...

      Александр Христофорович сидел за столом в своем новом, только полученном кабинете. Над помещением навис мрак, изгоняемый только парой свечей. Время уже давно перевалило за конец рабочего дня, а владелец кабинета все не мог его покинуть, дабы возвратиться к жене и любимым дочерям.       Его думы никак не могли его оставить: детство, развратная юность; служение флигель-адъютантом при Павле Первом за рисунок схемы мальтийских островов, роскошная жизнь в питерском обществе; Правление Александра Первого и расслабление после адского режима Павла (до сих пор смешно и грустно, что это доходило до такого абсурда, что мой отец попал в опалу из-за того, что императору донесли о том, что видели в Риге людей в круглых шляпах); Отечественная война двенадцатого года, сожжение и осквернение Москвы армией Наполеона, позже заграничные походы; отдаление от двора Александра незадолго до его поездки в Таганрог, окончившаяся его скорой смертью в двадцать пятом году; начало ужасающей и местами кровавой суматохи — восстания декабристов и разбирательства с ними.       Пока Бенкендорф, граф Бенкендорф, прокручивал все это в голове прошло немало времени, уже была почти полночь. И даже когда стрелка пробила полночь, его это не волновало. Александр так и не отвлекся от созерцания потолка, покрытого его думами, развалившись на кресле.       Лишь когда послышались твердые, но тихие шаги за дверью и раздался стук, Бенкендорф вернулся на Землю, а конкретно в свой кабинет.       Послышались еще три быстрых удара, которые отрезвили пьяного от сна графа. Они показались ему смутно знакомыми — единственное, о чем он успел подумать, прежде чем дверь оказалась раскрыта чуть ли не нараспашку самим императором, Николаем Павловичем, и, по совместительству, другом графа Бенкендорфа. — Решили слечь от переработок, Александр Христофорович? Боюсь, России без «всероссийского генерала» будет тяжело. — Доброй ночи, Ваше Величество. Ни в коем случае не брошу нашу родину. Что же без меня будет делать тот же Пушкин? Кто еще захочет его читать и подвергать цензуре? — Точно, и вам всего доброго. О чем же я… — Про Пушкина, Ваше Величество, про Пушкина. — Да, спасибо. Будто вы сами не знаете, что желающих его читать уймы. Их можно исчислять сотнями, если не тысячами. — Именно, Ваше Величество. Найдите теперь тех, кто не прочь его цензурить. После этого осталось несколько дюжин. А кто из этих людей надежен? Кто будет честно выполнять свою работу? — Ну вы и намудрили, Александр Христофорович.       Николай прошел в глубь кабинета. Подойдя практически вплотную к столу графа, приостановился только для того, чтобы отодвинуть бумаги с края стола. Бенкендорф уж было хотел спросить зачем Николай Павлович это сделал, как тот уселся на освободившееся место. — И кстати, зовите меня по имени-отчеству, а то появляется ощущение, что мы с вами совершенно незнакомы, а я нахожусь на собрании министров. Не смогу еще и ночью их терпеть. — Как скажите, Николай Павлович. Однако позвольте поинтересоваться, вы прибыли с какой-то конкретной целью? — Не совсем Александр Христофорович. — Что же случилось раз вы не спите в столь поздний час? Бессонница иль что другое. — То же можно отнести и к вам, Александр Христофорович. Но, по правде говоря, мои думы сейчас заняты Александром. — Вашим братом? — Им, конечно, тоже, но сейчас я говорю о моем сыне и наследнике.       Александр сел повыше на кресле — совсем уже скатился, чуть ли не на полу лежал — и подготовился внимательно слушать Николая. — Александру уже четырнадцать. Он достаточно взрослый юноша: серьезно относится к учебе, к своим обязанностям наследника. Им можно гордится, что я и делаю. Однако недавно с ним стало что-то происходить. Я это заметил после бала, на котором вы присутствовали вместе женой и дочерями — еще раз скажу, что они — настоящие ангелы.       К концу Бенкендорф напрягся, но Николай, казалось, не заметил этого. — После того приема его концентрация снизилась, о чем мне рассказывали учителя. Он стал летать в облаках да, к тому же, теперь проявляет огромную долю внимания всем дамам до двадцати пяти лет. Я, честно, не понимаю, что с ним.       После конца речи Николая Павловича, Александр Христофорович уже не мог сдерживать свой смех. Его реакция удивила Николая, ведь он рассчитывал на что угодно, но не смех. Такой яркий и искренний смех.       Отсмеявшись, Бенкендорф поспешил вернуться к разговору с государем. — Прошу простить, Николай Павлович. Мне кажется, я знаю в чем причина. — И в чем же? — У меня несколько идей, так что прошу выслушать все и не отвергать на полуслове. — Если я могу полный бред на протяжении всего дня переваривать, то и вашу речь переживу.       Устав сидеть на столе, Николай передвинулся на диван, стоящий у стены. Вскоре к нему присоединился и Александр. — Так вот, чтобы объяснить мою первую догадку, придется вспомнить мою собственную юность. Рассказываю это вам, mon chere, потому, что считаю другом. — Не скажу, что был усерден в учебе или в чем-то отличался. Но и болваном меня назвать было нельзя. Из-за близких связей со двором — grandmere моя была няней вашего брата, Александра, а maman близкой подругой Марии Федоровны — лет в пятнадцать, может раньше или позже, я попал в учреждение в Петербурге. Для обучения. Это позволило познакомиться мне с множеством прекрасных дам. Особенно поспособствовало мне разрешение от Марии Федоровны на проход внутрь Смольного института. К сестрам.       Я влюбился и расслабился, учеба ушла еще дальше, чем до этого. Продолжалось это довольно долго. В общем, я думаю, что Александр мог почувствовать наслаждение и не может насытиться им. — Какая же другая причина?       Произнес Николай с явным сомнением в голосе, при этом беря печенье с тарелки, стоявшей посередине чайного столика. Александр молча пододвинул ее к краю, около которого сидел Николай. — С этим также наверняка может быть связана моя дочь, Мария Александровна. Она родилась двумя годами позднее Александра. Если говорить в вкратце, то она воодушевилась рассказами своей тети, моей сестры — княгини Ливен. Их смысл заключался в том, как она заигрывала на балах, будучи истинной светской львицей, а после конца мероприятия холодно бросала тех, кому уделяла интерес и внимание. Княгиня как раз навещала нас незадолго до бала, на котором все и произошло. А ваш сын просто пытается показать, что она на него не повлияла и не интересует его от слов совсем. — А откуда вам это известно, Александр Христофорович? — Честно скажу, что просто приглядывал за Марией. — Я тоже следил за Александром, но ничего не заметил.       Едва хмурясь произнес Николай, после чего закинул еще одно печенье в рот. — И что мне теперь делать с последствиями деяний вашей дочери? Если так продолжится, то это может ему серьезно навредить. — У меня, Николай Павлович, пять прекрасных дочерей, так что я понятия не имею, что делать с вашим сыном. Попробуйте поговорить с ним, вдруг поможет.       Николай пока слушал Бенкендорфа откусил еще одно печенье. — Печенье в сухомятку не едят, Николай Павлович. — А вы чая не предложили. — Время позднее, кто вам его сделает сейчас? Нормальные люди или уже спят, или направляются в опочивальню. — Значит, вы, Александр Христофорович, считаете нас ненормальными? — Что вы, Николай Павлович. Там еще наверняка пушкинисты зачитываются и нас проклинают.       После этого в новом кабинете, отжившем свой первый день, повисла тишина. Полная тишина, если не считать хруст от поедания печенья в сухомятку.