Эта звенящая тишина, убивающая меня: она везде или только в моей голове?

      «Впервые я столкнулась с непониманием не в детстве, а в довольно зрелом возрасте. Никогда прежде не вставал передо мной так остро этот вопрос. Я даже четко помню тот момент, когда чувство это волной накрыло меня в первый раз. Казалось бы, всего лишь один вопрос, несложный, но удивительно мало изученный: что такое непонимание? Может быть, это банальное отсутствие информации, может быть это неспособность разума разглядеть очевидное в чем-то? Или это что-то вовсе необъяснимое?       Очень многие вещи мне пришлось переосмыслить для того, чтобы понять все то, что приключилось. История эта, как мне думается, уходит корнями в далекое прошлое, во времена, когда я еще не появилась на свет. Мне сложно думать о том, каким был мир вокруг до того, как я начала приобретать свои воспоминания о нем. Кажется, что все начало существовать только в тот момент, когда я стала помнить это «всё». Кажется, что мир стал по-настоящему реальным только с моим в нем появлением. Однако я все же не так наивна, ведь я понимаю, что ни рождение мое, ни бытие мое, ни смерть не изменят ничего и ни на что не повлияют: мир продолжит существовать так же, как и тысячи лет до этого. Важным этот краткий миг, наполненный моими воспоминаниями и чувствами, останется только для меня. Время эфемерно, как, собственно, и «все».       Да, люди придумали меру для исчисления такого абстрактного понятия, как время, научились друг у друга, как и где эту меру применить. Мы способны исчислить срок своей жизни, способны сравнить числа, преобразовать их и попытаться понять. Осталась однако нетронутой и мало контролируемой та часть нашего сознания, которая отвечала бы за восприятие. Именно поэтому мне, похоже, никогда не осознать в полной мере всю глубину и масштаб того, что произошло. Мысль эта поддерживает мои силы не оставлять начатых трудов. «Так вот почему мне так тяжело» — проскользнуло однажды в моем сознании.       И, действительно, многие вещи встали на свои места после того, как я все еще раз хорошенько обдумала. Вот что я поняла спустя годы раздумий: можно быть в итоге мудрецом среди мудрецов, можно быть из иного теста, можно быть семи пядей во лбу. Но в конечном итоге останется нетронутым тот момент, что все-таки очень сложно научить человека правильно понимать. Зрить в самую суть вещей не научит даже самый умудренный опытом мастер, не научат ни боги, ни время. Это уж я усвоила очень хорошо, пусть и не сразу пришла к этой мысли. Однако сколько бы времени мне на это не потребовалось, я в итоге все поняла сама. Поняла так, как могла только я, и как никто больше не поймет. Но кто я такая, чтобы говорить, что смогла все понять? Смогла ли я действительно понять Ее? Чаша весов попеременно склонялась то в сторону «да», то в сторону «нет». Терзания и мысли о том, в правильном ли направлении я движусь, точат меня изнутри, как муравьи старое дерево. Видит Лум, корни мои до сих пор крепко сидят в земле, а значит поток моих мыслей еще имеет призрачный шанс на то, чтобы нащупать истину.       Столько лет миновало…и сколько бы я ни старалась, мне было в итоге не понять Ее. Не понять ни мотив, ни обстоятельств так, как их понимала Она. Именно этой мыслью я постоянно завершала свои размышления о тех периодах моей жизни, когда приходилось сталкиваться с чем-то из ряда вон выходящим. Меня всегда до глубины души поражала Ее способность найти выход из любой ситуации. Каким бы ни было реальное положение дел, вся важность и размах меркли перед светом ее души и мысли. События тех лет казались мне, девочке, чем-то настолько важным, что вся их ответственность и необратимость, их неразрешимость и между тем невероятно пугающая стремительность, тисками сдавливали мой разум. Именно в такие моменты она находила в себе великую силу для того, чтобы не просто помочь всему благополучно разрешиться, но и для того, чтобы быть источником надежды для всех вокруг.       Для всех, включая меня.       Сейчас, когда я думаю об этом, все эти невообразимые события, которые я так легко ставлю в один ряд лишь спустя годы, кажутся мне теперь чем-то совершенно обычным, и даже грустно немного, насколько естественным это стало для меня. Теперь эти воспоминания стали частью меня, частью моей памяти, и только мою душу, кажется, они посещают ночами. Сердце мое и разум по-настоящему трогают только мысли о том, каково было тогда Ей. Только мои тщетные попытки понять, что творилось в ее душе, заставляют страдать мою. Только через эти попытки я могу доказать себе, что по-настоящему стараюсь.       Благо, мне не нужно доказывать это кому-то еще кроме себя. Хотя, пожалуй, для кого-то другого я сумела бы найти подходящие слова и окончательно убедить его в том, насколько хорошо я понимала Ее решения. Убедить в этом себя у меня не выйдет. Я пробовала столько раз, что сбилась со счета, едва его начав.       