Часть 1

До новых снов с тобой, безопасный секс — самый лучший чай Останется в памяти вкус и тысячи слов, учащается пульс До новых снов с тобой, безопасный секс — самый лучший чай Останется в памяти вкус и тысячи слов, учащается пульс Lera Lera — Безопасный секс — Ты красивая. Если бы ей платили по рублю за каждый его комплимент, она купила бы трешку на Невском. С мебелью и отделкой. — А ты дурак, — безразлично отвечает она, делая глоток чая. Мятный. Ее любимый. — С чего бы? — его лицо вытягивается так смешно, что она прыскает, прикрываясь рукой. — Тебе точно нужны причины? — бесхитростно улыбается она, прячась за кружкой. — С какой бы начать… — Да хватит и одной. Я снова тут, — разводит он руками, широко улыбаясь. — Бинго! — чай согревает промерзшее к чертям нутро. Холод ни при чем, это просто ее натура. — Осталось только узнать, зачем. Не за чаем же. — Почему бы и нет? Чай вкусный. И компания приятная. — Макс, не ври хотя бы себе, — она обхватывает кружку обеими руками, грея холодные пальцы. — Мне-то ты пиздишь уже лет пять. Я почти привыкла. Как дела у Эмилии, кстати?.. Он морщится, словно лимон откусил. Вот же ведьма. Во всех смыслах. Всегда знает, куда ткнуть, чтоб побольнее. — Ангел, ну не начинай. Ангелина устало вздыхает, разглядывая его исподлобья. Сколько бы дорог она ни выбирала, они все равно приводили к нему. Ее личный Рим. И никакого шенгена не надо. Конечно, она знает, зачем он здесь. Она, в общем-то, не против. Ей просто надоело, что он никогда не говорит об этом честно и каждый раз прикрывается какой-то новой идиотской причиной. То футболку забыл, то нашел в машине ее резинку для волос — о боже, какая потеря. Справедливости ради, футболку и правда забыл, но она ее не отдала. В ней удобно спать. А еще она пахнет им, но этого она никогда не произнесет вслух. Даже наедине с собой. — У тебя там мужские тапочки на пороге, — самым невинным тоном произносит он, не смотря на нее. Чайная ложка в его пальцах прокручивается и слишком резко опускается в кружку. Неприятный звук заставляет Ангелину сморщиться. Или не звук. — И что? — это он еще в ванной не был. Там и гель для душа, и пена для бритья. — Сцену ревности устроишь? — А ему нормально, что ты в моей футболке ходишь? — на лице расползается абсолютно чеширская улыбка. Когда-то она в нее влюбилась. Сейчас же хочется закатить глаза, да так, чтоб веки заныли от напряжения. — Хочешь, сам спроси. Набрать? — она протягивает ему телефон. — Он, кстати, давно хочет с тобой познакомиться. — Ты издеваешься? — вспыхивает он. Надо же, все-таки приревновал. Она тихо посмеивается, глотая согревающий напиток. Мужики как дети. Сами разбили — сами плачут. А виновата, как водится, ты. — Кто он? — Вторая часть Марлезонского балета, — лениво тянет Ангелина, постукивая ноготками по фарфору. — Говори, зачем пришел, или выметайся. Ведьму злить — себе вредить. — Порчак наведешь? — ухмыляется он, не отрывая от нее прищуренных глаз. — Кто ж мертвых проклинает? — она притворно удивляется, корча смешную гримаску. — Просто хочется, чтоб ты, Левин, хоть раз в жизни сказал что-то честное. На клоунов я и в цирке посмотрю. Макс сердито выдыхает, сжимая и разжимая кулаки, и смотрит на нее, как на ту самую слабость, которую сам себе не может простить. Слабость, к которой он возвращается снова и снова, игнорируя свою жену, обещания самому себе, их договоренности и ее мужчин. Они каждый раз договариваются, что это больше не повторится. И каждый раз оказываются в одной постели. Проклятье