Часть 1

      Аслан и другие ребята играют в карты на чердаке казармы. Пахнет элем и мужским потом. Присутствующие смеются, галдят, перебивают друг друга. В углу — без рубахи, в одних холщовых штанах, — бренчит на лютне темноволосый парнишка. В этой комнате, совсем под крышей, горят свечи, да и лунный свет бьётся через незанавешенные окна, от чего здесь светло, как днём.       Аслан весь сосредоточен на игре. Он сидит на старых подушках, подобрав под себя ногу, и одним глазом наблюдает за картами, а другим — за своими соперниками. Он настолько погружается в сам процесс, что не сразу замечает как гвалт людских голосов постепенно замолкает и все присутствующие поднимают головы, внимательно прислушиваясь к словам двух вошедших людей.       — И что, никто его не остановил?       Спрашивает кто-то, но Аслан всё ещё не обращает внимания. В картах нельзя отвлекаться. Раз отвернешься и проиграешь все свои немногочисленные медяки, да последние портки.       — Никто. Да и кто осмелился бы?       Его соперник, навострив уши, не спешит класть карту в центр круга, и Аслану ничего не остаётся, как поднять голову. Все двадцать человек, что до этого кричали, шутили и пили, теперь со странным, скорбным молчанием прячут глаза, измученно вздыхают и отворачиваются. Лютня замолкает, то тут, то там слышны отдельные покашливания.       Аслан уже хочет открыть рот и узнать, а в чём, собственно дело, когда кто-то сокрушённо восклицает:        — Да это кем надо быть, чтобы такое сотворить- то? И это наш султан? Собственную кузину… Пускай его Аллах судит!       Смысл слов всё никак не доходит до Аслана, и он поворачивается к близ сидящему парнишке, спрашивая того с недоумённо-растерянной улыбкой:       — О чём разговор-то?       Его бодрый голос звучит громко и вызывающе в воцарившейся тишине. Все головы поворачиваются к нему.        — О том, — Глухо произносит один из вошедших, смотря на Аслана тяжёлым, грустным взглядом. — Что султан свою кузину нынче вечером силой взял. Подумать только: силой… как рабыню.       В голове Аслана — карточные ходы, рассчитанные наперёд, возможные пути отступления и план сокрушительной победы. Поэтому слова, произнесённые со вселенской печалью в голосе, не сразу укладываются в его сознании в целостную картину. Когда же — спустя несколько, кажется, бесконечных секунд — это наконец происходит, Аслан чувствует, как сердце его и то, что зовётся душой, натрескиваются и звучно ухают в бездонную пропасть.       Летят карты. Он вскакивает на ноги.       — Ты врёшь!       Аслан не кричит, и голос его почти не дрожит. Внешне — он кремень. Вся буря — внутри.       — Хотел бы я врать, да не могу. Стража нашептала, служанки подтвердили. Нынче вечером, часа пол назад, в своих покоях султан кузину обесчестил.       У Аслана нет времени на вопросы, да и язык его вдруг онемел. В голове — лишь протяжный звон, распространяющийся по телу неприятными мурашками, и парень не помнит ни того, как он хватает свой меч, ни как выбегает на улицу.       Холодный ночной ветер бьёт ему в лицо, танцует в волосах и забирается под складки развевающейся рубашки. Аслан сжимает ножны крепче, бежит, что есть сил, и впервые, пожалуй, за долгие — долгие годы вновь чувствует его.       Страх.       Страх горит в нём пожаром, протягивая скользкие лапки к сердцу, потому что страх знает: в сердцах пожары горят ярче. Раз подчинив сердце, страх берёт то, что зовётся человеком, и превращает его в животное.       Будучи пленником султана, даже будучи чужаком на этой земле, Аслан не слыл трусом, поэтому можно было подумать, что он подобен бесстрашному, неуязвимому льву — точно, как из древних легенд его родины. Однако плевок жестокой реальности в лицо доказывает, что Аслан не лев и он не бесстрашен, когда в голове, подобно предрассветной молитве, нараспев кричит одно:       Не уберёг, не уберёг, не справился, не смог…       Он точно знает — бежать во дворец нет смысла. Он уже опоздал. Ноги ведут его к заброшенному домику, укрытию, где, как ему кажется, должна быть она.       