую-нибудь озорницу, чаще Миланку. — Горя, знаешь что? Пока остальные девки всё плещутся и шумят, ведьма с Миланкой как-то оказываются на берегу, нехотя высушивая на солнце одежонку и болтая ногами в речке. Девушка была так взволнована, что и слабого интереса со стороны Гори хватило. — Тишка меня на охоту обещал взять. Шёпот как будто пробудил Горю и та недоверчиво уставилась на бедовую девицу. Миланка сият, словно начищенная монетка. — Только ты никому не говори, — быстро щебечет она, с опаской поглядывая на остальных девушек. — Сама понимаешь. Горя понимает: не то что бы ходить на охоту женщинам запрещается, однако всеми считается, что это не дело для будущих матерей. Что чаще всего разделывают добычу, неважно зайца ли, рыбу ли, лису женщина, почему-то всеми напрочь забывается. Что ж, не глуп Тихомир, коли решил огонь Миланкин в ту сторону направить. Глядишь, и перестанет она своего дружка закадычного побивать. — А тятька с мамкой что? — Тш-ш. Не знают они, — избалованная дочка снова по сторонам вертится. — И ты не говори им. Я тебе по секрету рассказала. Папка точно не порадуется. «Точно, точно», — кивает Горица и уверяет, что тайну эту она никому не откроет. Думается ей запоздало, не будет ли лес опасен и для Миланки? Однако ж без надобности ему люд простой, хозяин лесной их не тронет, а уж с Тихомиром в лесу спокойнее прочих будет. Улыбается Горя, чувствует, что радость Миланкина пополам делится, да вдвое больше делается. Прощается она, пока под смех и визг девицу в воду снова затягивают: мало дела придут на речку и парни, девок пугать да за места всякие тискать. Дорога домой грозила стать грустной, пока смородиновый куст, вновь появившийся из ниоткуда, не поманил её за собой. Ведьма бросает взгляд на речку, но никто не собирается провожать её ни своей компанией, ни глазами, потому она шикает на куст и ступает дальше. Всё-таки и у неё есть чувства и гордость — не собирается она вот так запросто играм хозяина поддаваться. Впереди снова появляется куст, снова зовёт её, но теперь уже приклоняется к земле. Фыркает только ведьма на такие извинения, рукой смородину отгоняет прочь и уж совсем одна домой приходит. Незадолго до заката слышит ведьма стук в дверь. Обычно не ходит к ней народ, когда солнце за полдень переваливает, значится, либо важное то дело, либо ерунда любовная. Впрочем, от второго она уже почти отвадила местных девчат, а парни редко с такими просьбами захаживают. То, что она приняла за стук, оказывается топотом ежовых лап. Фырчит ёжик, носом дёргает, глазами-бусинками на Горицу смотрит. На колючках его букет земляники, для которой и время-то ещё не пришло, да не простой — отборной — одна к одной ягодки красные да крупные. Отчего ж от ягод отказываться? Земляника ещё и сладкая. Любит раннюю ягоду Горица, любит и сама собирать, и собранной угоститься, и с поля поесть, и пироги напечь. Самая первая ягода всегда самая сладкая — знает Горя с малых лет. Только она в дом дверь открыла, как ёжик пуще прежнего фырчит и в сторону леса головой мотает. Зовёт, значит, хозяин её. И отчего так не утерпел, что животинку по светлу отправил? Половина букета дома остаётся, к чаю вечернему. — Серчаешь, ведьмовка? Ёжик успевает напоследок фыркнуть и мелькнуть в ближайших кустах, убегая по своим ежиным хлопотам. Хозяин не таится и не играется с ней на этот раз, да и вид почти человечий принимает — лишь листва да мох тулово его покрывают. Неужто всерьёз волноваться затеял? — На что серчать, хозяин? На то ты и хозяин, чтобы решать, кому быть в лесу, кому нет. Видит ведьма, что всматриваются в неё глаза горящие, спину выпрямляет. Качает головой хозяин. Горица запоздало понимает, что сказала. Сама такие выходки глупостью не раз называла, теперь однако же деваться некуда. Не отступать же ведьме. — Серчаешь, значится. Горя фыркает, руки на груди складывает и в сторону взгляд направляет. Что уж, раз начала, так и до конца доводить надо, саму себя убеждает она. Глупости затеялись. Что теперь хозяин лесной сделает? Прочь погонит? Посмеётся? Прощения просить станет? Злится Горя сама на себя. — Ведьмовка, хочешь покажу кой-чего? Любопытна Горица и как ведьма, и сама по себе, а то, значится, вдвойне ей новое интересно. Пускай хозяин лесной и страшен, однако ж не злится по обиде глупой. Да и зачем сейчас бы вдруг ему плохое делать ей? Потому кивает она в ответ, смотрит на него внимательно. — Волком ты, известно дело, легко оборачиваешься. Кажется мне, что и зайцем, и лисой обращалась. А то и медведем побыть для тебя не внове. Пусть с последним лесным зверем, хозяин и промахнулся, однако ж льстят слова его — не каждая ведьма умеет в нескольких зверей обращаться, да лишь раз в сто лет встречается та, что медведем может стать. Протягивает хозяин лесной руку к ведьме, на голову кладёт. — Полетай же теперь и вороном чёрным. — Ка-арр? — из горла только и вырывается. Трепыхается птица, хоть о двух ногах и привычней, чем о четырёх, однако ж крылья. Как? — Кар? — снова спрашивает Горица. Головой качает хозяин, поднимает осторожно птицу да на ветку садит напротив глаз своих. — Учись пока летать. Не бойся, ловить тебя буду. Недоверчиво на него глядит ворониха, но лишь пожимает плечами хозяин лесной. Переступает Горица с лапы на лапу, крылья расправляет, встряхивает, голову поворачивает, всё пытаясь их осмотреть. Не прерывает её Лесьяр, следит за её взмахами первыми да неловкими. — Кар! — предупрежает ведьма и камнем с дерева летит. С тихим смехом подхватывает её Лесьяр, на место ставит. Ворониха обиженно на него глядит, фыркает, кажется. — Ты не падай, пташка, а лети. Вспомни, как волчье чутьё перенимаешь. Здесь только птичье надо. Уворачивается ворониха от поглаживаний, цапнуть за пальцы-ветки грозит. Отступает хозяин назад, улыбаясь на её проказы. Горице и хочется позлиться на лесного, однако ж терпелив он, да мягок. Всё-то её уму-разуму вороньему учит. У неё на себя саму терпения меньше вдвое. Переступает она снова, крылья складывает, глаза прикрывает свои, почувствовать, нащупать нутро вороное пытается. Зверем-то она с малых лет бегала, а птицей… Прижимается ворониха к ветке, как будто прыгать вздумала, отталкивается от дерева, да крылья чёрные раскрывает. Часто взмахивает ворониха крылами, кружит над землёй, едва не касаясь её, да вскорости ввысь поднимается, словно боясь остановиться и снова камнем вниз падать. Хозяин лесной следом с земли срывается вороном чёрным, настигая в несколько взмахов ведьму. Каркает птица кратко, спешно, да ловит ворон в том звуке радость. Значит, нет в ведьме страха ни высоты, ни падения. Не много таких людей встречал хозяин лесной, а век у него на диво долог. Не слышит Горица шума ветра, слов Лесьяра, да и говорит ли он что? Пьянит ведьму полёт, выше взлетает она, покуда верхушки деревьев не останутся под ней где-то. Кружит она над поляной — всё ей малым кажется. Даже корзинка, что несла она с собой, как будто для муравьёв припасена была — так уж ей всё видится. Рядом с нею и ворон кружит, всё смотрит внимательно, будто разглядеть в ней что-то пытается. Воздуха так много, так много свободы, что Горица вновь каркает, да стремглав прочь от ворона устремляется. Вновь затевает ведьма забавы. Делает ещё один круг над поляной ворон, время уступая, и вослед птице неторопливо следует. Летит она во весь опор — во всю первополётную силу, коли уж дозволяет хозяин лесной играть. Ведомо ей, что уж нагоняет её ворон, потому вниз камнем бросается Горица, из своей же груди воздух вышибая. Даром, что пугается Лесьяр — пред самой землёй крылья расправляет свои ворониха, да поднимается вновь, чтоб промеж деревьев петлять, в листве молодой скрываться. В карканье ворона прилетевшего, над верхушками кружащегося, Горица тут же смех слышит. Только не подаёт виду ведьма: как и прочие вороны да воронихи, на ветке сидит, осматривается, прочих птиц оглядывает, будто взаправду решает, с кем гнездо вить. На её ветку и садится ворон-хозяин. Смотрит пристально, и чудится Горице улыбка в изгибе клюва его. «Разве ж не нашёл бы я тебя, ведьмовка?» — молвит в голове её хозяин лесной. Замирает на миг ведьма, о способности этой его забывшая, да снова возвращается к делам вороньим, крыло расправляет, перья клювом пересчитывает-перечищает. Ступает ворон по ветке прямо к Горице, отвлекается она от крыла, смотрит на него по-птичьи внимательно, виду не подаёт. Каркает ворон, камнем падает, да в тот же миг хозяином лесным оборачивается. Чует ведьма в улыбке его затею, только сделать ничего не успевает. Лишь чувствует, как ветка сильнее под весом её прогибается, а глаза остроту прежнюю теряют. Взмахивает Горица руками, равновесие теряя, да только перьев у ней не осталось. Хватается она за ветку, от падения спасаясь. — Кар-ряга ты лесная, — спохватывается ведьма. С самым невинным видом смотрит на неё хозяин лесной снизу вверх. Снова он так делает. Вроде, и играет в её игры, по её правилам, да только у неё никак выиграть не получается. — Хочешь поймаю? — простирает он руки, радушно открывая свои объятия. Не быть Горице ведьмой, коли она вот так будет ко всяким… ко всяким на грудь голую прыгать. Фыркает она, руки на груди складывает. — Кар-рася тебе за пазуху. Сама спущусь. — Как знаешь, — пожимает плечами Лесьяр. Закрывает ведьма глаза, дыхание и сердце успокаивая, к стволу осторожно рукой, головой прикасается. Не ловит ничего её дыхание, не откликается дерево. Замирает Горица, сердце её падает. Снова прижимается она к дереву, руками обеими обнимает, щёку о кору старую, твёрдую царапает. Молчит старый тополь. Только и слышно, как листва его ветром колышется. — Лесьяр, — упавшим голосом зовёт она — червяк под корой и тот не услышал бы. Тут же хозяин лесной голову поднимает, беспокойства своего не скрывает, как не скрывает Горица слёз навернувшихся. — Дерево не откликается. Хмурится хозяин, не сразу понимает о чём речь ведёт ведьма. Руку прижимает и он к дереву, глаза прикрывает. Дышит дерево. Живёт. Вот только ведьму отпускать не хочет. Сжимает Лесьяр кору в руке своей, трещина бежит едва ли не до самой верхушки. Качается дерево, веткой осторожно ведьму по руке гладит. Высыхают слёзы в глазах, обнимают руки тонкие дерево ещё раз. Лишь когда дерево спускает ведьму, ветку наклоняя до земли больше, чем та желала, отпускает хозяин лесной дерево. Тихо гудит возвратившаяся назад ветка. — Неужто время умирать ему? — спрашивает ведьма, за веткой наблюдая. — Ведь полно ещё силы в нём. Не спешит на вопрос отвечать хозяин. Боится он лесом напугать, однако же не лучше ли сказать всё же? Не будет ли ведьмовка леса бояться? А ведь уж стоило бы — немного сил остаётся у хозяина, а лес всё жаднее. «Не думай об том. То не твоя забота», — едва изо рта его глупого не вырывается. Как же ж, не её. Самая что ни на есть её. — Осторожней будь, ведьмовка. Жаден до тебя стал лес. Ох как жаден, — качает головой хозяин. Хмурится Горица. Значит, не может на то хозяин повлиять. Лес дик, часто непослушен, нередко злобив. Если о том лесной хозяин говорит, нельзя просто так отмахнуться. Кивает ведьма, не затевая спора. — Домой пора, — говорит она, поворотившись, да к дому ступая. — Не туда, ведьмовка. Хоромы твои в другой стороне. Замирает ведьма на миг — впервые на её памяти лес её путает. Смотрит она на проянутую ладонь хозяина, да проходит мимо. Тихий выдох за спиной ненадолго отвлекает её от дум тяжких. Редко о глупостях переговариваясь, доходят они до дома Горицы, когда месяц молодой, растущий, на небо забравшись, висит. Заминается ведьма у крыльца, но негоже ведьме неуверенной быть. Скоро она себя в руки берёт. — Чаю выпьешь? С земляникой. Лесьяр с ответом медлит, но всё же кивает и, стоит ведьме подняться да дверь открыть, на крылечке устраивается. Ведьма ничего не говорит, скрывается в доме и тихонько погромыхивает посудой. Кроме чая у неё ещё осталась картошка да чуть-чуть зайца — многовато в обед приготовила, потому как нарезать мясо с руками, в которых почти не держится нож, не хотелось. Чуть замешкавшись, бросает взгляд на кухонный стол и вновь на крыльцо. «Всё равно у меня только один стул». С чаем она справляется быстро, даром, что днём всё из рук валилось, сейчас её ловкости достаточно. В два захода выносит она ещё тёплый обед, пару кусочков хлеба и чай. Лесьяр с немым вопросом голову на неё поднимает. Ведьма пожимает плечами. — С обедом перестаралась. Не хочешь — обратно унесу. Руку, почти коснувшуюся чашки, осторожно останавливает другая. — Не нужно, ведьмовка. Спасибо за угощение. Насупившись, ведьма опускается по другую сторону кушаний и подхватывает кружку со свежим чаем. Первые ягоды всегда самые вкусные, так и всё с первых ягод особенным становится. Жаль, конечно, немного, что остатков не хватит даже на маленький пирог, но и не угостить Горица просто не может. Блуждающий ведьмин взгляд за поленицу сложенную цепляется. — За дрова спасибо. Лесьяр замирает с набитым ртом, оборачивается туда же, и кивает, быстро прожёвывая пищу. — Чего ж не помочь красной девице? Ведьма устало отмахивается от слов льстивых. Красная, не красная — помог и всё. Других причин он не назовёт. Не заметить, что хозяин лесной с едой расправляется быстро и с немаым аппетитом, ведьма лениво интереуется: — Не ешь ты что ли ничего в лесу своём? Излюбленно плечами пожимает Лесьяр. — Ем. Ждёт какое-то время Горица — продолжения не следует, — думает о том сама. Конечно, с запасом мяса, ягод да травы дело не станется — весь лес всё ж в его распоряжении. Только как готовить-то? Ну пожарит он на костре зайца какого, так то без соли. Ну есть у него травы чай заварить, так не в коре же он воду греть будет? Да ещё без картошки, без хлеба в конце