Могу теперь откровенно тебя уверить: ни с кем прежде я не обсуждала то, что творится у меня в душе. Сама мысль о том, что все понимаю, вызывала волну негодования. Могу ли я действительно считать, что мысль моя верна? Действительно ли все было в точности так, как я решила? Ведь только сейчас я осознаю, что смотрела на ситуацию со свой весьма скромной стороны. А какова она, моя сторона? С позиции маленькой двадцатилетней девочки Она казалась мне чуть ли не божеством. Именно таким, какими их описывают книги, легенды, исторические архивы и мое яркое воображение. Все в ней выдавало ту самую искру, которая так цепляет взор и мысль, которая воспевается легендами и сказками. Божественную искру, ниспосланную как благодать и проклятие самой Холо. Для всех она была такой загадочной, просветленной, умудренной опытом прошлых жизней. К сожалению, я не была исключением. Тяжесть осознания, какой груз мы возложили на Ее хрупкие плечи, давит на меня с каждым годом все больше. И у меня есть все права винить в этом весь мир. Да покарает меня наша луноликая богиня, но как же Она была прекрасна в любом своем проявлении. Красивая. Слово это не способно вместить в себя весь тот смысл, который я в него вкладываю. Воистину, да будет Лум мне свидетелем, красива настолько, что родная внешность ее и дорогие сердцу черты лица, знакомая походка и привычные жесты убеждают меня с каждым годом все крепче, что даже я сама не осознаю в полной мере, насколько же мне повезло быть ее дочерью, и что удача такая дарована мне, должно быть, по какой-то таинственной для меня причине.       Какова же была твоя позиция? Что чувствовал ты, когда смотрел на Нее? Трепетало ли твое сердце только оттого, насколько красива Она была? Отзывалась ли твоя душа теплыми чувствами, когда Она говорила с тобой? Уверена, все это было, может быть даже воспоминания эти греют твою душу и по сей день. И, так же как и я, в полной мере осознал ты это лишь с годами. Любил ли ты Ее тогда так же сильно, как любишь сейчас?       Нет. Ты и сейчас не способен любить Ее настолько, насколько Она этого заслуживает. Впрочем, то же самое я могу сказать и о себе».       В груди что-то предательски кольнуло. Рука сама потянулась к почти невидящим глазам, которые накрыла пелена воспоминаний. На секунду, лишь на мгновение, дрогнуло пламя свечи, и, кажется, легкое движение воздуха принесло ему такой знакомый и любимый аромат. Подняв усталые глаза на потолки комнаты, он жадно втянул в себя воздух.       Поздно.       Это была лишь мимолетная тень воспоминаний. Дурная шутка изнеженного сознания в теле стареющего мужчины.       Нижняя часть пергамента свернулась в трубочку, когда он перестал придерживать край его пальцами. Звенящую тишину наполнил долгий прерывистый выдох. Другой рукой он помассировал переносицу, в болезненном жесте прикрыв глаза. Складки морщин стали чуть глубже на лбу и в уголках его рта. Возникнув на секунду, желание перестать читать росло с каждой минутой и вот, достигнув пика, возымело силу. Морщинистая и дряблая, правая рука его легла ему на шею. Жест этот стал ему привычен много лет назад, когда от постоянной усталости голова его начинала болеть, а шея безжалостно ныть. Тепло ладони никак не облегчало его боли, и, кажется, за столько десятков лет из памяти исчезла природа появления этого жеста.       Снова развернув костлявыми пальцами пергамент, он заметил, что в основании перстней запуталось несколько его волос. Такая мелочь отвлекла его. Отложив в сторону свиток, он снял с себя волосинку. Покрутив ее перед глазами, усмехнулся. Жизнь ничему не научила короля, и будь ему хоть пятнадцать, хоть сотня лет, разум его занимали не те вещи.       Снова вздохнув, но уже по привычке, он развернул пергамент, чтобы дочитать его до конца. Последние несколько строк были написаны тем же почерком, что и большая часть свитка. Ничто не выдало глубокой печали отправителя.       «Однако же я отвлеклась.       С прискорбием поздравляю Ваше королевское Величество с рождением внучки. Маленькая принцесса, как я слышала, родилась здоровой и крепкой, да не оставит ее священный свет Холо. День и ночь молюсь, чтобы боги не забирали Вашу жизнь, позволив мне, как и прежде, видеть вас в здравии.»       Отправитель не оставил подписи. Впрочем, это было и не нужно. Его Величество и без того прекрасно понимал, кто мог написать это письмо.       Встав из-за стола, мужчина первым делом медленно разогнул спину. Пара позвонков предательски хрустнула, даря неожиданное облегчение. Груз прожитых лет рытвинами испещрил лицо короля, почти не оставив следа от былой красоты и стати. Над горящей свечой стоял обычный дряхлый старик, утомленный долгим чтением и желающий более всего оказаться в мягкой постели.       Расправив на ходу затекшие крылья, король в десяток шагов подошел к окну. Он все думал, когда же это привычное расстояние от дубового стола до окон спальни стало для него таким длинным? Усмехнувшись в пустоту, он скрепил руки за спиной. Ставни окон были крепко сомкнуты, не впуская прохладу осенней ночи. В стекле он видел отражение своего лица, обрамленного белыми жидкими прядями. «Такие же светлые тонкие прядки и у маленькой Киенерии» — подумал король и как-то болезненно улыбнулся самыми уголками губ. Мысль эта ничуть не радовала его: новорожденная принцесса всеми чертами походила на Нее даже больше, чем все остальные его дети и внуки. — Пожалуй, ее Высочеству ужасно подойдет зеленый бархат, расшитый серебром. — звенящую тишину осенней ночи прорезал его надломленный молчанием голос. Откашлявшись, король отошел от окна и снова взглянул на письмо, свернувшееся в трубочку. За столько лет он впервые чувствовал себя таким разбитым. Катарина никогда прежде не писала ему писем в ответ. Все эти годы он излагал свои мысли на бумаге и отправлял ей свитки в надежде увидеть ответ. Монолог этот, кажется, протянулся на десяток лиг. Что же изменилось теперь, в этот раз? Шла середина осени. Клены в роще замка уже подернулись алым цветом. Пошел шестьдесят первый год со дня Ее смерти.