Лале.       Имя это — состоящее из четырех букв, — весь мир, и пожар в сердце Аслана возгорается с новой силой, подняв столп искр и боли. Сильнее уже некуда, но Аслан сжимает ножны ещё и ещё, пока собственная ладонь не отзывается резкой болью.       Добежав, наконец, до домика, что был им раем, Аслан громко дышит, врывается внутрь, и шаги его гулко разносятся по пустым комнатам. Он находит её в гостиной — точно призрак в залитой лунным светом комнате.       Прежде, чем она испуганно вскакивает, прежде, чем ветер врывается внутрь из-за неприкрытого окна, даже прежде, чем ноги Аслана успевают остановиться на пороге, он понимает: для них обоих всё кончено.       Он делает шаг, но резко выставленная вперёд рука заставляет осечься, остановиться.       — Не подходи! — её голос резкий, звучный, словно ножом по лицу. Лале вжимается в стену, теряясь в тёмных очертаниях штор, будто хочет слиться с ними и стать невидимкой, притихает беззвучной тенью, но Аслан знает — она всё там же.       Его сердце разрывается, когда он делает шаг, затем другой, а Лале всё глубже жмётся к стене, дрожит в углу, зажатая между шкафом и подоконником.       — Это я…       — Уходи, Аслан! — срываясь на истеричный вопль, кричит она, и Аслан слышит в её голосе — нет, не слёзы, — а самые настоящие рыдания.       Его Лале никогда не плачет. Его Лале встречает трудности с высоко поднятой головой и той решимостью во взгляде, которой могут позавидовать даже мужчины. Именно поэтому — не видя, но слыша её страдания, — Аслан срывается с места, пересекает комнату в пару широких шагов и хватает Лале в кольцо своих рук.       Она бьётся в его объятиях, словно птица в силках, колотит грудь и плечи, силится отодвинуться, кричит и плачет, угрожая и умоляя, но Аслан с хладнокровным спокойствием держит это маленькое тело в своих сильных руках, позволяя ей выплеснуть на него и боль, и отчаяние, и жгучую ненависть.       Когда она затихает, схватившись пальчиками за ткань его рубашки, Аслан лишь крепче сводит руки за её спиной, притягивая Лале ближе, ещё ближе к себе, будто давая ей таким образом понять: вот он здесь, с ней, и всё его естество разделяет причинённую ей боль.       Он дал бы всё, чтобы забрать её страдания, но он не может. Единственное, что в его силах — это гладить её распущенные локоны, держать дрожащие плечи и позволять нескончаемым слезам смачивать его рубашку. Лале жмётся к нему столь отчаянно и исступлённо, будто хочет слиться с ним, будто просит забрать все телесные и душевные муки. Её глаза зажмурены, и она не видит и не чувствует солёных слёз, скатывающихся по его лицу ей на макушку.       Проходит время, и плечи её замирают, опустившись. Мужские ладони всё так же гладят её обнаженную, тёплую спину, но ласка эта не любовная и даже не дружеская, она просто родная. Как будто в этот момент Лале и Аслан это две души, навечно друг с другом повязанные, вынужденные возвращаться друг к другу снова и снова не только в радостях, но и в бедах.       — Как ты можешь смотреть на меня после того, как…. — шепчет она и не заканчивает, потому что, возвратившись мыслями к случившемуся, новые слёзы набегают на её глаза, и Лале лишь жалобно сжимает воротник рубашки.       Аслан чуть отстраняется и, взяв её лицо в ладони — нежно, но уверенно, так, чтобы она не смогла отвернуться, — говорит мягко, ласково, с грустной улыбкой на губах:       — А как мог бы я иначе? Ведь ты моя Лале, всегда будешь ей. А я буду твоим.       Её подбородок дрожит, мокрые глаза отчаянно бегают по его лицу, останавливаются на его — зелёных, — и в этот же миг Лале, негромко, коротко охнув, бросается обратно в крепкие объятия Аслана, прижимаясь к нему исступленно, отчаянно, будто этим жестом благодаря его не за что-то, а просто за то, что он у неё есть.       