какое-то. — За тобой пришел, — огрызается он, опуская взгляд в пол. Все-таки врать про забытую футболку намного приятнее. Почти игра — я вру тебе, ты врешь мне. Я потерял футболку, а ты — свою любовь. Давай вместе вспоминать, где мы их оставили. — Другое дело, — кивает она, допивая остывший чай. — Я в душ. — И все? — Макс подскакивает с места, злой как черт. — А чего ты ждал? Аплодисментов? — хохочет Ангелина, опуская кружку в раковину. — Для этого придется постараться. Но уже в горизонтальной плоскости, — она подмигивает и исчезает в темном коридоре. Вдалеке хлопает дверь ванной. Шумит вода. Ему хочется расколошматить эту ебучую кружку с чаем — кинуть в стену, чтобы осколки разлетелись. Он ненавидит мяту. Пьет ее только потому, что она любит. Потому что ее губы мятные на вкус, а он по ним ужасно скучает. — Если бы тебя не существовало, я бы тебя придумал, — шепчет он, пряча лицо в ладонях. Всем нам нужен кто-то, кого следовало бы придумать. И для Максима — это Ангелина. *** Мята. Миндаль. Ладан. Дым. Как вообще один человек может пахнуть так по-разному? Макс целует ее с таким отчаянием, словно прощается. Впивается, кусает, обхватывает лицо ладонями, углубляя поцелуй. Игра заканчивается там, где начинается страсть, и Ангелина тихо стонет, забыв о подколках и ироничном смехе. Он придавливает ее к кровати всем своим весом, грубо раздвигая дрожащие бедра, и она подается навстречу, обвивая его шею руками и притягивая ближе к себе. Простыни приятно холодят кожу и она откидывается на подушки, наблюдая за ним — злой, возбужденный, ее. Нет ничего за пределами этой постели, где они принадлежат друг другу. Всего лишь час, но по ощущениям — вечность. И она проживет ее так, как положено. Вместе с ним. Напряженный член упирается ей в живот и она обхватывает его ладонью, направляя в себя. Он нетерпеливо дергает бедрами, нависая над ней, и резко входит, вырывая из груди первый вскрик. — Любишь ты покричать, — ухмыляется он, толкаясь в нее, и рычит в невозможности сдержаться. Голова кружится, низ живота тянет, а перед глазами все плывет, кроме ее цепкого взгляда. Зеленые колдовские глаза его словно примагничивают и он не может оторваться от них, продолжая в исступлении вколачиваться в ее тело. — Помедленнее, — выдыхает Ангелина, впиваясь ногтями в спину в попытке придержать. — Не могу, — хрипит Макс. — Не с тобой. Он прижимает ее запястья к матрасу и она со стоном выгибается, подаваясь вперед. Тонкие лодыжки скрещиваются вокруг его талии, будто держат, чтобы не исчез. Как он всегда делает. Он берет ее, как последний бастион, с рыком, отчаянием и страхом, что если остановится — она растворится. Никакой нежности нет между ними, только злость, сбивчивое дыхание и осознание последствий. Он попытается сбежать, она попытается забыть. Оба не справятся. — Я тебя ненавижу, — шипит она, но он только сильнее вжимается, целуя любимые губы. Мятно, сладко, незабываемо. Чертова ведьма. — Я тебя люблю. Их тела сплетаются в горьком, разъедающем нутро понимании, что наутро они снова расстанутся, соврав себе, что это был последний раз. Каждое движение, каждый выдох и стон становятся чем-то бесценным, когда ты думаешь, что это больше не повторится. Они пьют эту чашу взаимной лжи до самого дна, оставляя на краю сознания крохотный кусочек надежды — мы еще встретимся. Может быть, не в этом мире, не в этой жизни, но обязательно встретимся. Будем любить, ненавидеть, целоваться, пить мятный чай — неважно. Важно одно: он знает, что она снова откроет дверь.