Глава 4

Той, что безвременно погибла, Новую жизнь дайте, Пророки… Она погибла — будьте вы прокляты! Я больше не безумен, Зиял, я знаю, что мы не поедем с тобой на Кардассию. Я не знаю, как сам туда попаду. Ты мертва, моя Зиял, и вокруг гроба стоят твои убийцы. Каждый из них повинен в твоей смерти. Они заплатят мне, моя девочка, каждый из них мне заплатит. Кира, которая привезла тебя на отнятую у нас Терок Нор и внушила тебе, что ты баджорка, и заставила тебя поссориться со мной. Иначе — как бы ты смогла из-за одного какого-то ференги усомниться в моей сострадательности, в моем милосердии… Я никогда не лгал тебе, Зиял. Когда-нибудь я еще стану милосердным правителем для Баджора. Ради тебя, ради твоей матери. Напрем. Как я любил ее. Больше, чем Мерý, больше, чем всех остальных, спасенных мною от голода и от шахт. Когда она стонала в моих объятиях, я чувствовал себя истинным повелителем Баджора. Вот только Баджор — это не Напрем. Баджор — это Нерис. Баджор не ценит и не принимает благодеяний, Баджор не сдается. Я тоже не сдаюсь. Баджор еще будет моим — как и Нерис. Нерис мне заплатит. И прежде всего за то, что свела тебя с этим мерзавцем. Гарак. Что ты нашла в нем, Зиял? В одном из злейших моих врагов? Он улыбался тебе и вливал яд в твои уши. Он уходил и обещал тебе, что вернется, он заставлял тебя обещать, что ты его дождешься, — только чтобы ты не ушла со мной. Он должен был сгинуть в том лагере, я же просил. Почему его не успели расстрелять! Он как-то сумел восстановить тебя против отца, иначе ты никогда бы… Он заплатит мне, Зиял, он мне за все заплатит. Кто следующий? Ах да, саботажник-ференги. Не надо было медлить с казнью. Казалось, у нас столько времени. Победы ждали. Дождались. И все из-за него. Мало того, что придумал эти проклятые мины, мало того, что саботировал-таки станцию, это он поссорил нас с тобой. Что тебе до него, девочка моя? Неужели его жизнь была для тебя важнее, чем наше согласие? От каких ничтожных причин разрушаются великие планы. И зачем ему было рисковать ради Федерации, никакой выгоды, пришел бы к нам… А, конечно, его жена, баджорка из девок Кварка, такую кардассианский офицер не взял бы в наложницы, таких мы давали рядовым и отправляли обратно в шахты. Она толкнула мужа на службу Федерации и на саботаж. Они заплатят, оба. Как же это все получилось, Зиял, почему? Что они наговорили тебе про меня? Кира заморочила тебе голову рассказами об ужасах оккупации? Да, в те времена мне иногда приходилось делать то, о чем теперь жалею, я же говорил тебе… Но ведь сейчас, в этот раз, все было иначе. А… кто постоянно твердил об оккупации… вот, теперь? Этот мальчишка, воображающий себя журналистом. Оккупация… Ты говорила с ним? Ты слушала его, может быть, слышала, как он спорит с Вейюном? Он тоже виноват в твоей смерти, Зиял, и он мне заплатит. Эти двое за моей спиной… Мне не дают забыть, что я пленник. Я! Я завишу от милости какого-то федерального врача! Говорят, он планеты от эпидемий спасал. Только тебя он не спас, Зиял. Он заплатит. Одо. Еще один предатель. Наверняка это он прикрыл Киру и ференги. А ведь я когда-то почти доверял ему. Но он никогда не мог понять, что служба Государству не терпит абстракций вроде справедливости. И он всегда слишком сочувствовал баджорцам. Однако Основательница, кажется, подчинила его, ему же все стало безразлично. Так почему?.. Нерис. Чересчур тесная у них дружба. Неужели он ради женщины мог пренебречь победой своего народа… его величием? Мне до него не дотянуться — сейчас. Но когда нам больше не нужно будет использовать Доминион, я заставлю его заплатить. И главный виновник. Капитан Бенджамин Сиско, эмиссар Пророков. Неужели тебе никогда не было больно видеть его на моем месте, Зиял? Ты ведь не думала, что это я занял его место, ты не могла, я знаю. Он не должен был вернуться. Да, я знал, что его нельзя недооценивать, но вернуться он был не должен. Я ведь для него уже надгробную речь сочинил. А он вернулся и отнял у меня все. Станцию, Баджор, победу — и тебя, моя Зиял. Речь я запомню, она еще пригодится, Зиял, пригодится. Он мне заплатит. Какая внезапно тишина — кажется, они уже устали молиться. Голос Сиско, негромкий. — Дукат. Баджорская церемония окончена. Вы хотите… попрощаться? — Оставьте меня с ней наедине. — Не могу. Вы же сами понимаете. — Значит, таково уважение Федерации к чужим обычаям?! Очевидно, оно распространяется только на союзников. — Успокойтесь, Дукат. Никто из нас не увидит открытого лица Зиял. Вы здесь, к счастью, не единственный кардассианец. — Нет! Я не позволю!.. Кажется, он рванулся вперед. Рука Одо зависла над его плечом. — Я ознакомился с вашими обычаями, Дукат. Любой кардассианец может проститься с покойным. Неужели вы намерены устраивать здесь… — Он не кардассианец. Мое правительство… — Я уже говорил, что ваше правительство Федерация не признает. Хватит, Дукат, мне напомнить, где вы находитесь? Доктор!.. — Да, сэр. Краем глаза он видит, как Башир что- то достает из сумки и передает Гараку. Шприц. Что делать, он пленник — он! — ему придется выдержать… И Сиско отходит в сторону, легким движением головы уводя за собой остальных, а он остается у гроба дочери рядом с врагом. Зиял, как мне прощаться с тобой при нем? Разве я могу позволить ему увидеть тебя? — Ты откинешь покрывало, Дукат, или я это сделаю? — Ты не посмеешь. Гарак усмехается и вертит в пальцах шприц. Никогда — с тех пор, как он помнит себя пленником — ему столь явно не демонстрировали силу. Никто, кроме медиков, не прикасался к нему. И оружия на него в открытую не направляли. Ждали, что он будет благодарен? Он видел в этом лишь демонстрацию превосходства — превосходства так называемых ценностей Федерации. Куда легче видеть шприц в руке врага, ясно говорящий: «Ты в моей власти». Он откидывает покрывало. Это ее лицо? Или уже не ее?.. Тебя больше нет, Зиял, нет… Он не знает, сколько прошло времени. Кажется, кто-то склоняется и целует ее руку. Ему все равно. И ему почти все равно, когда чья-то рука закрывает ее лицо. Он слышит, но не осознает чьи-то слова: «Я не забуду, Зиял». Взмах чьей-то руки — и гроб вновь окружен. Что там Сиско спрашивает? — Дукат. Закрывать? Что закрывать? Ах да, гроб. Закрывайте. — Ведек, могу я последовать земному обычаю? — Конечно, Эмиссар. Рука землянина зачерпывает горсть баджорской земли и бросает ее на крышку гроба. Затем рука мальчишки… затем врача. — Хороший обычай, Эмиссар. Руки баджорок и ференги. А затем — машина. И голоса баджорок, по очереди: Той, что скиталась, дайте приют. Той, что боролась, дайте покой. Той, что творила, дайте Все чудеса Вселенной. Той, что любила, дайте любовь. Пророки мне тоже заплатят.