Они стоят так, обнявшись и не говоря ни слова, ещё какое-то время. Затем Аслан, чуть ослабив хватку на её спине, говорит, стараясь держать голос:       — Лале, твоё платье порвано. Нужно переодеться.       … и платье порвано, и на скуле сияет синяк, оставленный далеко не другом, и что уж говорить про плечи и шею, на которых, будто клеймо, поставленное злейшим врагом, до сих пор проступают следы немилосердных прикосновений.       Но Аслан не произносит этих слов вслух, лишь закусывает губу и чувствует, как в душу его заколачивают раскалённые гвозди и как ярость медленно, но необратимо поднимается внутри смертоносной волной.       Не сейчас, не сейчас, позже…       Он подавляет гнев и приносит Лале платье, найденное в шкафу в недрах дома. Смотря на неё теперь с расстояния в пару шагов, он вдруг замечает то, что не заметил сразу.       — У тебя кровь.       И вправду — изорванный подол её некогда роскошной юбки то тут, то там исполосован бордовыми разводами, и, осознав, что это значит, Аслан до боли сжимает кулаки, а неуспокоенная ненависть в нём беснуется сильнее и сильнее.       Но он подавляет её и в этот раз. Уходит и возвращается с тазом с водой и тряпкой.       Лале хочет возразить, но он не позволяет, приказывая ей твёрдо, но не грубо:       — Сядь. Я помогу тебе.       Когда смоченная тёплой водой ткань касается её бедер, скрытых под тем, что осталось от юбки, Лале вздрагивает, но заставляет себя не двигаться. Пустыми глазами, лишенными всякой радости, она смотрит на расписанный потолок, и не видит, как крепко сжаты челюсти Аслана, как глубоко и часто ходит его грудь, когда он, смачивая ткань в тазе, замечает, с какой скоростью прозрачная вода становится багрово-красной.       Некоторым временем позже они лежат в одной кровати. Лале больше не плачет, её голова покоится на плече Аслана. Лунный свет, бьющийся в комнату через окно, танцует в их ногах. Снаружи поют кузнечики, отдалённо лают псы. Ночь там — кажется, в другом мире, — наполнена спокойствием и негой, а в собственной голове Лале слышит, как насмешливо, с издевкой, шуршит под ней кровать, когда он делает это.       Как он стонет, как смеётся ей в шею, обжигая кожу горячим дыханием, как шлепок по лицу, удар по спине разрывают прогнившую тишину его жалких царских покоев…       Лале зажмуривается. Хочет отогнать воспоминания, но чувствует: отныне они навсегда с ней. Они въелись в кожу, они циркулируют по крови, они станут смрадом в её волосах.       — Аслан, пообещай мне.       Её голос звучит тихо, почти беззвучно, и хоть она не говорит, что именно он должен пообещать, Аслан всё понимает. Но не отвечает.       — Аслан, — Лале хватается за рубашку на его груди, привлекая внимание, и заглядывает в лицо. Он, не моргая, смотрит в потолок. — Пообещай мне.       Теперь её голос громче, измученнее, истеричнее. Аслан поворачивает голову, встречается своими убитыми горем глазами с её лихорадочно-блестящими и произносит:       — Я обещаю.       Лале не понимает, что не все обещания можно сдерживать. Что не все нужно сдерживать. Что иногда преследуемая цель оказывается выше, сильнее, главнее, важнее данных кому-то слов. Что порой заведомо ложное обещание это не зло, а попытка восстановить добро, справедливость. И что цена за эту справедливость совсем не важна.       На следующий день Лале просыпается далеко за полдень, и Аслана с ней нет. Неохотно, вынужденно она покидает свое укрытие, углубляется всё больше на территорию дворца, где повсюду, будто с ума посходив, носятся слуги, стража, знать. Утробно звенят колокола.       Все спешат на дворцовую площадь, и Лале, влекомая странным предчувствием, идёт туда же. Чем ближе она подходит, тем громче становятся людские голоса. Они шепчутся, они плачут, злятся. Неизменно сопровождают они её внимательными, сочувствующими взглядами, но Лале их не замечает. Она перебирает ногами, почти бежит, держа подол чужого ей платья и стараясь не замечать сосущее под ложечкой чувство омерзительного страха.       