концов. Косится на него едва заметно Горя. Облизывается Лесьяр, что кот, после ужина незамысловатого, всё до последней крошки уплёл — ничего не оставил. Чай только неторопливо отпивает. Кусает Горя язык, бровки тёмные хмурит. И что ж? В конце концов, как лесная ведьма, обязана она лесу, а значит и хозяину его помогать. — Приходи завтра, — говорит она, на него не глядя. — Ужином угощу. Негоже хозяину лесному на пресном мясе да воде жить. — Как знаешь, ведьмовка, — спокойно соглашается Лесьяр, допивает в два глотка чай и поднимается. — Спасибо за хлеб-соль, пора и честь знать. Оборачивается хозяин волком и исчезает в тенях травы, в густой лес возвращаясь. Замирает Горица на крыльце, как сидела, и понять не может — что ж ей по груди коготком кто водит. Не встречает ведьма более хозяина лесного ни на следующий день, ни на последующий — сегодня уже третий. Знает она, что на ужин он таки приходит, только вот дождаться его никак не получается: оставляет она еду на крыльце, наутро пустые чашки забирая. Она бы подумала, что пёс какой подъедает, однако боятся её собаки, близко не суются, а в кружке то букетик земляники (пирог она-таки печёт), то пучок базилика, то пролески, бесполезной для отваров, но красивой и сладко пахнущей. В лес не ходит она — нечего ей пока там делать, потому травы перебирает, мази готовит, кое-что на творог, молоко обменивая, дом да двор прибирает. Три дня как нашептывает трава песнь невесёлую, тревожно в сердце ведьмы. Только не знает Горица, что сделать может. Нет в голове её тяжёлой ни одной толковой мысли, всё заботы да тревоги за лес, за Хозяина его, за Лешего, за людей прочих, обычных. Что они-то сделать могут против невесть ещё чего? Только и может ведьма, что мысли свои невесёлые по голове, что пыль по полу, мести, да вот весь сор так и остаётся на месте. Помнит она, что опасно становится ей в лес ходить, хоть и тянет пуще прежнего — видать, сам лес и старается, зовёт, тоскует по ней. Не отпускает предчувствие. Мать завещала всегда к себе прислушиваться. — Горя! — кричит Милана, ведьму на крыльце завидев. — Горя! Легонько дёргает её за рукав Тихомир, завидев ведьму невесёлую, да девушка отмахивается от него. — Да не цепляйся, ну. Ещё, чего доброго, рубашку порвёшь. — Здравствуй, Горя, — чуть кивая говорит Тихомир. — И вам не хворать, — отвечает ведьма, пропуская, что Милана в радости своей поздороваться запамятовала. Едва светать начинает. Чистые капли росы поблёскивают в траве, уже теряющей свою первую свежую зелень. Пока ещё не заявило свои права солнце палящее, не вернулся в края знакомые и ветер. Редкие горластые петушки перекликиваются где-то во дворах деревенских. Самое время прогуляться босой, поздороваться с лесом, сорвать пучок свежей травы для чая утреннего. Не торопится жизнь, покуда солнце не опалит первыми лучами. — Мы на охоту, пока солнце ещё не встало. Я даже из дома сбежала, — быстро лопочет Милана, чтобы не задерживаться, поблёскивает что-то на шее её, лучи солнечные отражая. — А это что? Пролеска? Неужто мо́лодец какой ухаживает? — воодушевляется девушка, от мыслей о лесе отвлекаясь, на букетик в ведьминых руках указывая. Внимательно смотрит на неё и Тихомир. Горица будто только сейчас цветы и замечает. — Глупости болтаешь, — спокойно отвечает она. — Сама поутру в лесу набрала. — А полянку покажешь? Я мамке нарву, чтоб не дулась. — Коль не глупые, сами найдёте, — с улыбкой говорит ведьма. — Идите уж, утро ждать не будет. Доброй охоты вам с Тихомиром. — Да и тебе пора, хоть и посуду мыть, — подмигивает Милана, глазами на чашки неубранные ещё стреляя. — Спасибо, Горя. — Спасибо, — эхом вторит Тихомир, всё глаз задумчивых от ведьмы не отводя. — Да про хозяина лесного не забудьте, — наставляет она по привычке. — Обижаешь, Горя, — хмыкает Тихомир, обернувшись в трёх саженях от дома ведьмы. Не видит она, что замечает кузнец тоску в ней, более ему привычную. Уж когда скрывается пара в лесу, поднимается и ведьма, привычке подчиняясь. Приветливо шумит лес, стоит ей приблизиться. Трогает губы улыбка, прикасается она к клёну ближнему, лбом упирается, нашёптывает просьбу свою быть благосклонным к охотнику с охотницей, не путать дорожки, не распугивать дичь. Шумит в ответ листвой лес, обнимает кроной своей, топит ноги босые в траве мягкой. Прикрывает Горица глаза, и жизнь замирает вокруг неё. Не остаётся ни криков петушиных, ни кузнечиков стрекотанья, ни тихих волн травы. Манит лес её, зовёт. Вслушивается ведьма, слов не разбирая, чувствами наполняясь, да слабея от тоски — давно не бывала в лесу, тянется душа её, рука в чащу густую. Вскрикивает Горица, когда ворон на голову её опускается, когтями волосы путает, едва не выдирая. Вскрикивает и отрывается от дерева — тут же ворон с макушки её слетает, каркает предупреждающе, да прочь улетает. Хмурится ведьма, головой машет, наваждение сбрасывая, ворону чёрному вслед глядит, а после долго ещё руки мыльницей трёт, кору кленовую с ладоней сдирая. Едва успевает ведьма воду поставить, чтобы обед сварить, как слышит крик с улицы. — Горя! Горя! Часто дети постарше посыльными служат — бегают быстро, соображают скоро, вот и сейчас такой же Траян, сын Деяна, мальчишка лет десяти, со двора её кличет, макушкой светлой в окне мелькает. — Чего тебе? — ведьма выходит на крыльцо, ладонь козырьком ко лбу приставляя. Не щадит солнце людей, не жалеет жара. — Беспятый! — выпаливает Траян, прискакивая на месте и в сторону деревни поглядывая. Хмурится ведьма, наспех хватает какие-то пучки трав, сумку поясную повязывает и выскакивает за дверь. Поторапливать мальчишку без надобности: домой он летит стрелой, ухватив Горицу за руку. Не вырывает ведьма руку, хоть вести её и не надо — знает, где кузнец живёт, потому как и сама не раз обращалась, и Тихомира как-то лечила, когда по неосторожности уронил Траян на ногу его молот кузнечный. Траяна с тех пор с кузницы шугают, особенно отец. Тихомир же никакого зла на брата не хранил, да и к боли относился терпимо. Сам ей признавался, что слёзы братца больнее были для сердца его. Вспоминает ведьма дорогой всё, что об анчутках знает, понять только не может, как же они в доме кузнеца-то оказались, где железа уж точно в достатке имеется. Дом у кузнеца был хорош, почти зажиточный, однако не такой изразцевый и нарядный, как у старосты. Сложенный из толстых брусьев отцом Деяна и им самим, он был похож на мужиков этой семьи: крепкий, строгий, без лишних нагромождений. Никода в этом доме не скрипели петли на дверях, не падали со стен полки, уставленные посудой. Дом походил бы на крепость, если бы только хозяйка не заставила вырезать на ставнях узоры для услады глаз, на дверях — для защиты от плохих людей и нечистых духов. Снаружи над дверями висели три разных подковы, то было и оберег, впрочем, немного излишний, и хвастовство самого Деяна, мол, подковал когда-то самую большую лошадь в округе, саму малую, да самую богатую. Впрочем, в мастерстве кузнечном народ и до того не сомневался. Обнесённый почти таким же крепким, как сам дом, плетнём, был сад да огород, в котором, окромя овощей да трав необходимых, росли и цветы. Любила жена Деяна цветы, ту же любовь привила и детям, сколь успела за жизнь недолгую. Матери у детей не было, выкормив последнего ребёнка — ныне шестилетку Малушу — она оставила двух мальчишек, да трёх девчонок на попечение старшей Агнеши, и вправду имеющей огненную силу. Четырнадцати лет отроду бойкая девчонка со строгим взглядом вот-вот войдёт в пору выданья, тогда место у домашнего очага займёт Всенежа. Даян с женой почившей на диво умели подбирать детям имена под характер их. Агнеша уже встречает их у крыльца, по привычке строго оглядывая Траяна. Мальчик под взглядом сестры чуть сжимается, на всякий случай отряхивает рубашку, ему уж не раз приходилось самому ходить на речку и стирать в студёной воды измазанную в грязи или в чём ещё похуже рубаху. — Здравствуй, Агнеша, — кивает Горица. — Что случилось? Почему нет Деяна можно было не спрашивать. Всегда старшая дочь сама проблемы решала, потому как знала, что кузнечное дело нелёгкое, и звала отца лишь в случаях крайней необходимости. Тихомир, смеясь, рассказывал лишь про один раз, когда двухлетняя Малушка исчезла со двора. Наслушавшись сказку о гусях-лебедях, в слезах с повинной прибежала Агнеша к отцу, перепугав и его, и Тихомира. Малушка же нашлась скоро, её привел озадаченный сосед, пасший коз недалеко и заметивший, что на одном из животных кто-то болтается. Агнеша была успокоена, Малуша отчитана, впрочем, вряд ли она что поняла из сказанного тятькой. На следующий день Агнеша вплела сестре в косу бубенчик и строго-настрого запретила его снимать. Младшенькую это только веселило — она теперь сама была похожа на козочек. По достижении пяти лет снять бубенчки сестра рзрешила, но Милуша уже привыкла к звону и не захотела его снимать сама. — Не хворать и тебе, Горя. Уж два дня посуду прячет по шкафам, нитки рвёт, вёдра вот погнул, — поджимает Агнеша тонкие губы, беспокойный взгляд в сторону работы отцовой бросая. — Кабы до кузницы не добрался. — Чего вчера не позвала? — спрашивает ведьма, поднимаясь в дом. — Думала, домовой балуется. — Разговорить Агнешу тоже не из простых дело — пустые разговоры она не жалует, слова попусту не тратит, на жалобы отвечает взглядом исподлобья. — Пока не выйду, домой никого не пускай и сама не суйся, — в тон ей отвечает Горица. Агнеша кивает, отправляет братца за водой, сёстры, похоже, выгоняют коз. Ведьма прикрывает за собой дверь, чуть удивлённая — не любят ведьм одних в доме своём оставлять, они народ хитрый, мало ли что наслать могут. Агнеша же покидает её без всякого волнения. Что ж, оно и хорошо. Уперев руки в бока, ведьма внимательно оглядывает избу. Из угла за печку быстро шмыгает тень с небольшую собаку. Анчутка и домовой не страшнее банника, ежели только не столетние они, из ума понемногу выживающие, да злобу на людей лелеющие. — Видела я тебя, анчутка. Выходи на свет, разговор имеется. Из-за печки выглядывает лысая голова с ведьмин кулак, потом и тело шерстью порытое. Стоит анчутка перед ведьмой на козлячьих ножках, свисают руки-веточки его когтистые, глазки-бусинки красные в ведьму вглядываются. — Чё нать, ягунья? — скрипит анчутка, хвостом коровьим пол подметая. — Дело есть к тебе, — неторопливо отвечает Горица. Не в первый раз анчутку-беспятого видит, только всё в поле раньше, где ни спокойнее, да разок в бане, которую сжечь пришлось и солью пепелище засыпать — на редкость был тот бесёнок скверен да крупен. — Ты мне вот только ответь сначала, как в дом попал? Заячьи уши на голове беспятого дёрнулись, грудь колесом вперёд подалась. — Эт', знамо дело, несложно, — дождавшись вопросительного взгляда, он продолжает. — Чрез братца мово. Во как. Ведьма хмурится сильнее, что ещё за братец анчутку в дом провожает. — Так-то эт, домушник ж. Ах, вот что оказывается. Значится, домовой затащил в свой же дом анчутку. Для него это дело нехитрое, конечно, однако ж зачем погань всякую в дом тащить, который защищать обязан? Заметив у двери вторую тень, ведьма топает ногой. Темно-пыльный клубок тут же у ног её оказывается. Из клубка с боязнью смотрят жёлтые глазки. — А я тут это… крылечко подметать пошёл, — лопочет клубок. Тонкий совсем голосок у домового, знать, молод ещё. Да окромя того и глуп. Ведьма берёт домового за шкирку, к глазам поднимая, не больше младенца тот руку тянет. Анчутка, покуда ей некогда, громыхает посудой, видать опять чашки с ложками местами меняя. — Ты почто в свой дом всяку заразу тащишь? На слове «зараза» слышится одобрительное кряхтенье откуда-то из угла с пряжей, Горица не отвлекается. Домовой болтает в воздухе руками да ногами, вопит что-то недовольное. Ведьма дёргает его за жидкую бородёнку. Прекращаются махания да дёрганья, глаза убегают куда-то в сторону, не желая смотреть в ведьмовскую зелень. Там недолго и заблудиться. — Молока тебе мало наливали? Сахару жалели? Порядок не блюли? — Ой, отстань! Ой, уйди! — Говорить не станешь — из дома выкину, да получше тебя кузнецу найду, — Горица, повернувшись, к двери направляется, домовой взвизгивает, на слове «кузнец» что-то разбивается и повисает тишина. Так-так, кажется, и не догадывался анчутка, куда его братец привёл. — Ой, не надо! Ой, пожалей, ведьма-красавица! Фыркает только Горица, встряхивает домового ещё разок другой. — Да скучно у них всё! — вопит домовой, размахивая ручками-ножками. Ведьма останавливается, домовёнок — чего ж не домовёнок, коли юный такой да глупый, — руки на груди складывает. — Скучно! — повторяет он. Горица оглядывается. Коль не замечать бардака начинающегося, который вот только анчутка устраивал, дом кузнечный едва ли не блестит от чистоты. От счасться скакали бы старые домовые, никаких чертей за плетень не пуская, так старается Агнеша порядок поддерживать. — Ты — дурень неразумный, — решает ведьма, опускает домового обиженного на лавку. — Знаешь хоть, кого в дом завёл? Домовёнок фыркает, весь передёргивается. — Ясно дело — анчутку. Победокурил бы он малёха, работы б у меня хоть была. Горица быстро в сторону смотрит. Беспятый, лапы-ручки в бока уперев, зло смотрит на виновника, однако ж в беседу ведьмину не вмешивается. — Конечно была бы, — поддакивает ведьма. — Только уж в другом доме. Этот — дотла сжигать надобно. От испуга домовёнок икает, подпрыгивает, становится клубком и вновь предстаёт перед ведьмой, только уже более устрашённый, чем прежде. Увидев кивок анчутки, он хватается за волосы, вырывая пыльные лохмы пучками. — Ой, дурень! Ой, как же быть! Ой, да на мою голову! — причитает, по лавке бегая. — Ну не выть, Ойка, — командует ведьма, снова хватая домовёнка за шкирку. — А что ж