Часть 1

      Париж — это город любви, город, молча принимающих всех странников в свои крепкие объятия, словно блудных, но прощенных детей. Французик был прав: во Франции все ощущалось совершенно по-другому, не так, как дома. Которого, — Кимико тряхнула головой, прогоняя непрошенные мысли, — по сути, и не было у них никогда. Не считать же домом то жалкое убежище, где им приходилось вечно скрываться? Не говоря уже о ночах в дрянных дешевых мотелях, и ведь каждая из этих ночей могла бы стать для них последней. Париж же не задавал вопросов; он просто окутывал их золотым свечением фонарей, запахом цветущих каштанов и приглушенным гулом жизни, который был так не похож на вой сирен, грохот взрывов и запах пороха, преследующих их каждый день в прошлом. Сейчас, в их — действительно их! — мансардной квартире под самой крышей османовского дома царила тишина, но тишина иного рода. Не та, что жила в горле Кимико годами, холодная и колючая, уничтожающая, а мягкая, бархатная, полная невысказанной нежности.       Лунный свет заливал комнату серебром, рисуя длинные тени от мебели на старом паркете. Кимико удобно расположилась на широком подоконнике, обняв тонкими руками подтянутые к подбородку колени. Ночной ветер, прохладный и влажный, залетал в открытое окно, принимаясь играть с волосами Кимико, отчего она тихо смеялась и выглядывала наружу. Внизу, в Сен-Жерменском квартале, прошелестела шинами одинокая машина. Больше никаких посторонних звуков не слышно. Лишь из комнаты, со стороны кресла у торшера нет-нет да раздавался приглушенно-уютный скрип — там сидел Французик. Он больше не читал, — книга отложена на журнальный столик, — не возился с какой-нибудь очередной взрывчаткой, а просто смотрел на Кимико, неприкрыто ей любуясь. Кимико смущенно зажмурилась, отводя взгляд и делая вид, что ее больше интересует вечерний пейзаж за окном. Непривычно. Все еще чертовски непривычно ощущать этот взгляд и знать, что предназначен он ей одной. В глазах Французика плескалась такая густая, концентрированная любовь, что ее можно было, кажется, пить, как терпкое красное вино, которое они с ним делили час назад за изысканным ужином.       Пару лет назад они легко обходились без слов — переглядками, прикосновениями, кивками, языком жестов, который Кимико помогла Французику выучить. Но теперь все изменилось, и, пусть тишина никогда не превращалась ни для одного из них в неловкую паузу, говорить хотелось чаще. Чтобы не упустить долгожданную возможность наконец раскрыть в словах все то, что горело в груди фейерверком. Французик молчал, и это ощущалось почти невыносимо. Кимико нужен был его голос.       — Серж, — позвала она, оборачиваясь и поправляла слегка взлохмаченные от ветра волосы.       Слово вышло из ее горла с привычной, милой, как она знала, сердцу Французика, хрипотцой — наследие долгих лет молчания. Он часто любил повторять, что этот звук для него дороже любой симфонии, что они слышали на местных концертах. Французик встрепенулся, словно его ударило током. Кимико знала: каждый раз, когда она говорила, он словно не мог поверить, что это взаправду. Уже ведь заранее был готов никогда не услышать ее и принимал это.       — Oui, mon cœur? — его голос, глубокий, с этим неповторимым, сводящим Кимико с ума акцентом, окутал ее, как кашемировый плед.       — Поговори со мной, — попросила она, не отрывая от Французика наигранно просящего взгляда: о, он определенно догадался, что она имела в виду.       Французик улыбнулся, и в уголке его глаза собралась очаровательная морщинка:       — О чем ты хочешь, чтобы я говорил? О том, как свет луны путается в твоих темных волосах? Или о том, что я до сих пор не верю, что мы здесь? Что все спокойно?       — Обо всем, — выдохнула Кимико. — Говори, как ты говоришь. На своем… — она намеренно сделала паузу, стрельнув глазками из-под густых ресниц, — флиртовала, как он ее учил, — английском.       