Часть 1

Это происходит в одно мгновение и всех чувств не хватает, чтобы добежать, чтобы выцепить момент, когда эти дранные бродяги впиваются когтями в чужое тело и оно, не выдержав, падает… падает… падает. Кайон не знает (или просто не помнит), откуда взялись бродяги-убийцы, его Прайд, кровь, шаманы, слова утешения со всех сторон, но зияющее чувство пустоты после этого не заменить ничем. Ему приходилось видеть трупы. Но просто баюкать их головы на своих лапах — совершенно другой опыт. * * * Ему хочется кого-то в этом обвинить. Кого-то более реального, чем эти львы — все равно те сразу же сбежали, поджав хвосты и как только увидев целый Прайд, и сидят уже где-нибудь, греясь на солнце, тогда, когда Рани гниет в земле. Он думает: «если бы я тогда не отдал Рык Предков Витани, я бы мог сделать хоть что-то». Он думает: «Если бы мне сообщили раньше или если бы со мной пошёл Прайд, то шанс спасти Рани всё же был бы». Он хочет кого-то обвинить или хочет просто хотеть. На самом деле в первые дни после похорон ему не хочется уже ничего, и он остается на кладбище даже после того, как уходят остальные львы и львицы, Сурак и Нирмала. Пришедшие на похороны родители и сестра Кайона долго-долго и печально смотрят на сгорбившуюся фигуру сына/брата, и наверняка вспоминают былого их мальчика, который весь так и светился жизнерадостью и счастьем. Их молчаливая поддержка состоит в том, что они не лезут к Кайону лишний раз. И для него это более чем достаточно. Изнутри рвется что-то живое — то самое, которым он чувствовал и любовь к Рани, и все эти теплые-хорошие-мягкие чувства, которые можно классифицировать как положительные. Рани вообще положительным не отличалась, но Кайону абсолютно все равно, потому что она понимала его лучше всех на свете и точно не заслужила такой смерти — в конце концов он видел ее отношение к миру, видел ее таланты, любовь к родным и подданным, и подготовленную к любой опасной ситуации самоотверженность. Господи Айхью. Теперь не будет этого н и ч е г о. Кайона не рвет на чужой могиле по той простой причине, что это Рани. Он сидит там до поздней ночи, слепо уставившись на нарисованные соком фруктов рисунки и даже когда холод начинает покусывать в некоторых местах тела, не находит в себе сил сдвинуться дальше. Настолько устал, что почти готов заснуть около любимой жены и, конечно, никогда не проснуться более. Так и должно быть. Она будет рада. После долгого и преданного бдения, полного отчаяния и желания выдрать себе глаза, среди шорохов могильных камней Кайон слышит что-то еще. Тихие шаги. И немного неуверенные. Ему совсем не надо оборачиваться, чтобы понять, что это Балио. Он кладет ему лапу на плечо, и безмолвными изваяниями они существуют еще минут пять, пока Кайон на подгибающихся лапах не встает, ощущая слабость и холод во всем теле — неудивительно, учитывая, сколько он здесь неподвижно пролежал (он отгоняет мысль, что был не против замереть навечно) — и утыкается брату жены куда-то в плечо, не в силах обнять, но этого совсем и не требуется. Его держат, а иначе точно бы свалился, и, хоть слез уже не осталось абсолютно, Кайон позволяет себе вновь выпустить что-то похожее на полувсхлип-полустон, в каком-то бесконечном лабиринте — примерно там, где существует в последние несколько часов его жизнь — невидящим взглядом гипнотизируя черноту перед глазами. Лучше уж ее, чем мертвое тело жены. Время стекается, время падает и разбивается на миллионы осколков, и каждый из них впивается ему в сердце и легкие — дышать становится тяжелее, хотя казалось, что истерика уже миновала, но он вновь зажимает рот лапой, отчаянно желая, чтобы это наконец прекратилось, и беззвучно кричит, не рискуя поднять свою гривастую голову. Его молчаливо и уверенно прижимают к себе, легонько поглаживая по голове, плечам, спине, словно не зная, что еще можно сделать, но скорее всего уже всё равно ничего. Ничего здесь уже не поможет. Прикосновений Кайон практически не чувствует, но с Балио становится немного легче — этот (когда-то) весёлый парнишка словно забирает всю эту горечь и дрянь, которая клубится с самого начала в душе. Среди могил это ощущается особенно остро.  — Пойдем, — тихо бормочет он, уверенный, что его не услышат, однако тёмношёрстный подросток, естественно, слышит все, затем легонько отстраняется, в последний раз проведя лапой по плечу. Балио впервые за всё время их знакомства молчаливо смотрит зятю в морду, сжимая его в своих все еще теплых лапах, и тихо вздыхает. Они оба понимают, что им придётся долго трудится, чтобы справиться с этой болью. Они оба знают, что в последующие несколько недель спать будут долго и тяжело — кошмары будут меняться, кошмары будут преследовать их до самой окраины реальности, будут кусаться и рычать, словно насытиться не могут и будут проницательно смотреть диким желтым взглядом, постепенно убивая изнутри.