делать? — из жёлтых глаз, по щекам, по бороде уже бегут слёзы. Сдерживает ведьма вдох: всегда с молодыми домовыми что-нибудь да случается. Прогнав Ойку подметать крылечко, она поворачивается к анчутке, что ногой топает. — Эт' я чё по правде к кузнецу попал? — спрашивает он, едва Горица на него взглянуть успевает. Кивка дождавшись, он щёлкает по полу хвостом. — Я эт-тому задам! — А ну стой, — указывает ведьма. — Над дверью у него подкова железная, да не одна. И дверь к тому ж гвоздями усеяна. Анчутка цыкает, но на месть домовёнку уже не идёт, туда-сюда ходит, копытцами прицокивая, хвостом пощёлкивая. — Дом железный. Эт' ж надо! — принимается ворчать беспятый. — Вот же ж пёс лохматый! Душонка облезлая! Пусть только попадётся на глаза! — Анчутка, — тут же глаза кровяные на ведьму обращаются, — Ты чего ж меня не трогаешь? — Мать’ка уж приучила ягунь уважать, — потёр чертёнок место под хвостом, видать, крепко вбивали в него уважение это. — Она ж служила одной, — вдруг рассказал беспятый. — Та вот тока меня выгнала, а п’том померла. Не знамо мне, где та ведьма. Мож, околела тож. Не торопясь, Горица вслушалась в слова чертёнка. Слыхала она и о таком, только вот её матушка не желала брать нечистых на службу себе, не привечала она никого, окромя домового, банника да лесной нечисти. Словом крепким ругалась да прочь всех гнала. Другие ведьмы, ей знакомые, хоть и со всей нечистью ладно дело делали, к себе никого брать не желали, зато собак да кошек держали. Горица хмыкает, пусть и он у неё за собачку будет. — Пойдёшь ко мне на службу? Анчутка так и застывает на месте, недоверчиво в глаза ведьмины вглядываясь. — Не шутишь, а, ягунья? Дав анчутке имя, заключив с ним договор на крови, выносит ведьма его за пазухой из дома, железо обманывая. Новко в переднике её сидит смирно, покуда она домовёнка распекает. И носа не кажет, когда она с Агнешой прощается, наказывая сбавить прыть в уборке дома, да лишить домового молока с сахаром на неделю — всё уроком будет. Агнеша соглашается, не обещаясь следовать наказу, однако Горица знает, что хозяюшка его не нарушит — по душе молодой строгость да порядок. Даже если речь о домовом идёт. Едва шаг за двор Горица делает, уж мчится к ней новый посыльный, девчонка в этот раз. — Горя! Горя! — измазанные в мокром песке и пыли пальцы хватают ведьму крепко, тянут дальше в деревню. — Мамка сказала тебя сыскать. Я уж и домой к тебе сбегала, — рассказывает девчонка, крепкая хватка её, да волосы чернявые Руслану напоминают, старостину жену. — Как звать-то тебя? — спрашивает Горица, проверяя время от времени передник, где анчутка затаивается. — Богдаша я, Руслава дочка, — обиженно зыркает на ведьму девочка. Кивает себе Горица, Богдана — то уж точно Мокроусов род. Души не чают муж да сыновья в Руслане, потому и своих девчонок в честь неё по-мужски называют, чтоб росли такими же крепкими да красивыми. У старшего сына Мокроусова анчутка разыгрывается в сарае — скотину почём зря пугает, хвосты коровам меж собой связывает, сено свежее разбрасывает. Выпроводив любопытных детей и взрослых, ведьма вызывает на разговор сарайного бесёнка, который оказывется таким же, как и Новко, только шёрстка его вся грязная и не понять, какого ж должна быть цвета. Рот открыть не успевает Горица, как Новко из кармана её выглядывает, да вмиг выпрыгивает, перед сородичем представая. Сарайный анчутка под строгим видом Новко не дрогнет. — Интересно девки пляшут, — скрипит точь-в-точь таким же голосом анчутка. — Всё под юбками видать! — поддразнивает Новко, за что получает щелчок по затылку. — Ай! Безымяный хихикает ехидно. — Вы чего сегодня разгулялись? — строго спрашивает ведьма, пока Новко обиженно затылок потирает. — Чё ж не гулять? Купальск ж скоро, — охотно отвечает анчутка. Как замечает Горица, анчутки вообще поболтать любят, хоть и не могут сложные слова выговаривать. — Зубы не заговаривай. Не должно вас так много быть. Анчутка пожимает плечами, внимания не обращая на готового ринутся в бой Новку. — Так нонче-то не простая ночка буде, а. Хоть и не хочет ведьма того, а анчутка правду говорит — не зря ж ей сны уж которую седмицу снятся, пугают. Путают. — Ступай однако ж прочь. Позабавился и хватит. — Да нечто я могу уйти? — хитрит анчутка, знать, встречал уже ведьму, да не одну. Горица оглядывает сарай. Не хватает в нём руки мужской: навоз не вывезен, лошадь без сена стоит среди бела дня, дверь на одном навесе болтается. Ушёл Руслав в город, уж неделя исходит как нет его, а про сарай наказать старшему забыл. Али старший забыл о работе новой. — Новко, а ну придержи его, — командует ведьма. С молодецкой прытью анчутка на товарища старшего запрыгиваять, в загривок зубами вгрызаясь. Верещит сарайный. Ведьма на то ж внимания не обращает, обсыпает круг малый — в полшага её — солью, бесят внутри оставляя. Новко поблёскивает на ведьму глазёнками. — Погоди, Новко. С этим разберусь и тебя заберу. Новко пожимает плечами или тем, что их заменяет, да шибче хватается за сарайного. Не сдобровать анчутке, коли старший всерьёз с ним бороться станет. За сараем ведьма находит детишек, среди которых и Богдаша, велит ей привести старшего брата. Горица смотрит строго, возможности отвертеться не давая, потому приводит таки Богдаша брата своего непутёвого, когда ведьма мать семейства уму-разуму учит. Иван, старший сын, с едва пробивающимися тёмными усиками, весь в траве да репье, зыркает из-под бровей тёмных недовольно — зло почти, — да только мать ему подзатыльник отвешивает, за ухо хватая. — Ах ты ж пятигуз малорослый! Нахлебник глуподырый! Ты ж мне клялся, что следить за скотиной будешь! Вот вернётся отец, всыплет тебе, баламошке, по первое число! А ну живо убирай всё! Не отступают, не боятся сыновья Мокроуса перед жёнами строгими, норовистыми, поди и награду за то получают на ложе семейном. Горица с матерью ждут в стороне, пока мальчишка, пыхтя и фыркая от злость, как жеребец буйный, сарай убирает. Хозяйка успевает угостить ведьму свежим холодным квасом, сына старшего пожурить, девочек-помощниц похвалить, окромя Богдаши, из луж не вылезающей, о разлуке с мужем пожалиться, о купальском празднике обмолвиться. Горица уж думает, что у неё уши отпадут вскорости да побегут в озеро топиться, чтоб болтовни не слышать, когда, наконец, подходит к ним Ивашка. — Всё убрал, — буркает он, взгляд от ног своих не отрывая. — И ясли убрал? — строго выпытывает мать. — Да. — Зерна лошади насыпал? — Насыпал. — Смотри мне, — грозит мать кулаком. — Ступай домой. Чтоб носа за ворота до отцова приезда не казал. Понял? — Понял, — буркает тот снова. — Пойду я. Хозяйку Горица в сарай не пускает, не хватало ей ещё о беспятых проклятых слушать. Потрёпанные, загнанные, что те лошади, находятся анчутки в том же углу неприметном, где их ведьма и оставила. Придирчиво оглядывает Горица сарай убранный, даром что свет солнечный не отражающий, прежде чем к беспятым обратиться. — Ну? — Ой, твоя взяла, ягуша, — кряхтит сарайный анчутка. — Мне твой щен чуть бошку не отгрыз! Задрав нос, Новак ручонку приподнимает, Горице трофеем бахваляясь. — Я и волосья ему повыдривал! Сарайный анчутка взвывает, ощупывая плешь образовавшуюся. Всем известно, что анчуткой вырвано, то уж никогда заново не вырастет. Довольна ведьма исходом битвы, хоть и не ждала такого. — Значит так, анчутка. Я ни имени твоего, ни тебя самого не боюсь. Потому ступай-ка ты прочь по-добру по-здорову, покуда я тебя железом по головушке не погладила. Да не смей в другой какой сарай или дом соваться — дотла сожгу, солью пепел присыплю, да в железный сундук прах закину. — Ой, не нать, ягуша, — молит анчутка, на колени падая. — Прочь уйду, во поле жить буду, токмо выпусти меня! Горица сметает ногой соль, круг нарушая, тут же выпрыгивают два анчутки, да оба в неё вцепляются. — Ах ты ж яга проклятая! Молоко на губах не обсохло ещё, чтоб меня прочь выгонять! — визжит анчутка в ухо ведьме, в рукав вцепившись намертво, к волосам лапы протягивая. Отшатывается Горица, оглушённая, в сторону, в ясли плечом ударяется, коня бурого пугает. Кричит жеребец, на задние ноги поднимается, слышится окрик и за сараем. — Не сметь сюда ходить! — прикрикивает Горица, Новко дверь сарайную изнутри подпирает. Дотягивается анчутка до собранных волос ведьминых, да взвизгивает тут же в ухо правое, лапу отдёргивая. Обжигает его гребень железный, крепко косу ведьмину держащий. — Ах, змея! Ах, шлёнда! Ах, курица общипанная! Мечется из угла в угол по сараю Новко, не зная, чем хозяйке помочь. Уши у Горицы закладывает от визгов анчуткиных, голова свинцом наливается. Да не будь она ведьмой, коль её чертёныш какой прочь гнать будет. Скачет по плечам её анчутка, лапу обожжённую к грудке петушиной прижимает, у ног Новак крутится, в глаза ведьмины заглядывает, не решаясь на плечи к собрату подняться. — За хвост его, за хвост, ягунья, — шёпотом скрипучим подсказывает Новко. Придерживается анчутка хвостом за шею ведьмину, всё тише взвывает — то ли боль сходит, то ли привыкает к ней чёрт. Горица хватает его за хвост, с плечей стягивая, трещит рукав у рубашки её расшитой. Из-за пояса достаёт ведьма кинжал, матушкой подаренный, из железа закалённого да заговоренного. — Ах, сука! Ах, плеха! — сыпятся слова грязные из рта анчуткиного, да внимания не обращает ведьма — наслушалась уж сполна за жизнь свою недолгую. Стоит ей разок тыкнуть в анчутку кинжалом, как замолкает тот, дёргаться перестаёт. — Злить меня, стервец, тебе не следовало, — шипит ведьма, хвост на кулак наматывая да сжимая покрепче. — По-хорошему не пожелал, а всё по-моему будет, — прижимает она железо к шейке тонкой. Вытягивается анчутка, что гусак, тельце от металла жгучего уберечь пытаясь, да без толку всё. — Ой, да что ты, ягуша, — хрипло лопочет он, глотая громко, ржёт снова конь, на дыбы вставая. — Новко, усмири коня. — Анчутка за дело принимается с радостью и скотину успокаивает вмиг, на ухо что-то пошептав. — Богдаша, зови брата. Да пусть молоток с гвоздями захватит! — командует ведьма. Тут же раздаются быстрые шаги — подсматривающая девчонка мчится в дом. Анчутка в руке её крякает от злорадства. — А не выгнать те мня, ягуша, — делится беспятый, лапки на груди складывая. — Аль сарай жечь бушь? — Надо будет, сожгу, — цедит ведьма, оглядываясь кругом. Не успевает анчутка вновь угрозами и бранью разразиться, прибегает Ивашка. Новко шустро отпирает дверь, пропуская паренька с молотком, и тут же закрывает обратно, с тенью в углу сливаясь. Из карманов штанов торчат гвозди с ивашкин палец. — Шо такое? — со страхом он оглядывается, пока не впирается в ведьму, держащую чёрного бесёнка за хвост. — Отрывай доски от стены. Колоти ему сарай, — потряхивает Горица анчуткой, продолжающим браниться. — Да батька ж мне бошку оторвёт, как увидит! — возмущается Ивашка. — Не сколотишь, я оторву, — предупреждает ведьма рассерженная. Более спорить мальчишка не решается: отец был ещё где-то далеко, вернётся, может, добрый, да не будет сильно сына наказывать. Ведьма же стоит тут, глазами зелёными сверкает грозно. Осмотревшись, он находит несколько досок, что держатся хуже прочих. С молотком наперевес отрывает их мальчишка под ведьминых надзором, грудой небольшой складывая, после — пыхтит над рукотворием своим. Новко вновь в подоле ведьмином прячется, пусть Богдаша и углядела его через щели в стенах, Ивашку берендить не стоит — побросает ещё всё, убежит домой, в угол забьётся. «Дури в нём хоть лопатой греби», — думает Горица, присмтривая, как, пот со лба утирая, забивает мальчишка не в меру большие гвозди за три-четыре удара. Кабы молоток-то выдержал. Покручивает анчутку за хвост ведьма, время поторапливает: устаёт рука её, даром, что беспятые с щенка размером, с минуткой каждой как будто в весе прибавляет да повизгивать успевает. То и дело щекочет ему Горя пузо ножичком железным, отчего чёрт рот прикрывает, да ненадолго того хватает. Уж четвёртый раз поспел бы чай закипеть, когда мальчишка гордо работу свою показывает. — Дверь где? Да чтоб запиралась. Снова возится Ивашка над поделкой своей, язычок красный от усердия высовывает. Нравится парнишке работа с деревом-то, примеряется он, подгоняет размеры, не раз ножовка, в сарайке же завалявшаяся, пригождается. — Только она полностью не открывается, — скромно говорит Ивашка, работу показывая, дверь небольшую прикрывая. Даже ручку сделал. — Главное, чтобы закрывалась, — кивает ведьма, покрепче хвост анчуткин сжимая. — Неси соломы охапки две да трут погорячее. — А зачем? — лицо мальчишка вытягивается в удивлении. — Неси. Живо. Не то выпущу на тебя анчутку! Умаявшаяся, всё ещё не пообедавшая Горица не находит в себе сил ещё болтать с кем. Ивашка с обидой поджимает губы, не дождавшись похвалы за самодельный сарайчик, однако ж возвращается скоро и с соломой, и с угольком, жаром пышущим. Вместе с ведьмой, у которой на руке так и болтается злой верещащий анчутка, вытаскивают они поделку с будку собачью размером на задний двор. Богдаша с подружками, беспятого завидев, взвизгивают да прочь бросаются, куда подальше от нечистого. Ивашке тоже не по себе, однако ж, будучи старшим, да ещё и повинным в беде, держится он, стараясь куда угодно смотреть, лишь бы не на анчутку. — Поджигай, — командует ведьма, когда они сарайчик на соломе размещают. — Да как же так? Я ж… — Право, что же я. Можем сарай спалить. Ивашка покрывается холодным потом. Уж за это его батька и в хорошем настроении точно убьёт. А то и два раза. Чтоб наверняка. Вздыхает всё же мальчишка, поджигает солому, вмиг занявшуюся огнём — подоспел ветра порыв несильный. — Дверь открой. Открывает Ивашка дверь, да глаза прочь уводит. Он бы и уши закрыл, да покажет ему ведьма кузькину мать, в