Часть 1

— Как же я заебался! Двери тёмного, немного прохладного, освещенного телевизором номера со стуком были захлопнуты сильной, мозолистой рукой вошедшего в комнату Джотаро. И на шум, сопровождаемый отборными ругательствами со стороны вошедшего, слёгка дёрнувшись в лёгком испуге, отреагировал лежащий на диване Какёин, дрогнувшей рукой хватая пульт и тут же снижая звук к минимуму, слушая возмущения друга. Это происходило крайне редко, когда Куджо позволял себе не на шутку разойтись, ругаясь матом похлеще сапожника, выдавая такие отборные ругательства, что у Нориаки, иногда, волосы на затылке дыбом вставали, а он сам неловко отводил взгляд. И сегодня был один из таких дней. Насыщенных, сложных, до ужаса безобразных. Одного ублюдка им удалось убить, второй — трусливо сбежал, прикрывая свой зад. И если бы, как вещал во весь свой голос Джотаро, дед быстрее шевелил булками, нежели бесполезно вопил и полз улиткой где-то позади, скорее всего жертв можно было бы избежать, да и они были бы в двойном плюсе, отмудохав двоих приспешников Дио. Чёртов Дио. Когда Куджо в порыве своих яростных монологов вспоминал Брандо, его зубы скрипели от злости, костяшки на пальцах белели от сильного сжатия кулаков, а ор становился ещё громче, пополняясь далеко нелестными высказываниями в адрес столетнего вампира. И на этом моменте Какёин мог бы просто заткнуть Джотаро, сказав ему что-то вроде: «я это уже слышал миллионы раз, с тех самых пор, как мы покинули Японию», но он молчал и слушал, иногда лишь огорченно кривая головой или просто поддакивая, когда совершить лишнее телодвижение не представлялось возможным. Иногда Куджо бил чужое имущество. Когда предел его ярости достигал точки невозврата, утопая в сингулярности чувств, вся накопленная энергия со свистом и громким криком «Ора» на весь отель выплёскивалась на стены, дорогие подушки, вазы, тарелки, железные подставки для цветов, керамические горшки, технику. Все это летало по номеру, ударяясь о твёрдые поверхности, рвалось на британский флаг или вовсе выбрасывалось из окна в толпу орущих под окном малолетних дебилов. Конечно же, без последствий для них самих. И когда наконец накопленная злость и энергия иссякали, растворяясь, как истощенная чёрная дыра в глубине бесконечного космического вакуума, Джотаро приходил к нему, Какёину, и укладываясь, иль усаживаясь, когда как везло, рядом с ним, утыкался носом тому в грудь, ожидая, когда нежная, тонкая рука погладит его по волосам и приятный, тихий голос успокоит. И сегодня не было исключений. Вдоволь наоравшись, разбив попутно пару фарфоровых чашек, за которые его деду придётся завтра заплатить круглую сумму, он быстрым шагом добрался до дивана, на мгновение застывая перед ним, заслоняя своим широким телом телевизор. Будто взвесив все «за» и «против», параллельно получив одобрительный взгляд со стороны Нориаки, Куджо улёгся почти что на самого Какёина; диван ведь узкий — места мало, вжимая его своим телом в спинку предмета мебели, обхватывая удивительно худое, юношеское тело своими руками, утыкаясь холодным носом в горячую грудь, сильнее прижимая к себе любителя вишен. — Как же я заебался. — Твердит он уже тише, устало, подавлено. — Я знаю. Какёин медленно гладит своей рукой широкую спину, двигаясь все выше и выше, пока не достигает макушки, зарываясь тонкими, длинными пальцами в пушистые, немного пыльные волосы, поглаживая их, перебирая, теребя. И Джотаро успокаивается, прикрывая глаза и, кажется, совсем уже отключаясь. — Я знаю. — Почти беззвучно повторяет Нориаки в тишине комнаты. Где-то на кровати, в осколках разбитых чашек, небрежно лежат забытые вещи Куджо, где-то за стеной Джозеф, пьяный в стельку, ноет Польнареффу о несправедливости своего бытия, буквально рыдая на чужом плече, где-то в больнице приходит в себя Абдул. Телевизор шумит в тихой, тёмной комнате. Вещание давно прекратилось, и белый шум, едва слышимый, глухо отбивался от покрытых дорогими обоями стен. Но кому было какое дело до него? Все просто заебались.