На площади перед дворцом толпа. Она галдит, бурлит, подобно океану, и Лале ничего не может разобрать за её спинами. Она пробирается сквозь неё, расталкивая локтями всех подряд — и слуг, и знать, — потому что в её сердце ярко, ослепительно горит страх.       Кто- то ловит её за запястье.       — Лале! — Это Влад. Бледнее обычного, усталый, ссутулившийся, со следами слёз на светлых, добрых глазах. — Не ходи туда.       Она хочет задать ему вопрос, но слова не срываются с её губ, замерев на кончике языка. Вместо этого Лале, поддавшись внутреннему порыву, поднимает голову и смотрит поверх людских голов, к крыше дворца. Там, на главном шпиле, развевается на ветру, будто играясь, иссиня — чёрный траурный флаг, и в этот же самый момент кто-то сбоку от Лале протяжно кричит:       — И четвертый умер! Убит султан!       Лале вырывает руку из хватки друга и срывается к центру площади. Теперь столпившиеся расступаются перед ней. Слёзы бегут по её лицу, и Лале уже знает, что увидит. Она увидит детище жестокой Османской Империи, её извращенную реальность, её самую суть, поглотившую самое Лале дорогое, бесценное.       Наскоро установленный кол сияет на свету, подобно заморским украшениям, которыми османы так любят одаривать своих дам. Сияет, блестит, а по его основанию густой жижей прямо на гравий стекает кровь. Она капает и из приоткрытых губ любимого человека Лале, губ, которые ещё вчера ночью с невозможной нежностью целовали её макушку.       Она кричит, и истошный крик её кружит по площади, взлетает выше, к прекрасному голубому небу и замирает в облаках, но не находит отклика в том единственном — в мальчике с рыжей копной волос, в которую Лале так любила запустить пальцы, — потому что единственный её мертв.       Руки Влада ловят её, когда Лале почти уже оседает на землю. Он уводит её прочь от этой площади, но чувствует: он оставляет там не только изуродованное тело Аслана, но и покалеченную душу Лале.       Следующие недели подтверждают это: Лале впадает в лихорадку, мучается болями, мечась телом по смятой кровати, кричит в беспокойном сне и почти не приходит в себя. Врачи разводят руками, утверждая, что недуг её не физический, и справиться они с ним не в силах. Мурад II посылает за заморскими лекарями, знахарями и травниками, силясь спасти из цепких лап смерти своё последнее родное существо, но Влад в отличие от него знает: безрезультатно.       Поэтому он не удивляется, когда через четырнадцать дней чёрный флаг повторно поднимается над дворцовой площадью. Влад не идёт на похороны, лишь слушает со стороны, как заунывно отпевает её имам* и как скорбно разносится его молитва над полями и рощами, пастбищами и озерами, где они втроём — два одиноких, потерянных мальчика и солнечная девочка — когда-то давно связали свои жизни в одну.       О Лале и Аслане барды напишут баллады, которые, прозвучав однажды в трактире, заставят угомониться даже самую лютую пьянь, ведь слушать песню о губительной любви знатной дамы и царского пленника, убившего султана ради... чего? Отмщения, справедливости, чести — решайте сами, — люди смогут лишь в тишине, скорбно склонив головы себе на грудь. Влад возненавидет эти песни, потому что они неизменно будут напоминать ему о том, что он не уберёг, и в его душе, где раньше росли маки, посаженные Лале и взращённые Асланом, теперь окажется лишь выгоревшая пустошь, которую он осыплет пеплом своей вековой скорби.       Однажды учитель философии — старый индус родом из Бомбея — поделится с ним мудростью из его краёв. Он расскажет, будто индусы верят, что душа человека — бессмертна и перевоплощается из одного тела в другое, раз за разом. Влад ничего не ответит, но позже решит, что ему это нравится. Ему по душе думать, что когда-нибудь души его друзей переродятся и вновь встретятся. Возможно, это произойдёт нескоро, не здесь, и имена их будут другими, но Влад уверен: единожды повязанные, они найдут путь друг к другу сквозь смерть и бессмертие, сколько бы усилий и времени это не отняло.