том уж он уверен. — Ах, шлёнда! Ах, сука! — с новой силой визжит анчутка, не желает лезть в будку под него сделанную, зубами в руку ведьмину впивается. Рычит она от злости, в пузо пушистое ножом тычит. Закладывает от визга анчуткиного уши и у Гори, и у Ивашки. — Нечего было к хорошим людям почём зря соваться. И меня злить, стервец, уж подавно не надо было, — сквозь зубы цедит ведьма, закидывая анчутку в сарайчик и дверь за ним захлопывая. Приглушаются крики анчуткины, отправляет Горя Ивашку за солью, тот и рад подальше от костра побыть. — И тя огонь достанет! Слышь мя?! Гореть те ведьма! Вздраивает Горица от слов анчуткиных, до неё долетевших, хмурится пуще прежнего, руку уставшую потирает. Догоревшее скоро пепелище посыпает она с Ивашкой солью, строго-настрого наказывает ему через седмицу весь прах собрать, да прикопать где подальше от деревни. Хорошо угроза возврщения анчуткиного на мальчишку действует — и проверять не придётся. А если и не сделает он, как Горица велела, так прибежит к ней Богдаша вездесущая. Едва домой Горя поворотить успевает, как ещё несколько ребятишек нагоняют её, в дом, где беспорядки объявляются, зазывают. Злая как дюжина анчуток и уставшая как лошадь взмыленная возвращается Горя домой на закате. По мелочи, да по дурости её всё по домам таскали: у одного вилы домовой утащил (средний сын уволок, чтобы рыбу в речке половить), у другой корова хвостом биться стала (вымя застудила, дала ей ведьма мазь согревающую, в сумке завалявшуюся), третий ногу подвернул, пока в баню воду носил, четвёртый сны вещие увидал (солнце восходящее), у пятой домовой с котом разодрались. Кого утешила ведьма, кого отчитала, кому и впрямь помогла, да всем напомнила духов-защитников задобрить пред праздником купальским. Еле ноги волочит Горя, пот по спине стекает, от усталости уж ничего и не желает, кроме разве что упасть на кровать свою да не просыпаться до утренней зари. Новко она вперёд себя отправляет подоить козочку единственную, да в сарайке на ночь закрыть — ей самой уж хотя бы до дома доползти. — Здрава будь, ведьмовка, — слышит она уже у самого порога голос знакомый, подбирается вся, голову поднимает. — И тебе не хворать. Ветер какой задул сюда? Аль птичка в клювике принесла? — упирается ведьма взглядом в хозяина лесного, рога с полпальца её по привычке примечает, да торс мхом покрытый. Голова рогатая чуть набок клонится. Горя готова и его поджечь. — Сорока настрекотала, что меня красавица с глазами лесными ждёт-поджидает. — Дурак, значит, раз трещотке веришь, — некстати у неё тянет голодом живот: весь день по деревне бегала, да лишь булочку сладкую съесть успела. — Сиди уж, сейчас сделаю чего-нибудь. Выдыхает Горя, расправу над хозяином откладывая, да в дом тянется, силы последние, а больше волю собственную, собрав. Уже картошку очищая об анчутке своём она вспоминает, да только вряд ли тот готовить умеет, убытка больше у ведьмы будет. А Лесьяр… А Лесьяра сама на порог пускать не желает. Нечего нечистому по дому её шататься. Нехитрый сегодня ужин у них будет — картошка варёная да сало солёное. Чай, конечно, куда без него, а вот хлеба сегодня нет. Хоть и простая еда, да носится Горя по кухне по привычке: очистки картофельные у двери ставит, потом козе отдаст; чашку да нож моет сразу, на место убирая; пол и без того чистый подметает; травы да ягоды прошлогодние к чаю подбирает. Мелькает в окне её тень, отмахивается Горя — мало ли что уставшей под вечер чудиться будет, — мелькает второй раз, третий. Выглядывает меж делом ведьма в окно: Лесьяр с вёдрами из бани идёт. Хмурится ведьма, но раз банница пустила его на порог, значит нормально всё, потому возвращается к работе, вздох не сдержав. Всё ж таки помыться ей и вправду не помешало бы. Последний луч солнце на землю бросает, когда ведьма с ужином на крыльцо выходит. От картошки горячей пар поднимается, в воздухе растворяясь. Голодная, не дожидается Горица гостя своего, проглатывает две картошины, чаем ромашковым запивая. — Ну, не ешь много, — появляется вдруг Лесьяр. — Ополоснись сначала, сплохеет не то, в баньке-то, — в плечи подталкивая ведьму опешившую в баню, приговаривает он. Горица и возразить-то не успевает, картошку жуя, как захлопывается за ней дверь. Банница, руки в бока уперев, осматривает девушку придирчиво. — Сымай рубаху! — командует банница. — Кожа да кости, ах ты ж Горюшко моя. А грязи-то, а грязи… Ну ничего, я тебя выпарю, отмою, сиять будешь, что монетка златая. Ой, Горюшко! Ты де ж рукав порвала-то? Ой, мамка родная, то кто ж тебя так за руку-то цапнул? Хмурится поначалу Горица под причитаниями банницы, да только не кажется она ей чужой, то бабкой, то нянькой её в шутку ведьма называет. Потому и ворчание её незлое успокаивает Горю помаленьку. Парит её нянька веником, а та на пологе, знай себе, растягивается, глазами по бане бегает. Не только воды натаскал Лесьяр, ещё и в бане убраться успел, смолы еловой принесть — жарко в бане, свежо. Хорошо. Жмурится Горица от удовольствия, едва не мурлычет кошкой, день свой непростой няньке перессказывает. Охает банница, ахает, то анчуток ругает, то людей почём зря утомляющих ведьму её, а про Новко кивает довольно, глядишь и сгодиться на что. Парит Горицу, тело мыльницей душистой намывает, с раной осторожничая, волосы крапивой споласкивает. Уж в предбаннике сидит ведьма, когда нянька ей мазью откуда-то вынувшейся царапину мажет, уж не так ворча. — Ты б хоть не забывала о себе в дни такие, тяжкие, — бурчит банница. — Ладно уж. Всякое бывает, сама знаешь. Да и ты у меня есть, — ластиться размягчеевшая Горица. Комок волос светлых да длинных с ножками-ручками короткими глазами поблёскивает, улыбку под шёрсткой прячет, ворчать не прекращая. — Сама уж оденусь. Разве ж я совсем занемогла, — говорит ведьма, когда банница чистую рубашку ночную ей подаёт, всегда про запас сорочка в бане лежит. Дверь в ночь открывает посвежевшая Горица, кажется ей, не меньше полуночи она в бане отдыхала, а Лесьяр однако ж всё на крылечке сидит, чай неторопливо попивая. Смущается запоздало девушка — вилять пред хозяином лесным в одной сорочке тонкой не хочется, — только не закрываться ж теперь в бане. А щёки красные у неё после бани жаркой, то невелико диво. Стоит ей дверью скрипнуть, Лесьяр ту же на неё глазами обращается, чуть щурится, улыбаясь. — С лёгким паром, ведьмовка. — Спасибо, — да, подумав, добавляет: — И за баню спасибо. Леьяр лишь плечами пожимает, мол, ничего такого и не делал. Посматривает она на него. Тоже уставший он: то по плечам опущенным, движениям медленным заметно. Да и рога его поболее стали. За добро добром платить велено. Пробегает она мимо него в дом, в сундуке недолго копошится, выходит, платок на плечи накинув. — Иди тоже, — суёт она в руки его ткань какую-то, волосами влажными по плечу пройдясь случайно. — Иди. Хмыкает на краткость её да на строгий тон хозяин лесной, к бане послушно ступает. Устраивается Горица на крылечке на месте его нагретом, да смеётся приглушенно, кружку свою с чаем подхватывая. Тёплый он ещё, как только получилось так? Из бани слышится писк, какой-то грохот и, наконец, крик банницы, через окно вылетевшей. Вслед весёлый смех доносится. Ведьма поднимается, разглядывая во тьме запыхавшаясю няньку. Ну не мог же он ей чего плохого сделать? Нянька отфыркивается, достаёт откуда-то таз с водой, перекидывает через плечо мужские штаны и шагает за баню. — Эй, — окликивает Горя. — Случилось чего? — Тьфу ты нечистый, — чертыхается банница. — Уж в собственной бане хозяйкой побыть не даёт. Жених-то твой, знаешь, чего говорить вздумал? Горица, конечно, не знает. — Как это мой жених? — возмущается она, на ступеньку ниже спускаясь. — Тьфу ты блаженный какой, — продолжает отплёвываться нянька. — Зубы не заговаривай мне! — маленький кулачок покачивается угрожающе. Она снижает голос и зачем-то поднимает руки вверх. — Ни одной бабе да девке меня касаться недозволено, окромя ведьмовки зеленоглазой, — басит банница, Лесьяра говор передразнивая, затем вновь таз подхватывает да ворчанье продолжает. — Тьфу ты чёрт бестолковый. Из собственной бани! Шоб ему, окоянному, вода в уши залилась! Горица вдруг тоже заливается смехом под ворчанье жертвы уже скрывшейся. Выгнать банницу из собственной же бани ещё суметь да постараться надо. Да и кажется нянька всё ж обиды на хозяина лесного не держит: не часто вспоминают, что банница женщина бывает. Усталость, во злость до того облекаемая, сейчас лишь тело приятно наполняет: усталость от работы берётся, а поработала она сегодня хорошо. Новко перед ней не объявляется, похоже, решил с козой рядом и заночевать. Пускай. С этим разберётся ведьма завтра, сегодня ей остаётся лишь отдохнуть. Доносит ветер до Горицы тихий шёпот лесной, не разобрать даже, чего хочет, о чём просит аль предупреждает. Да ведьме и не надобно, знает она, что лес её к себе манит, в чащу тёмную влечёт, обещается приютить, могилой мягкой стать. Горя хмурится, отводит глаза от леса, в дом уходит — чаю ещё заварить. Вскорости из бани выходит Лесьяр в рубашке да штанах лишь едва-едва влажных — сил в банниках немеренно. Не пристало девице так парней разглядывать, да только девица та ведьма, а парень и вовсе чудище лесное. Нет маски на лице его, оттого всматривается Горица, да много ли разглядишь в темени ночной? Ни язв на лице нет, ни шрамов. Ещё она осматривает его. С волос тёмных, коротких слишком, вода на плечи капает; румянец на щеках от бани жаркой горит; глаза поблёскивают в темноте; рукава белые, закатанные рук натруженных не скрывают. Язык прикусывает Горя да хмурится. — С паром лёгким тебя. — Благодарю, хозяюшка. Теряется Горя на миг от обращения к себе нового, да стоит только сесть хозяину лесному, поворачивается к нему, прищуриваясь. — Почто банницу мою обижал? Хмыкает Лесьяр, кружку свою с чаем свежим в руки загребает. — Да нечто неправду молвил? А обидеться она уж сама схотела, — он бросает взгляд за спину ведьмы, где, наверняка, банница напоследок ещё пригрозить успела, дверью хлопнув. Горя чувствует, как щёки жаром заливает, и тут уж не отговориться, что пар хороший был, а ругаться нет уж сил сегодня. Уводит она взгляд в сторону, да на лес снова натыкается. — Зовёт он меня, — тихо говорит ведьма, руку к груди прижимает. — Тяжко мне. Не скоро Лесьяр отвечает. — Чуток ещё потерпи, ведьмовка. На купальскую ночь сходишь. — То завтра уже. Не выгонишь? — с улыбкой спрашивает ведьма. Он головой качает. Тишина ночная баюкает мягко, стрекотанием кузнечиков успокаивает, редким птичьим перекликом усмиряет бунт душевный. Нет-нет, а и посматривает Горя украдкою на Лесьяра. Не рвёт сердце грудь её девичью, глаза красотою не прельщаются, только хочется вдруг ей по голове его, опущенной задумчиво, погладить. Иль хотя бы ещё чуть-чуть, самую малость, потянуть времечко, посидеть вот так подольше. Встряхивает ведьма головой, мысли негодные отгоняя. — Как лес тот? Будет шуметь? — В полсилы, в полсердца шумит, — не сразу отвечает хозяин. — Молод ещё. — К Купале успел. А ты ж как? — Что я? — не понимает Лесьяр, глаза на неё поднимает. — Молод? — с языка Гориного срывается. Вот ещё, глупости мелет, Лесьяр однако думает над ответом. — Не ведаю, ведьмовка, — выдыхает он беззлобно. — Сказывал ведь. По виду так едва ль на пять годов тебя старше буду. Знаю, что не один десяток зим в лесу спал, а более мне неведомо. Тебе-то для чего то знать? Буркает ведьма невнятное что-то, улыбается на то хозяин. — Не жаль мне, ведьмовка, лет ушедших. Да и не помню я их. Значит, пустые были. Об том ли мне жалеть, коль на тебя глядеть могу? — Семья однако ж, — отмахивается ведьма от лести его. Умеет он словеса плести, Ждана едва ли с ним сравнить можно. Пожимает плечами парень — разве добавишь что к сказанному уже. — А твоя что же? — спрашивает он в ответ. Раздумывает Горя, не хочется вечер такой жалобами на судьбу суровую портить, только повод даст пуще прежнего к ней ластиться. Но и правду не сказать… Вновь в сторону она глаза уводит. — Одно я дитё в семье была, — не торопится ведьма, слова нужные подбирает. — Папу совсем не помню, а мамка как я была, ведьмой. Умерла только рано. С четырнадцати годков сиротою скиталась, пока сюда вот не набрела. — Что ж тебя девчонкой замуж-то не взяли? — удивляется Лесьяр. Горя хмыкает весело, на хозяинна поглядывает. — Некрасивой я была. Особенно глаза колдовские. Ещё и из приданного только рубаха незаконченная, — она кивает на рубашку паренькову, — молва нелёгкая да взляды косые. Разве ж возьмёт кто добрый? А недобрых да косых мне не надобно. Ни словом не солгала ведьма, знает про то и хозяин лесной, видит это ведьма по глазам его внимательным. Речь закончив, прикусывает она язык, думает, что сейчас опять начнёт Лесьяр себя в мужья предлагать. Не хочется сегодня Горе о том слушать. Однако ж гость поздний совсем о другом заговаривает. — Это верно, — кивает он, слова горины одобряя. — Охотники твои, добычей не похвалялись? Ой и не проста та девка, даром что голову от любви теряет — прищёлкивает языком Лесьяр. — Миланка-то? Они и в лес ведь не побоялась вернуться. Взгляд ведьмин перехватив, прищуривается хозяин. — Баяла ж, что не серчаешь на меня. — Не сержусь, — соглашается Горица. — Мама сказывала мне, что коль кто заключить сделку с нечистью желает, тот сделку заключать с правилами написанными будет. Сильнее воли обязательства их. — Многое ведала матушка твоя. Да видно не всему научила. Горя тут же подбирается на словах обидных — смеет как чужой человек так про маму её разглагольствовать, не встречавшись с ней даже. Не меняется в лице Лесьяр. — Что значит «не всему»? — зарождается в ведьме гнев праведный. — То и значит, ведьмовка, — Лесьяр встаёт сам, за руки поднимает и Горю. — Солнце скрылось уж давно, а ты всё глазами блещешь. — Что ещё за…? — Спать ступай, — подталкивает он ведьму в спину. — Посуду я уж сам сегодня приберу. Хочет ведьма ещё покричать, когда дверь за ней закрывается, да только чувствует правду в словах Лесьяра. Трудный завтра день, а она и впрямь не по долгу задержалась. Стоит ей подумать о сне, свинцом тяжёлым веки наливаются. Завтра, всё завтра будет. Утра вечера мудренее. Не в привычку поздно просыпается ведьма, непростым днём умаянная да баней жаркой размягчённая. Только едва чая чашку испить успевает, как её со двора кличут. Вздыхает она, в теле усталость болью слабой отдаётся, руку, анчуткой пораненную, к земле тянет. Долго раз кличут, значит нужна она. — Здравствуй, Горюшка! Не разбудил тебя, весна моя? — едва дверь она открывает, распевает Ждан. — И тебе не хворать, Ждан. Понадобилось чего аль языком потрепать пришёл? — щурится Горица на свет солнечный. Ждану всё нипочём. — Узнать, будешь ли, зорька моя ясная, у костра вечером? Не торопится ведьма с ответом, но думает — стоит ли и впрямь идти? Не боится она, что зубы ей красавец заговорить сумеет — не сумеет, — но уж видит, как просматривают на неё в компании ждановой, да в одежу свадебную рядят. Слишком уж похожи они будут рядом судьбой, в деревню приведшей. — И всё? — что ж, можно ведь и не отвечать. Задумывается теперь и Ждан. — Раны у меня, Горюшка, раны, — он вздыхает, руку к груди прижимая. — Да не только от грубостей твоих, козочка ретивая. Морщится от слов его ведьма, будто ягоду кислую съела — никак привыкнуть к тому не может. — Заходи, приду сейчас. Знает Горица, что за раны у него, не каждую седмицу, однако ж часто приходит тот залечивать их. Никак в толк она не возьмёт, почему деревенским он так покоя не даёт и почему сам Ждан куда дальше не пойдёт. В сарае находит ведьма Новко, с неверием на неё поглядывающего. — Правда, что ль, ягунья, ты мя к се взяла? — спрашивает он, по спине козьей вышагивая. — Сам знаешь, нерушим договор на крови. Ты лучше приглядывай за козой, пока другой работы подходящей тебе не сычкалось. Домового у меня нет, так что ещё и дома подсоблять будешь. Да глаза людям не мозоль — у страха глаза велики. — Буд’т сделано, ягунья! — бодро кивает Новко. — А молоко куда девал? — Т’к выдоил, ягунья, — расплывается анчутка в улыбке. — В рот свой? — догадывается Горя. — К’неш. Вздохнув, наказав в следующий раз в ведро выдаивать молоко да вручив ему парочку свежих лепёшек, чему анчутка немало обрадовался, ведьма возвращается в дом. Ждан дожидается её на скамеечке знакомой, рядом с ним рубашка его чистая, чуть влажная ещё, со спины же он кушак снимает. Вздыхает Горица, на полке на стене нужную мазь находит, по пути чай, боль снимающий, заваривает для гостя раннего. Не стонет Ждан, но и не заговаривает с ведьмой, покуда та ему спину израненную мазью мажет осторожно. Любопытно Горе, да не её то дело, за что его так часто поколачивают. Непросто всё окажется, а ведьме чужих секретов не надобно — за своими бы уследить. Едва заканчивает ведьма перевязку, её уж снова кличут, только голоском потоньше. Бросает Ждан на неё взгляд, поджимает губы Горица, головой качает. — Кого ещё нелёгкая принесла? — Миланку, Горя! Миланку! Доброго дня тебе. Не забыла, что Купала сегодня? — разве что не ослепляет радостью своей девица. — Забудешь с тобой, — хмыкает ведьма: едва ль не каждый день при ней считала девчушка до праздника. Милана на то хихикает. — Что за свет яркий ослепляет глаза мои? Ох и слеп я был, покуда тебя не увидел! Ох и глух я был, покуда голос твой сладкий не услышал! — из избы с нескончаемыми похвалами выходит Ждан. Милана вмиг бледнеет, краснеет, на ведьму взгляд быстрый бросает, на груди сжимает что-то, а после с едва алеющими ещё щеками вдруг здоровается приветливо и с парнем. — И ты здрав будь. Ободрённый приветствием, без боли от ран да синяков, он почти летит с лестницы, продолжая угодничать. Благодарная Горица наблюдает внимательно за парочкой. Миланка будто и робеет всё пред Жданом, да больше не заглядывает в рот подобострастно. Видать, за глупости свои перед ним стыдно. Купальский праздник будет уже вечером. О том и до того не забывала при каждой встрече напоминать Милана. Смех да и только — ведьме ли не знать о празднике. Сегодня девки и гадать будут, в числе прочих забав, и, помня о недавних её подвигах на речке, позвали и Горицу через Миланку. Но от предложения она лишь отмахнулась — не пристало ведьме гадать на свою ли, на чужую судьбу, а что касается любви… пусть прочих девушек касается. Как ни вилась вокруг неё змейкой ясноглазой Милана, ни узнать, кого ведьма подкармливает, ни с собой на гадания увести (чтоб там узнать о загадочном женихе) не смогла. Да тут ещё и Ждан вьюном вьётся вокруг обеих, то с речи сбивая, то совсем в другую сторону разговор уводя. Надоело это Горе наконец. — Будет вам, — отрезает ведьма. — Ступай к девчатам, Миланка. И ты дорожкой своей иди. — Так к вам же напрямки и ведёт дорожка моя! — не унывает Ждан. — А вечером придёшь? — делает последнюю попытку Милана. — Вечером приду. Праздник ведь. И тому Милана радуется, смотрит на ведьму внимательно, да под руку Ждана хватает, в деревню уводя. Кажется, он даже заслуживает недовольство девушки: та разок отвешивает ему подзатыльник, усмешку горину вызывая. Ведьма не торопится, самое главное всё равно только ввечеру начнётся: и песни с плясками, и игры с купаниями, и костры с венками. Да и на празднике недолго ей задерживаться: в эту ночь травы особой силой наполнются, а потому свойства их полезные сохраняются дольше, да действуют быстрее. И как не попытать судьбы, папоротник отыскивая? Не знает Горица, чего желает, однако негоже ведьме не пытаться заколдованный цвет найти. Не оставляет она сегодня ужин хозяину лесному, хлеб, пироги да воды фляжку про запас в корзину складывает, у порога её оставляя. Палит и сегодня солнце красное, вздыхает она, в небо прищуиваясь зеленью глаз своих. Дела уж кончены её до вечера, не идти же с девками гадать. Берётся Горица за венок купальный. Хоть и фыркает ведьма всегда на затеи девичьи, однако ж от венка купальского отказаться не в силах. Ещё матушка её учила правильно плести венок, травы по надобности подсказывала, о порядке вплетения трав и то речь вела. Недалеко от дома своего уходит ведьма, рядом совсем и поле, травами всякими поросшее, и лес, на дары обычно щедрый. Опасливо на лес глаза зелёные поглядываю, не подходит близко, всё слова хозяина лесного припоминает. Начинает ведьма и свой венок купальский плесть. Костёр полевой — основа венка того, зверобой да мята оплетают его, крапива руки обжигает, с ромашкою сплетаясь, васильки, иван-да-марья, незабудки украшают его. Думает Горица о матери, что даже в мыслях сил ей даёт, о деревенских неразумных и внимательных, о лесе, доме своём втором, о хозяине его смешливом. Песня на языке её вертится, голосом тихим по полю разливается. Чертополохом венчает ведьма работу свою. Опасаются его девки в свои венки плесть, оно и хорошо. Близок чертополох к силе нечистой, к ведьме настоящей, не ряженой. Догорает закат, когда она к празднеству присоединиться решает. Закончились игры детские, гадания глупые — ночь близится. Разжигают парни костёр купальский — тот, что до самой зорьки гореть будет, тот, через который пары по обряду перескакивают то ли в шутку, то ли взаправду. Тут и ветер с огнём разгорающимся балуется, поддувает со всех сторон, чтоб ярко ночь озарялась, чтоб искры по речке отражением бежали да вверх постреливали. И ведьму привычно по волосам ласково оглаживает давний знакомый, тихим смехом по венку купальскому пробегает, за чертополох цепляясь. Улыбается ведьма ветру скорому, огню горящему, людям, веселье одно разделяющим. Запевают девки песню весёлую, по одной по две и женщины подхватывают слова всем известные. Чувствует она, как под руки её девушки с двух сторон подхватывают да к костру ближе тянут, в танец хороводный завлекая. Смеётся по ту сторону огня Милана, Горю заприметив, подмигивает Злате, руку ведьмину сжимающей. Пускается и Горица в пляс, что ж, запрещено разве ей повеселиться? Грешно в такой праздник тосковать. Кружатся перед глазами её огонь, девчата, в пятно единое сливаются поодаль стоящие. В первый раз ведьма танцует здесь, год как пришла, да всё не до праздников, не до танцев было. Изменилось ли что сейчас? Не ведает того Горица и думать о том не желает — кружится, подпрыгивает, лентой взвиваясь. Улыбаются ей девчата, резво за руку хватают, вкруг друг друга обходя. Чего ж ещё желать? Вступают в хор голосов низкие, громкие, гудящие — то парней очередь настаёт. Окружают они девушек у костра кружащих, останавливается девичий хоровод, в лица напротив представшие смотрится. Да тут же вновь по кругу срывается, мелькают перед мо́лодцами сорочки белые, красными нитями расшитые, венки купальские зелёные, с цветами полевыми. Хороводят и парни, навстречу меньшему кругу ступая. Замедляется песня, а с ней и хороводы, да обманчива та медлительность, для того лишь надобна, чтоб выстроится по-правильному. За руки как будто крепко друг друга держат молодые, навстречу друг дружке по траве скользят, лица серьёзные да придирчивые делают. Да вновь срывается песня, ныряют рыбками девушки под руки парней, руки свои расцепляя. Разворачиваются, за руки хватаясь, вновь ныряют, вновь разворачиваются, вновь хватаются, вновь ныряют, да не сцепляют уж более рук своих. В одну сторону отскакивают, в другую, ещё разок. Останавливаются. Хватают за руки мо́лодцев, рядом стоящих, и двумя лентами навстречу друг дружке вкруг костра устремляются. Чудятся Горе в вихре плясочном глаза знакомые, горящие, да не берёт то в голову девица. Подумаешь, блики пламенные играются. Сжимает рука её руку другую, оглядывается она на миг, удивляется, да улыбается Тихомиру. Далеко Миланка, но не беда то. Разойдутся скоро вновь ряды на мужские и женские, там она и постарается помочь кузнецу, ну а пока ладонь его сухую, твёрдую, что молота рукоять, сжимает крепче. Улыбается Тихомир в ответ. Кружатся, вертятся парни с девками вкруг костра, сходятся, расходятся, вновь собираются. Разливается песня, все, у кого голос хоть чуток есть, подпевают задорной. Не замечает Горя, как в пару встаёт с юношей, хоть то и ожидаемо было. Кружит он её, то отталкивает, то обратно к себе тянет, да всё не отпускает, будто сбежать она собирается. Хоть то и танца часть, чувствует Горя странное что-то, вдыхает глубже. Ахает она чуть слышно, голову задирает, в парня вглядываясь. Смотрят ответно прямо глаза горячие. Не останавливается пара, не замедляется, хоровод купальский негоже ломать. — Как нашёл меня? — шепчет Горя. Улыбается Лесьяр в ответ, голову ближе склоняя. — Веришь, ведьмовка? Сердце привело. Фыркает на него Горя, а щёки однако ж чуть заметно краской заливаются. Смеётся тихо хозяин лесной. Знает и она, что не чудо то вовсе — чертополох всегда для нечисти приметней прочих цветов, так он её и нашёл. А всё ж… Оглядывает его исподтишка Горя. Рубашка на нём чистая, ею подаренная, репейником да бузиной вышитая, маска и не маска вовсе — словно то травка какая прицепилась к волосам его тёмным, и рогов не видать. — А рога как же? — не удерживается девица. А и лицо у него не страшное – человеческое совсем. Под взглядом её растут рога его, шикает на него Горя, снова смех тихий слышит. — Чему так рад сегодня? — всё вопросами в него бросается ведьма. Пожимает плечами Лесьяр — как только в танце успевает? — Танцу, — шепчет он, прочь девицу отталкивая. Смешиваются снова парни, девушки. К концу песнь подходит. Сцепляются руки все по кругу, подбегает хоровод, поклон и хвалу костру воздает. После танца отдыхать расходятся девки с парнями, затеваются игры. Ведьма привычно немного удаляется от людей, оглядывает народ, веселящийся у костра, не примечает глаз горящих, и вздыхает, сама того не приметив. Присаживается рядом с ней Тихомир. — Ты за всё время сегодня в первый раз танцевала, — говорит кузнец. Голос его спокойный, негромкий нравится слушать Горице. — Красиво ты танцуешь, Горя. Она улыбается, смотрит на него внимательно. — Не красивей Миланки, — отвечает. Тихомир вдруг не отмахивается от намёков её, хмыкает только, да вперёд взгляд бросает, на девчат играющих. Молчит, а Горица ждёт, понимает, что невысказанное сказано должно быть, иначе не отпустит, жечь будет где-то внутри, сердце иглами сосновыми расцарапывать. — Я думал, она по мою душу тогда примчалась. В крови вся, слезах да соплях. Всю рубаху мою измазала, до ночи потом в реке полоскал. Носом всё цвыркала да икала. Хоть объяснила бы что! Ну, батьки в кузнице не было и на том спасибо. Уж не знаю, что бы он выдумал, — делится вдруг Тихомир, вздыхает. Ведьма вслушивается внимательно, хоть и представляла, что произошло тогда потом с Миланкой, однако ж, что к кузнецу та побежит не ждала. — Что ж она, всё тебе рассказала? — Кузнец пожимает плечами. — Может, всё, может, нет. То одна она ведает. — Он снова замолкает. — А потом придумала, — останавливается он, раздумывает, стоит ли говорить. — Просить стала сердце себе новое, железное. Чтоб в нём ни любви, ни страха не было. — Помогло? — только и спрашивает ведьма. — Кто ж его знает, Горя. Ей как будто и помогло. Они замолкают. Горица вновь оглядывается. — А ты по кому тоскуешь, Горя? — со вздохом спрашивает Тихомир. Девушка замирает, будто её за чем постыдным застали, ругает сама себя, глазами невинными на парня смотрит, губы в улыбке растягивает. — С дерева какого рухнул ты, Тихомирушка? — прикладывает она ладонь ко лбу его. — Жа́ра нет, а бредишь. Парень на то лишь фыркает, да руку ведьмину убирает. — Бросай дурить, Горя. Я ж вижу. Сам тебя так выглядывал, — тихо заканчивает он. Горица отворачивается от него, ерунду мелет кузнец. Выглядывает она хозяина лесного, так что ж? Под запретом это разве? Вдруг он девкам головы дурить вздумает? — Не выглядываю я его, — шипит она. Тихомир в улыбке расплывается, плечом легонько толкает её. — Кого — его, а? Ведьма фыркает, чертыхается тихо. — Никого, — буркает, наконец. — Везёт ему, — вздыхает парень. — Меня вот ты ни разу так не выглядывала. — Я ж говорила, Тихомир… — Да знаю я. Не сшиб ещё, поди, из головы разума остатки, — снова он остановку делает, будто дыхание переводит. — А и шибко ты мне нравилась, Горя. Может, и ты меня бы полюбила, а? Поворачивает у нему голову Горица, смотрит прямо в глаза, что в два озерца голубых. Не врёт кузнец — нравилась, да и теперь что-то ещё ворочается в нём. — Может, и полюбила бы. Да не вышло б ничего хорошего, — тихо соглашается она. Кузнец вздыхает вновь. — Так и не передумала, значит? — Качает головой она в ответ. — Раз так, пора мне отступиться от тебя. — Давно пора, кузнец. Тихомир поднимается. С земли он совсем богатырём сказочным кажется Горице. Не торопится он, на парней, собравшихся силой мериться, глядит. — Из наших кто? — Нет, — быстро откликается Горица, Тихомир смеётся тихо. — Ну если обижать станет… — Кто ж красу такую обижать вздумает? — появляется из ниоткуда Ждан. Вскидывается Горица, плечи распрямляет. Неужто подслушивал? — Эй, балда, ты чего тут уши греешь? — обнимает Тихомир паренька за шею, волосы уложенные другой рукой лохматит, с вопросом на Горю посматривает — этот что ли? Качает она головой. Отфыркивается Ждан, руками почём зря машет, ногами выплясывает. Крепкая у кузнеца хватка, что уж и говорить. — Ну пошли, силушкой померимся. Может и в тебе, барашке, что разглядеть получится, — тащит кузнец подмышкой за собой Ждана, смиренно следующего за ним. — Венок не забудь бросить, — не останавливаясь, напоминает ведьме Тихомир, оживляется Ждан. — Не забудь, не забудь, — поддакивает он приглушенно. — Я первый за ним буду! От слов его мураши по коже гориной пробегают. Вот ещё. Время улучив, когда девки пошли венки в воду бросать, уходит прочь Горица, зря только кузнец ей напоминал, зря и парни подмигивать ей старались. — Для кого бережёшь? — кивает Руся, жена старостина, на голову ведьме. Пожимает та плечами. Прищуривает глаза свои тёмные на неё женщина, цыкает, головой покачивая, мол, знает она всё, понимает. — Хочешь покажу кое-что? — вдруг шепчет она, к Горе нагнувшись. Дождавшись кивка запоздалого, Руся хватает девицу за руку, к речке бежит. Слова сказать не успевает Горя, как Руслана срывает с головы своей венок, в речку бросает и поворачивается к народу с вызовом в глазах. Только миг ничего не происходит, а после отделяется из толпы быстро мужчина жилистый, скоро в нём старосту признают, на ходу сапоги снимающего. Оглянуться не успевает ведьма, следом ещё венок в воду летит, а там уж во весь опор мчатся Деян и Власий. Первым в воду тяжело, с разбега плюхается Мокроус, следом Деян и чуть поотставший, как всегда, Власий. Немало времени пройдёт, а кто венок тот кинул — Власий сам или всё ж таки жёны его — так и не узнается. Замирает народ, следят, гадают — будут ли Деян с Мокроусом за венок Русин бороться, али мирно разойдутся. Далеко закинула венок свой Руслана, не даром имя мужское носит. На полшажка отстал Деян, хватает Мокроус венок женин, руку вверх гордо поднимая, улыбку под усами не утаив. Смеётся довольно и супружница его. Выныривает рядом и Власий, оглядываясь. — Эй, дурак, венок-то позади! — выкрикивает кто-то и смех толпой рождается. Подхватывает веселья волна и прочих взрослых да сдержанных прежде: бросают женщины венки с голов своих как можно дальше, а мужья с готовностью в воду за ними бросаются. Улыбается и ведьма. Хорошо, когда народ большой тешится без злобы. В такой день особенно. — Гляди-ка, — привлекает внимание Марта, куда-то на речку указывая, — чего это твой так далеко уплыл? — Течение, наверное, — отвечает Горица. — Мой? Она голову свою ощупывает — венка-то и нет, — оглядывается на Руслану, обнимающую мужа с мокрым венком на голове, та быстро оборачивается и подмигивает. По сторонам посмотрев, думает ведьма, что никто и не заметил венка её, уж почти с облегчением выдыхает, когда на знакомую макушку натыкается. Красавец, в её сторону не посмотрев, с берега в чём есть в воду ныряет. Столбом замирает ведьма. Кто-кто, только бы не Ждан. Быстро речка венок ведьмин вниз по течению уносит — долго парню нагонять. Пускается по бережку и Горица, покуда народ остальной своим занят, да глупостей этих не видит. — Ну, брось, Ждан! Кому говорят! — окрикивает ведьма, только не слышит парень молодой за шумом речным и сердечным голоса строгого. — Не про тебя венок плела. Ну, вылезай! Затихает голос людской, костра отблески едва виднеются, когда чуть задерживается венок, за корягу какую-то зацепившись, помогая Ждану нагнать его да схватить крепко. Выдыхает Горица: хоть не загонит себя вусмерть дурак эдакий. Руки в бока упирает привычно, ругать готовится балбеса неразумного. Да не спешит балбес тот из воды выходить. Щурится в сумерках вечерних Горица, снова ей видится что-то, знако́м больно узор на вороте… — А про кого ж? — спрашивает парень, к берегу ступая. — Ты! — задыхается ведьма то ли злостью, то ли удивлением. — Я, — соглашается Лесьяр. Отступает она от берега, руки на груди складывает, за шагом каждым наблюдает. — Ругаться снова будешь, ведьмовка? — опережает Лесьяр её, руку с венком к ней вытягивая. Стекает вода с волос его короткостриженных, рубаха мокрая к груди липнет, штаны — к ногам босым. Совсем по-человечьи Лесьяр выглядит. Красив он, признаёт нехотя Горица, чего только ради в воду полез. И без того вдоволь повеселился бы на празднике, не одну девку увлечь за собою мог — то она ещё по взглядам соседним за танцем поняла. Ничто не мешало и под шумок кустом каким венок выловить. Ан нет же, в воду залез. Губы поджимает Горица, на костёр оглядываясь. Боязно спросить — ответ получить того страшней. — Пойдём, у костра одежду посушишь, — на выдохе говорит, наконец, ведьма. Оглядывается она, шагов за спиной не услышав — на месте Лесьяр стоит, венок в руке осматривая. — Болеть будешь. — Венок не заберёшь свой? — Мимо предупрежденье ведьмино проносится. Хмурится Горица, кажется, будто и впрямь про него запамятовала. — Не буду. Вымок весь ради него, что уж тут в перетягивание играть. — Благодетельствуешь? — тут же вопросом бросается Лесьяр, глаза вдруг сердитые на неё поднимая. Мураши по коже девичьей пробегают, губы в линию тонкую поджимаются. Отводит она глаза свои в сторону. Вертятся на языке её слов множество — все разные да все не те. — Не вызрело ещё, — признаётся тихо Горица, взгляд прямой к огонькам возвращая. — Коль хочешь забрать венок, слова против не скажу. А только пойдём к костру, ветер холодный поддувает. Смотрит на него Горица, видит, как прочь сбегает с лица хмурость, задумчивостью сменяясь, и сама чувствует, как сердца удары ровнее становятся, тепло, прохладе речной вопреки, тело согревает. Кивает Лесьяр. — А имя своё скажешь мне? — спрашивает вдруг он. — Горей кличут, — отзывается она. — Горица я. Много парней и мужиков у костра сушится, ещё больше уж по сторонам разошлись. Мало дела будут через костёр пары прыгать, руки друг друга сжимая крепко, любовь свою проверяя. Рубашку свою Лесьяр ещё у берега выжал, да обратно сразу надел. Ни слова ведьма на то не сказала. Ярко, жарко горит огонь костра купальского, отогревается хозяин лесной. Да умеет ли он мёрзнуть-то? Запоздало думает Горица, в спину да руки вглядываясь. Мурашек нет, но то ведь ещё не значит ничего. — А ты мёрзнуть-то умеешь? — не удерживает Горя любопытства, тут же к ней парень оборачивается. Венок её купальский на нём короной лесной смотрится. — Умею. Потому в холод чаще волком или медведем встретишь, — улыбается Лесьяр. — Аль не веришь, ведьмовка? Молчит ведьма, фыркает, хоть согласиться хочет, ради того только чтоб самой проверить. Парень вдруг на руки свои уставляется, словно видит в первый раз. Поворачивает, разглядывает внимательно. — Ну что там ещё? — не выдерживает Горя. — Хмм. Да вот вразуметь всё не могу: согрелся аль холод балуется, — отвечает задумчиво он. Ведьма тут же руки хватает — по привычке. Вдруг случилось что? Вдруг помощь уж надобна? Осматривает она внимательно руки его: нигде красноты нет, воспалений не видать, кожа чуть темнее её собственной — не такая, как у прочих работяг деревенских, что с утра до ночи земле кланяются. Длинные у него пальцы, жилистые, на ладони однако ж мозоли имеются, как будто лопатой работал. Да и не холодные вовсе руки его — тёплые, сухие и… — Тьфу ты, — вспоминает Горя банницу, руки отпустить хочет, да удерживает её мягко Лесьяр, улыбается, на неё всё глядит. — Шутки всё шутишь! — упрекает она. — Не серчай, ведьмовка. Знаешь ведь: тяжко с тем, что из сердца идёт, управиться, — тихо говорит он. — А ну, расходитесь, кто не прыгает! — кричит какой-то парень, вздрагивает Горица. Миг — она бы и про сердце спросила, но берёт себя в руки ведьма, взгляд отводит, руки из чужих выпутывает. Нехотя их парень выпускает, до последнего касания за пальцами девичьими тянется. — Пора за травами сходить, — напоминает она. — Полночь скоро. У Горицы немного потеют ладони, корзинка в руках то и дело неприятно выскальзывает, однако нести её Лесьяру она не позволила. Это почти традицией было. Едва она научилась сама ходить к колодцу и нести тяжёлое ведро с водой, мама стала брать её с собой в лес. И у мамы, и у Горюшки была своя корзинка, которые они сами несли — туда с хлебом да водой, обратно — под заязку набитые травами. «Это ноша — ноша ведьмы», — говорила ей мать. Горица к этой ноше привыкла, разве что не срослась. Людям вседа казалось, что ведьмы могли делать чудеса. На самом деле они просто отдавали время и жизнь на изучение того, что может помочь. Знания стоили времени, чудеса же за плату взимали дорого, часто жизнь — твою ли, чужую, в любом случае выбираешь не ты. Ведьмы о том знали, а потому просто старались быть рядом, чтобы уберечь народ глупый от ошибок больших. Украдкой Горя взглянула на хозяина лесного. Он не говорит почти, не лезет с признаниями более, не забавляется, смутить пытаясь. Стоит им подойти к лесу, как тот, ведьму с хозяином почуяв, кланяется, приветствует перешёптыванием листвы. Замедляются они. Хмурится хозяин, одними губами шепчет что-то, ведьму однако ж не останавливает, когда та к тополю подходит, рукой кору поглаживает. — Идём, ведьмовка, — говорит Лесьяр да вглубь леса направляется. Ступает следом ведьма, в полянки лесные вглядывается, в пни то и дело попадающиеся, в травы у стволов деревьев растущих. То и дело останавливаются они, когда Горица травы нужные находит, присаживается, выкапывает или срезает осторожно: где-то нужен сок, где-то корни, где-то листья особым способом высушенные. Не торопит её Лесьяр, вглядывается внимательно то в чащу лесную, то в кроны деревьев столетних, вслушивается в пенье да карканье птичье, вой да визг звериный, одному ему слышимый, а то и сам на нужную травку указывает. Не следит ведьма ни за временем, ни за усталостью своей, удивляется только, когда вдруг в незнакомом молодом леску оказывается. Понимает не сразу, лишь когда пепел босые ноги её щекочет. — Неужто пепелище? — спрашивает она, на Лесьяра оглядываясь. Хозяин садится на дерево поваленное, высохшее, соседними, более сильными задушенное, приглашает жестом и ведьму рядом сесть. Горица не отказывается и, стоит сесть, понимает, что дух перевести и в самом деле пора. — Молодые только, — качает головой хозяин, кажется, недовольный. — Кабы не задушили их старики. Ведьма осматривается. В самом деле на пепелище молодые деревца, тонкие, с руку парня молодого. Шумят весело, зелено, а вот людей здесь совсем не слыхать. Уходит и пепел в почву, в жизнь новую. Там же, где они сидят, лес старый, крепкий, едва ли Горя сможет ствол обнять, а для некоторх дерев и двух девушек мало будет. Хорошо граница видна между старым и молодым лесом. Там уж и звери место себе облюбовывают. Ни в жизнь Горице такое не сотворить. — Не задушат, — твёрдо ведьма говорит, в словах уверенная. — Сам ведь за тем смотреть будешь. Тянется она в корзину, достаёт хлеба кусок, в полотенце замотанный, да с водой фляжку. Ломоть на двоих разламывает. Не отказывается от угощения скромного Лесьяр. — Тебе самой-то достанет, ведьмовка? — как будто опомнившись, спрашивает он. — Хватит, — отвечает Горя. — Я ещё днём хорошо поела. Это так, по привычке больше. Перекусив, отправляются они в обратный путь. Собрала уже ведьма, что ей надобно было, но всё равно оглядывается вокруг то и дело, папоротников цвет выглядывает. Не видела она его, ни разу не находила. Даже лес ей в том не помогает никогда. Везение это большое, если и вправду встретишь цвет папоротников в ночь купальскую. Тяжелее стала корзина, но Горя обмотала ручку полотенцем, потому уже меньше ноша давит, и руки не скользят по плетению. Не думает она, куда идёт, за хозяином лесным следует, тот всяко лучше неё тропинку в ночи видит. Да только странное чудится ей что-то, хоть Лесьяр и продолжает прямо ступать уверенно. — Не заблудились мы? — вдруг спрашивает Горя. Хозяин лесной и посмеялся бы, да только ведьма почём зря ни спрашивать, ни шутить о таком не будет, потому хмурится он, оборачивается. — Не так что? Горица чувствует, как холод бежит по спине её вверх, по шее проходится, волосы на голове шевелит. Сглатывает она, губы враз пересохшие облизывает. — Ведьмовка? — окликает Лесьяр. Открывает рот Горя, да ни звука из него не выходит. Видит, как хозяин говорит что-то ещё, криком кричит, разрастается чудищем, а в ушах её лишь шум лесной и не единого звериного, живого в шуме том не слыхать. Выпускают руки корзину с травами — тяжела ноша становится. Ох как тяжела. Руки опускаются, ниточками безвольными повисают. Вот и ножки подгибаются — нет сил совсем, устала она, умаялась. То ли диво — всё люди да люди. Пусть отдохнёт она в лесу родном. Мох, что перина мягкая, листва — одеяло тёплое, корни да травы — подушка её… Выдёргивает её за руку из земли хозяин лесной. Вдыхает Горя воздух, чувствует, что мало его, глотает жадно. Гладит её по волосам Лесьяр, со спины ветки да траву стряхивает, говорит что-то, слышит ведьма, да смысла слов тех не поймёт. — …Леший уведёт тебя, — долетает до неё. — Он же… — Я разбудил. Хватит ему времени тебя вывести, ведьмовка, — отстраняется Лесьяр, лицо ведьмино за щёки поднимает, в глаза зелёные заглядывает. — Не суйся в лес, покуда я не разрешу. Встрепенается ведьма, что птица, смотрит с вызовом на хозяина лесного. — Ты мне указывать не можешь, — говорит она. — Я здесь не проходимка какая. — Не хочу, милая, а надобно бы, — криво усмехается ей в лицо Лесьяр, отпускает. — Ступай уже. — Айда, айда, моя зеленоглазая, — хватает её под руку Леший из ниоткуда взявшийся, прочь тянет. — Мал-мала у нас времечка. — Корзина! — спохватывается Горя. Чертыхается Леший, руку-ветку назад протягивает, корзину с травами ведьмину прихватывает. — Сама понесу, — отрезает она, выхватывая её. Ворчит Леший, на хозяина лесного, вновь разрастающегося, оглядывается, да шаг прибавляет. Мало времени у ведьмы, у Лешего — и того меньше. Пробудил хозяин его, едва ли не с корнями из земли вырвал, а только чувствует Леший, как затягивает его уже обратно. Пятном смазанным, тёмным дорогу домой Горица помнит. Леший и слова напоследок сказать не успел. Из леса выбросил в поле и пропал тут же. Сердце своё заполошное помнит она хорошо. Как билось оно в груди задыхающейся, голове гудящей, руках трясущихся да ногах подкашивающихся. Боязно ей на лес оглядеться — шум его хорошо слышен. Страшен тот шум. То шумит нужда его древняя, столетняя, жажда его неутолимая, брюхо его ненасытное. Так лес шумит, когда охотник друга подстреливает, когда родитель дитя в глуши оставляет, когда зверь лесной добычу на куски разрывает. Едва до дома добирается ведьма на ногах еле держащих, остаётся корзина с травами у порога, падает Горя как есть на постель нерасправленную. Тяжестью неподъёмной веки её закрываются. Горит, пылает огонь вкруг неё. Уйти бы Горе, сбежать, перепрыгнуть через кольцо ещё слабое, да ноги её в землю врастают, что корни. Сама она не человек вовсе — дерево молодое. Гнётся оно в разные стороны, да мало проку с того. Ближе и ближе подбирается огонь, уж и корни её обжигает, жаром в лицо дышит, глаза ярким цветом обжигает. Подскакивает Горица, за грудь хватается, ноги ближе к себе поджимает. Плохой сон. Да только бы не вещий. Дух переведя, спускается ведьма на пол, который досками прохладными остужает её привычно. Корзина у двери — как только не рассыпала и не потеряла она вчера ничего? Стоит ей только дверь открыть, слышит она леса зов. Не ночной, до сердца проникающий — жалобный, тихий. Миг только мешкает ведьма, по ступенькам слетает, да в лес бежит. Сильнее она зова того, не может не откликнуться на него. При свете солнечном не кажется лес страшным. Слышит ведьма и кузнечиков, и пташек раннних, и листьев трепет осторожный. На опушку выбегает Горя, останавливается, дух переводит. Витает в воздухе что-то, вдыхает она, а понять ничего не может. Бегают глаза её, да ничего кроме зелени не примечают. Прислушивается ведьма — имя ей лес нашёптывает. — Ждан? — у самой себя спрашивает она. — Горя? — позади неё откликается слабо. Стоит повернуться, перед ней и впрямь Ждан стоит. Каким на купальском вечере видела, таким и сейчас предстаёт. Однако бледен он, будто что страшное видал, да кровь алая с пальцев на траву капает. Не думает ведьма, хватает его под руку и прочь из леса ведёт, разок лишь оглянуться себе позволяет, но не видать, не слыхать никого. Притащив в свою избу, усаживает Горя парня на лавку у печи. Едва ли Ждан помнимает сейчас что-нибудь. Подбрасывает ведьма в огонь несколько поделку потоньше, ставит чай, пошарив по полкам, достаёт склянку с какой-то смесью трав, которую обычно для упавших без чувств использует. Чуть помешкав захватывает и ромашку из недавно развешанных пучков. И хоть знает Горя, что хорошо бы разговаривать с парнем в состоянии его, ни одного слова для него не находит и поделать ничего с тем не может. Пока греется чай, она высыпает травы и ромашку в кружку, в труху их ложкой крошит. Не покидает её беспокойство, предчувствие плохое, как будто она его с воздухом вдыхает. То и дело выглядывает она из окошка, что прямо на лес выходит. Спокоен лес, тих. Не сразу различает Горица тихое скрипенье голоса непривычного. — Ягунья, ягу-унья! — кличет её со двора Новко. Чай ещё не кипит, потому она выходит. — Д'брое утречко, — приветливо здоровается анчутка. — Я м'локо принёс. Всё как сказано было, ягунья. На крыльце и впрямь стоит ведёрко с нетронутым козьим молоком. Ведьма оглядывается на Ждана, затем на анчутку смотрит. Нет, хватит уж зрелищ с парня. Она забегает в дом, проверяет на ходу чайник, захватывает старую глиняную кружку с вырезанной ромашкой и выходит. Новко покорно стоит на месте, только глазами рубиновыми туда-сюда бегает. Горя зачерпывает кружку молока, передаёт анчутке. Вот ещё на её голову забота. — На, держи. Заслужил, — говорит она. Новко с удовольствием прихлёбывает, но глаз от хозяйки не отводит. — Жить будешь в сарайке, можешь себе уголок сделать. Пока следи за козой. — Чуть подумав, она продолжает: — В дом заходить можешь тоже, но людям на глаза не показывайся. И не смей ничего ломать, разбивать, рвать. Готовить умеешь? На чёрной мордочке остаётся молочная пена, кода он протягивает кружку. — Кружку себе оставь. — Глаза у анчутки загораются. — Не знаю, ягунья, — пожимает он плечами, вытирая пену лапой. — Я-т обныкновенно уже готовое трямзаю. А ты чё вся в трухе лесной, а? — За травами ночью ходила. Ладно, — машет рукой она. — Потом разберёмся. — Как скажь, ягунья, — соглашается Новко. — Ну, я пойду тада. Лапушку уж выгонять пора. — Он исчезает не успевает ведьма и глазом моргнуть. Горя быстро улыбается — анчутка уж и имя дал козе, — а после, заслышав кипящую воду, спешит в дом. Что ж, одной заботой меньше. Ведьма и сама понимает, что отвар пахнет совсем не вкусно, а кружащаяся в нём желтая да зелёная трава совсем отбивают желание его выпивать, но выбора у Ждана нет. Парень уже начинает покачиваться из стороны в сторону, когда Горя заставляет его взять в руку кружку и помогает сделать первые глотки, после которых он тут же морщится. Но цвет к лицу однако возвращается, потому она командует: — Пей. Слова одного хватает, чтобы Ждан опрокинул кружку и в несколько больших глотков осушил её. Когда он кашляет — некоторые травы имею дурную привычку прилипать к языку и деснам, — Горица подаёт ему воду. Через миг и ковш оказывается пустым. Ведьма отряхивается, садится на стул, внимательно осматривая парня. — Что в лесу делал ночью? Не знаешь разве, что опасно в Купальск в чащу соваться? Чуть вздрагивает Ждан от голоса её, поднимает на неё взгляд, да вновь опускает. Плечи его так и остаются поникшими. — Некуда мне больше идти было, Горя. Вздрагивает и ведьма — нечасто на её памяти Ждан имя её называл, — да в руки себя быстро берёт. Почти правду говорит парень — мог бы он найти, куда пойти. Хотя б к старому коновалу, у которого ночи ночует. Да не об том говорит он. — Узнать что хотел? — спрашивает она. — Узнать, — кивает Ждан. — Что судьбой мне уготовано узнать. Он берётся за голову обеими руками. Приходит боль, значит. Хорошо. Живым только боль ведома. — И как? — фыркает ведьма. — Узнал? Качает головой парень. Недоброе ведьме чудится. Кто знает, что случится в ночь купальскую может. — Не помню. Ой, не помню, — тихо отвечает он. Тут со двора вновь Горю зовут. Она цыкает, вновь с головы до ног оглядывает парня и выходит. Душит воздух горячий её сильнее. — Здравствуй, Горица. Я тебе вот принесла творог да яйца, — Агнеша, как всегда строгая. приподнимает корзину. — Спасибо, — кивает ведьма. Ей привычно за помощь такую плату получать — кто что нужным посчитает, то и принесёт. Раздумывает она, Агнешу разглядывая — в волосах всё ещё лента красная вплетена, со вчерашнего праздника. Видать, некогда было ей косу переплетать. Под взглядом ведьминым вниательным Агнеша не шелохнётся, как деревце молоденькое стоит, в ответ смотрит. — Тебе скоро домой надобно? — спрашивает Горя. — Управилась уже. Обед главное сготовить успеть, — пожимает плечами Агнеша. — Будь добра, посиди со Жданом, — вдруг говорит Горя. У Агнеши брови вверх взлетают. — Для отвара ему пролеска нужна, а у меня она уж закончилась вся. Почти не врёт ведьма. Пролеска и вправду закончилась, да и в отвары детские её она иногда добавляет для цвета. Девчонка соглашаться не торопится. — Я и тебе дам от живота травок. — Ладно, — соглашается Агнеша, подумав немного. Скоро пора зелёных ягод начнётся, мимо которых ни один уважающий себя ребёнок пройти не сможет. Будут дети объедаться, а после от боли в животах стонать да выть. Траян с Милушкой особенно падки на такие дела. А потом к ведьме за травками этими матеря толпами повалят, кузнецовым детям может и не достаться. Нельзя было в расточительности или небрежности Агнешу уличить. Год, другой и выйдет она в невесты завидные: приданое хорошее, как никак отец — кузнец; хозяйство вести умеет; за детьми малыми присматривает; почём зря не убегает с прочими девчонками и мальчишками играть. Да и на женихов возможных смотрит Агнеша строго — к чему ей пастушок без рода, без племени. Ждан же к девчонкам младшим как к сёстрам относится, никаких словес запутанных не плетёт — почто ему детишки, коль сам он взросляк? Потому не переживает Горица, одних их оставляя. Наказывает Агнеше поить парня чаем, да разговаривать об чём-нибудь постороннем да добром: хоть заботы житейские, хоть сказки хорошие. Агнеша выслушивает внимательно, да за дело берётся — ставит греться чай, начиная рассказывать сказку о зайце. Много она сказок да баек знает, потому как жадны дети до историй всяких. Ведьма на пороге не оглядывается — примета плохая, а у неё уж и без того предчувствий недобрых хватает. Стоит ей шаг ступить в лес, как воздух выбивает из её груди. Дым. Лес горит. Горя хватается за горло, кашляет, но мало это помогает. Дым не виден из её дома, не виден и из деревни, значит то лес с ней делится своей болью. Она опирается на дерево ближнее, оглядывается — куда идти? Молчит лес, не отвечает на ведьмин вопрос. Но и поглотить её не пытается боле — вина ли то солнца или ещё что случиться успела, да только Горице легче не становится. Глубоко дышит она, старается из сердца выбросить ощущение гадкое, что туманом чёрным по телу разливается. Плохо то получается, уходят силы её понапрасну. Тогда она вперёд идти продолжает. Огонь нужно остановить. Потушить. Убить. Сколько бредёт Горица по лесу неведомо ей. Скрывается солнце за верхушками высокими, а ей всё чудится, что не чаас и не два она идёт средь деревьев, а лета долгие. С каждым шагом тяжелее идти, тянет земля её к себе, упасть манит, отдохнуть обещает. Не слушает ведьма, от соблазна отмахивается как от мухи назойливой. Кажется, что нет уже воздуха чистого, что копотью забилось горло её, да вдруг жар её в лицо пышет. Точно от сна пробуждённая, встряхивается Горица, вокруг озирается — и впрямь далеко забрела. Да не в том дело, что далеко, а в том, что близко. Впереди где-то трещит дерево, падаем с шумом громким оземь, заглушает треск огня весёлый. Замирает ведьма, а потом за подол хватается, чтоб бежать не мешал, да мчится навстречу услышанному. Горячее земля под ногами её босыми становится, ещё чуть-чуть и обжигать будет стопы. Мелькают мошками красными перед глазами её искры, всполохи огненные к небу тянутся. Жадно жрёт огонь деревья, таят травы в жаре его, земля закипает, обжигает воздух. Не замечает Горя, как пред ней прямо вырастает хозяин лесной — полудеревом, полудемоном, — закрывает от жара плащом густым. — Лесьяр! — окликает Горица, треск перекрикивая. — Прочь, ведьмовка, — скрипит, шумит голос его на все лады лесные, холодом ведьму обдаёт, будто та в речку осеннюю окунулась. — Как помочь тебе? Весело трещит, гудит огонь, расползаясь во все стороны. Хорошо солнце землю да дерева подготовила за месяца прошедшие: только солнце пылало всё время, высушивая, последнюю каплю выжимая, в ответ лишь редкую жалкую росу рассыпая по травам. Жадно огонь за дело своё взялся, хозяином себя мнит. Помнит ли Горица, чтоб было такое когда? Падают деревья на вёрсты вокруг. Велик огонь, не справится с ним хозяин лесной, особенно другой работой истощённый. — Я могу привести людей. Глядишь, вместе и получится справиться, — предлагает ведьма, не желая в стороне оставаться. Только скрежет над головой услышать успевает — за пять саженей от места, где стояла оказывается, в объятиях хозяина лесного. За спиной его падает дуб полувековой. — Далеко вода, ведьмовка, — леса голосом говорит хозяин. — Почём зря люди добрые сгинут, — ей усмешка в его словах чудится. Отпускает её хозяин, руки-ветви, её опутавшие, расплетая. Уходит с объятиями его и прохлада лесная, снова жаром да чадом дышит она. Но хозяин правду говорит. Даже если успеют люди, принесут они с собой по ведру, по два воды, а потом что станется? Снова что-то гудит и трескается где-то по левую сторону, снова падает дерево, огнём равнодушным съедаемое. Подбирается и к ним огонь, когда хозяин лесной разворачивается да руки простирает, остановить его пытаясь. Жжёт и глаза Горицы — то ли дым, то ли слёзы. — Да ведь ты тоже! — кричит она. Ей бы руки на груди сложить, да нос к небу задрать — ну точно, как раньше, сердится девушка. Прячет спина огромная да маска костяная мелькнувшую улыбку Лесьяра. Снова падает дерево, уж не разобрать где, вздрагивает хозяин лесной, и Горица замечает то. — Прочь, — гудит хозяин. Дрожью по телу голос его расходится, трепещет сердце загнанное, однако успокаивается вдруг ведьма, плечи расправляет, в спину лесную со злостью смотрит. — Указывать опять вздумал? — если не дрожь злая, спокоен голос её. — Хозяином себя возомнил? И от голоса её замирает всё в Лесьяре, понимает он, задумала та что-то. Если есть сердце в нём — зайцем испуганным по телу мечется. Но не успевает он ни обернуться на ведьму, ни слова сказать ей, лишь почувствовать упавшую на траву первую каплю крови. — Хозяин лесной, откликнись на зов мой. На крови договор заключаю — жизнью за помощь плачу. — Ч-чего ж-шелаеш-шь, в-ведьма, — шипит лес. Падает с царапины вновь открытой кровь ведьмина. Не при ней ножичек матушкин, но не беда то — стоит повязку сорвать, кровоточит рана недавняя. Облизывается жадно пред ней хозяин — редко ведьмы просить что приходят. Нет в Горице страха, знает она, что должна сделать всё, что может, потому хотя бы, что и правда может что-то сделать. — Сбереги лес да деревню от огня, — твёрдо говорит она. — В-высок-ка з-за то ц-цена, — шипит хозяин лесной, в ведьму вглядываясь. — Бери всё! В треске огня, шелесте плавящихся листьев слышит ведьма довольный злой смех. — Беру, — отвечает лес. В последний раз окидывает ведьма взглядом лес, впереди — огнём ревущий, позади — шумящий зелёной листвой. Сквозь кроны проглядывает голубое небо, по ветвям скользит солнечный луч. Горица закрывает глаза. ***Два болотца зелёных в знакомый деревянный потолок всматриваются. Снова страшный сон? Неспешно поднимается Горица с кровати, рана на руке шрамом затянулась. За окном темнеет, но, кажется ещё вечер. На столе стоят две чисто вымытые кружки, в ещё тёплой печи — горшочек каши да блинов стопка, полотенцем укрытая. Ведьма выходит на крыльцо. Тёмные тучи над головой скрывают солнце, но на востоке слабо розовеют облака, отражая отблеск последних солнечных лучей. Лес едва заметно трепещет листьями. Горица глубоко вдыхает — воздух чист и свеж. Кажется, сегодня, наконец, пойдёт дождь. Она заходит за дом — Новко ещё нет, — подхватывает пустые вёдра и спускается к реке. Скоро она возвращается, доливает воду в банный котёл и вновь исчезает. Едва Горица успевает домыть порожек в бане, закипает чай. Банницу ведьма сегодня отпускает погулять, кажется, та приметила какого-то домового, а потому остаётся в доме одна. Тишина становится Горе непривычной, но едва ли она её замечает. Немного покопавшись среди трав, она берёт череду, остатки клюквы и ещё какой-то корешок и заваривает чай. Из банной трубы весело валит серый дымок. Горица вынимает из волос заколку, с облегчением выдыхая, подхватывает заготовленную рубашку, полотенце, капцы, чтобы не ходить босой, и идёт в баню. Запираться Горица не привыкла — нужды в том не было, да и крюка запирающего изнутри тоже. Разве полезет кто в здравом уме к ведьме? Ведьмы могли быть очень злыми, ещё хуже — злопамятными. Усталости не было, однако тихий плеск остался неуслышанным. Сняв рубашку, пройдясь по волосам руками, Горица ступает в баню. Пар, ударивший в лицо, на мгновение ослепляет её, и она, отвернувшись, делает шаг назад. Вроде, не топила так жарко? Хлынувший в предбанник пар позволяет, наконец, разглядеть баню. Горица захлопывает дверь. Слышится плеск воды, будто встаёт кто-то. Упёршись руками в дверь, ведьма хмурится. — Ты какого лешего здесь забыл? — спрашивает она. За дверью снова слышится всплеск, Горя оглядывает лавку. Надеть чистую рубаху не годится, грязная будет липнуть к телу. Не видит же он сквозь стены? Долго он не отвечает, кажется, и сам положения смущается. — Не серчай, ведьмовка, — говорит, наконец. — Не было никого, я и… — Горица уверена, что Лесьяр пожимает плечами. Она выдыхает горячий воздух. Надо бы приоткрыть форточку в предбаннике. Но не сейчас. По полу шлёпают мокрые босые ноги, перед дверью шаги останавливаются. Горица вдруг думает о том, что сердится не из-за незванного гостя, а из-за незакрытой двери. Нужно будет всё-таки попросить Тихомира сделать крючок внутри. — Сердишься? — тихо спрашивает Лесьяр. — Закрываться надо! — бросает в дверь Горя. Ну и что, что крючка нет? Что он, придумать ничего не мог? В бане снова тишина. — Ты на это токмо серчаешь? — удивляется он, ведьма фыркает. За дверью смеются тихо. — Горица, выпустишь? — спрашивает Лесьяр вкрадчиво. Она недолго думает. — Глаза только прежде закроешь. — Тогда и ты. — Слышит в его голосе улыбку Горя, фыркает — больно надо ей на него обнаженного смотреть, — но не протестует. Она оглядывается ещё раз, подходит к косяку дверному, к груди рубашку прижимает снятую на случай всякий и командует закрыть глаза. Дверь открывается, Лесьяр наугад делает пару шагов вперёд, Горя проскальзывает мимо и захлопывает дверь, едва не задев его плечо. Выдыхает успокаиваясь. — Кажись, я забыл… — Голову в лесу ты забыл, — обрывает Горя, на всякий случай вцепляясь в ручку дверную. Лесьяр снова смеётся и она невольно поддаётся, улыбается украдкой. — Не смей заходить, — строго напоминает ведьма на всякий случай. — Как скажешь. Горя ещё смотрит какое-то время на двери, а затем оборачивается к полку. И почему спина его так родинками усыпана? Глубокое корыто полно чистой, почти горячей воды. Когда успел только набрать? Горица залезает в воду с головой. Кто здесь жил прежде, она не знала, но после себя человек оставил большое корыто. Настолько большое, что Горица могла залезть в него вся. Хоть и не часто так делала девушка, но посидеть в горячей мыльной воде — приятно. Не торопясь, смывает с себя Горя пепел, грязь, остатки мха, в волосах запутавшегося, да предчувствия недобрые. Однако… Однако как? Дверь на улицу не скрипела ещё, значит и Лесьяр не выходил. Если только мышью не пробрался. — Лесьяр? — негромко зовёт Горица. — Что, ведьмовка? — тут же отзывается парень. — Почему жива я? — Я захотел, — сразу отвечает он. — Не расскажешь, значит? — Значит, не расскажу. Горица вспоминает запоздало об Агнеше да Ждане, которых дома оставляла. Агнеша-то навряд куда денется, а вот Ждан. — А со Жданом чего? — вновь спрашивает она, Лесьяр раздумывает. — Тогда аль теперь? — Теперь сначала. Снова тишина. — Теперича с ним дела вести будешь. Хмурится ведьма. Она и без того его каждую седмицу видывала, что за шутки странные? Какие ж ещё у ведьмы дела могут быть? Лес разве что. Она вперёд подаётся, воду расплёскивая по полу. — Как это? А ты? — Кой-чего и у меня осталось. — Из-под двери маленькая берёзовая веточка прорастает, машет ей и исчезает. — Да недолго ему побродить ещё. Заснёт скоро мо́лодец твой, — в голос его упрёк слабый просачивается, но ведьма того не замечает. — Ничего он не мой, — бурчит она, вновь на спину откидывается. Навряд она всё у хозяина лесного выпытать сможет, разве что Ждана вылавливать в лесу. Не нравится ей незнание, однако то Лесьяр, жизнь ей как-то сохранивший. Иногда и вправду меньше знаешь — крепче спишь. Размякло тело, не хочет из воды вылезать, одеваться, до дома идти. Ленись, не ленись, а ночку ночевать в бане не дело. Поднимается Горя, выливает на пол воду грязную, ещё раз споласкивается чистой да прохладной, сил прибавляя. Сейчас ещё гостя незванного из предбанника выпроваживать. Едва она до двери дойти успевает, зовёт её тихо Лесьяр. — А я, Горица? Вздрагивает она, с мыслей своих сбитая, не понимает, хмурится, крутит в голове снова разговор их. Вспомнив слова свои последние, от двери отшатывается, вспыхивает маковым цветом. — Хозяином… — Не играй, ведьмовка, — перебивает он вдруг. — Уйду, коль не нужен. Не увидишь боле. На что мне мешать тебе теперь? Фыркнуть хочет ведьма по привычке, но голос серьёзен у Лесьяра. Ухает сердце её вниз, а после в грудь громом колотится, понимает: уйдёт он сейчас, взапрямь навсегда уйдёт. Вода в котле, снова закипевшая, тихо бурлит, за окном ветер нагоняет тучи, клонит деревья да кусты у земле, птицам летать мешает. Да что это он ей тут допрос учиняет? — Уйди с предбанника, — указывает ведьма. — Дай выйти хоть. — Тянуть снова будешь с ответом. Не уйду. Горя складывает на груди руки. В окне отражается блеск молнии, за ним ударяет первый гром. Не успеют зайти домой — придётся в бане пережидать. А дождь и на всю ночь зарядить может. — Отчего правды не молвишь? Жалеешь меня? — не успокаивается Лесьяр. Вина запоздалая ужом в грудь заползает. И чего она, правда? Сдался ей чёрт лесной. Пусть на все четыре стороны кувырком катится. Язык однако разум её не слушает. — Вот ещё, — фыркает она. — Посмей уйти только. Дверь приоткрывается, протягивается девичья рука. — Подай сорочку. Дверь захлопывается вновь. Не обтёрлась Горя, липнет сорочка к коже мокрой, мешает одеться скоро. Волосы отжав, перекидывает она их за спину, да мало то поможет — ещё ковш воды с них накапает. Открыть дверь со сложенными на груди руками не просто, потому ведьма упирает их в бока, в предбанник выходя. Лесьяр сидит на лавочке, в рубашке подаренной, на Горю снизу вверх поглядывает. Едва блестят глаза его в темноте, всё больше на тёмные, человечьи похожи становятся. Протягивает он руку, щеки Гориной касается осторожно, в глаза прямо смотрит. — Не хочу я неволить тебя, Горица, но и грудь моя разрывается. Хочу век оставшийся с тобой прожить, отвадишь — один скоротаю, — замолкает он ненадолго. — Не знал бы тебя, думал что приворожила. Душа ты моя. Сердце заполошное. Как скажешь, так и будет. Всё по слову твоему сделаю. Дыхание у Горицы перехватывает. Смотрит на неё Лесьяр, а любовь в глазах его на сердце её выплёскивается, греет ласково беспокойное. Руки её опустились, язык слов связать не может. Страх рождается внутри, в углу тёмном. Паутину паучью плетёт. Горица язык кусает, руками осторожно руку его перехватывает, от себя уводит. Отворачивает голову Лесьяр, но девушка его за рукав дёргает, пальцем в узор на рукаве указывает. Прищуривается парень, разглядывая. Не видел он разве что? Бузина по краю рубахи идёт, то и дело ягоды красные мелькают, но палец упорно что-то показывает. Едва приметный меж листов бузиновых, прячется одинокий хмель. Взяв вторую руку, Горя вновь на узор указывает. Там, в таком же месте, прячется второй. — Не умею я так складно, как ты, о любви баять, — тихо говорит она, замолкает ненадолго, пока глаза-искорки в узор всматриваются. — Далеко не уходи только. У меня дел много, не смогу искать долго. Лесьяр обе её руки в свои берёт, снова в лицо всматривается. Фыркает Горица, но улыбку сдержать не может. За окном грохочет во всю мощь гром, бьют в землю молнии, первые капли падают на высушенную землю, прибивая пыль. Спохватывается Горя. — Вот нечистый! Чего в бане задержал? Дождь льёт. Как теперь до дому добежать? Лесьяр только что не мурлычет, обнимает талию девичью, лицом к груди её прижимается, на ворчание ведьмино внимания не обращает. Руки Горины за волосы тёмные хватаются, голову откидывая, в глаза смотреть вынуждая. — Чистый я, — откликается парень, улыбаться не переставая. — Сама знаешь. Аль показать? — Вот уж не надо, — фыркает Горица. — О дожде не тревожься. Здесь заночуем, — он снова прижимает к себе девушку. Едва не спотыкается Горя, в лавку упираясь. От злости дыханье перехватывает. — Как это здесь?! Будет тебе, Лесьяр, — раздумывает. — Вот слово моё: валяй крышу да мост до дома. Уж с пятью саженями справишься? — поддевает ведьма. Бурчит он что-то в живот её, не рад смекалке ведьминой. Она фыркает, руки складывает, голову задирает. — Под дождём пойду значит. Шустро отступает Горя, не успевает парень её в руках удержать, да дверь на улицу открывает. Оглушает её гром и ливень, но жадно вдыхает грудь девичья воздух. Она бы и под дождём пройтись рада, да не после бани же. Чертыхается позади Лесьяр. Едва шаг на улицу делает Горя, над ней сплетаются ветви, листья, тянутся до крыльца — ни капли не падает на девушку. — А дорожка? Всё-таки Горя взвизгивает, когда её на руки подхватывают, взгляд в сторону отводит, щёки заалевшие за возмущение выдавая. Уже под крышей Горица вновь на Лесьяра ругается за грязные ноги, в дом не пускает, покуда тот их не вымоет. Да сама же таз из дома тащит с полотенцем. Ещё мокрых следов ей недостаёт на полах чистых. Лесьяр ворчание ведьмино выслушивает спокойно, строго указке её следует, да всё улыбается. Эта-то улыбка в смятение Горицу приводит — в дом она от него всё бегает, чтоб свою не показывать, а то ещё надумает себе. Ещё чуть позже уже вдвоём они на крыльце сидят, чай свежий, подостывший, пьют, грозу слушают. — Я взял на руки тебя без спросу, — говорит вдруг Лесьяр, Горица кивает. — И обнял. — Она пожимает плечами, к нему с вопросом немым поворачивается. — К плечу плечом вот сидим. Хмурится девушка. — Так что ж? — А целовать без позволенья твоего могу? — Вновь она пожимает плечами, взгляд вперёд уводя. — Целуй. Осторожно отставляет Лесьяр свою кружку с недопитым чаем в сторону, то же делает и с Гориной под её удивлённым взглядом. Убедившись, что чай в сохранности останется, он поворачивается к девушке. Горица взвизгивает, не сдержавшись, когда парень слишком резко её целует, едва не уронив спиной на пол — сам же и удерживает, опираясь одной рукой о крыльцо. Сильные у него руки, колючие волосы, да мягкие, брусничные губы. Дождь льёт всю ночь.