Французик понял. О, он всегда все понимал, когда дело касалось ее, с самой первой встречи, когда она могла легко разорвать его голыми руками, а он бы даже не воспротивился. Это была их тихая игра, их общая тайна, которую они никогда не обсуждали вслух, но тем не менее откровенно кайфовали от нее оба. Французик давно заприметил, как расширяются ее зрачки, когда он, забывшись, переходил на французский, или когда его английский становился особенно «неправильным», густым, тягучим — французская картавость давала о себе знать.              Французик поднялся с кресла и кошачьей походкой подошел к развернувшейся к нему Кимико. Встал между ее коленей, упираясь руками в подоконник по обе стороны от ее бедер, лишь слегка прикрытых тканью сорочки. Их лица оказались на одном уровне. Париж за спиной Кимико превратился в размытое полотно огней.       — Zis английский? — протянул Французик, намеренно утрируя акцент на первом слове, и наклоняясь еще ближе, так, что Кимико могла почувствовать не только дуновение вечернего воздуха, но и его дыхание. Кимико с придыханием прикрыла глаза, ее губы слегка приоткрылись, будто ловя вибрации от его еще не высказанных слов. На радужке Французика заиграли искры в ответ на ее реакцию и он едва ли не замурчал от удовольствия. «Джентльмены не хвастаются своими победами», — как-то гордо сказал Французик Билли, когда тот спросил: «Чего вы оба лыбитесь, как ванильная парочка?». Не хвастался он, как же, — по довольному и хитрющему лицу все видно. А Кимико и не против. — Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе, как слово 'the' в моих устах звучит не так, как у других? Как оно цепляется за зубы, почти шипит? The moon, the stars, the way you look at me…       Его голос проникал в уши низким шепотом, гипнотизирующим и опасным. Каждое слово, произнесенное им, согревало бархатом. То, как он слегка грассировал на «р», как шипящие звуки в его устах становились мягкими, как сама мелодия его речи поднималась и опускалась, словно волна… Французик наклонился ниже, и его дыхание, пахнущее вином и табаком, коснулось щеки Кимико. Она задрожала, чувствуя, как отдает сладостной истомой в низ живота.       — Или ты хочешь услышать французский? — его губы почти коснулись ее уха — еще пара сантиметров и они бы оставили на мочке мокрый, жаркий след. — Язык, который ты не понимаешь разумом, но который, я знаю, ты чувствуешь кожей.       Кимико не ответила, лишь слегка повернула голову, подставляя ему шею — открытое приглашение к самому изысканному столу.       Французик начал говорить. На французском. Тихая, плавная, журчащая речь полилась с его губ. Кимико не понимала почти ни слова: она успела выучить только несколько самых важных фраз вроде «Я люблю тебя», — но с первой же встречи ее просто намертво загипнотизировал его голос, который отличался от всего, что она слышала раньше. Уже потом Французик ей расскажет, что не говорил ничего особенного — всего лишь описывал вид из окна, огни на другом берегу Сены, рассказывал о коте, который спал на соседском балконе. Но то, как он это делал… Слова ложились на кожу Кимико, как теплый летний дождь, проникая в каждую клетку. Вибрация его голоса гулко-приятным эхом отдавалась в ее собственном теле, вынуждая сжимать ноги. Это было чистое, незамутненное звуковое наслаждение. Кимико ощущала, как напряжение, скопившееся за день, за всю ее прошлую жизнь, медленно тает, уступая место другому напряжению — горячему, пульсирующему внизу живота.       Губы Французика скользнули с ее уха на нежную кожу за ним, затем ниже, к ключице. Он пока не целовал — лишь невесомо касался, выдыхая непонятные и манящие слова прямо ей на кожу, позволяя ей впитывать их и неосознанно сжимать лопатки в жажде большего.       Которое Французик ей тут же дал — легонько прикусил выступающую косточку, опустив бретельку ночной сорочки вниз дразнящим движением. Улыбнулся в ее кожу, явно довольный искрящейся дрожью, пробежавшей по телу.       — Ta peau… elle est comme de la soie sous mes lèvres, — прошептал он. — Je pourrais la goûter pendant des heures… (Твоя кожа… она как шелк под моими губами. Я мог бы пробовать ее на вкус часами…)       Кимико запустила пальцы в его волосы, слегка сжимая их, и не выдержала: издала тихий, горловой звук — нечто среднее между стоном и вздохом. И тут замер Французик.       Он оторвался от ее шеи и посмотрел в глаза. В его взгляде читался голод.       — Ce son, — выдохнул он, теперь уже на своем ломаном английском, который она так обожала. — Этот звук… твой голос. Mon Dieu, Кимико. Ты не представляешь, что он делает со мной. Скажи что-нибудь еще. Умоляю.       — Серж, — только и смогла прохрипеть она, и это простое имя прозвучало как самое откровенное признание.       Он впился в ее губы поцелуем — не нежным, как раньше, а голодным, требовательным, собственническим. Он целовал ее так, словно пытался выпить ее душу, а она отвечала ему с такой же яростной страстью. Языки сплелись в отчаянном танце. Его руки скользнули с подоконника на ее талию, под сорочку, находя теплую, гладкую кожу. Ее пальцы сжимали его короткие волосы, притягивая ближе, не давая ни единого шанса на отступление.       Они были двумя половинками одного целого, искалеченными, но нашедшими исцеление друг в друге. Ее тишина и его голос. Его человечность и ее сила.       Французик оторвался от ее губ, тяжело дыша. Он подхватил ее на руки так легко, будто она была невесомой. Кимико обвила его ногами за талию, не разрывая объятий.       Французик с явной неохотой оторвался от ее рта и чуть отодвинулся, чтобы попытаться стянуть с себя футболку. Ключевое слово — попытаться, потому как Кимико тут же воспользовалась короткой заминкой и выпустила когти. Не дав Французику опомниться, она разорвала футболку прямо на нем, а те ошметки, что еще остались в целости, просто сорвала и откинула в сторону. И посмотрела Французику в глаза с самой что ни на есть невинной улыбкой, пару раз щелкнув коготочками и спрятав их.       На радужке Французика закрутился опасный водоворот, и, о да, как же Кимико он нравится, так, что хочется сжать сильнее бедра.       — Решила немного поиграть, mon amour? — Французик нарочито строго приподнял бровь и сильнее стиснул ее талию, пробежавшись изящными пальцами вверх-вниз, вверх-вниз. — Хорошо, что это не парадная рубашка, а то я бы твое платье тоже немного… подпортил. Но мы бы все равно купили бы новое… — с этими словами он, продолжая несколько издевательски смотреть на нее, переместил ладони выше, оглаживая дрожащее от напряжения тело сквозь тонкую ткань, и накрыл ладонями грудь, вызвав у Кимико сдавленный стон и вынудив ее откинуться на окно. Легкая прохлада обожгла разгоряченную кожу, из-за чего Кимико почти что всхлипнула. Или это все же было от того, как пальцы Французика сжимали отяжелевшие полушария даже сквозь ткань, посылая тугие импульсы вниз живота и заставляя прижиматься сильнее к его паху?       — Ну, поигрались, и хватит, — видимо, решив, что поддразниваний на сегодня достаточно и пора переходить к основному блюду, Французик жестом дал Кимико сигнал поднять руки и стянул с нее сорочку, все-таки умудрившись в процессе ее то ли специально, то ли случайно в порыве страсти все-таки немного порвать — сыворотка Ви определенно пошла ему на пользу.       И все же этот очаровательный французский засранец точно проделал ту штуку специально, в отместку, поняла Кимико, заметив его победную добродушную усмешку, которая тут же исчезла, сменившись судорожным, чувственным облизыванием — а ведь Французик просто взглянул на обнаженное тело Кимико.       Твою ж мать, каждый раз ее ведет, как в первый от такого пронзительного взгляда двух черных пылающих угольков.       Кимико потянулась было к его штанам, но Французик легонько оттолкнул ее руки, отступая и подмигивая:       — Не-не-не, джентльмен в состоянии сам себя раздеть, зачем же утруждать даму? Да и пусть хоть какая-то часть моего домашнего гардероба останется целым.       Он сам освободился от штанов и боксеров, но, прежде, чем снова подойти к Кикимо, успел еще и откровенно покрасоваться, возвращаясь медленной, соблазнительно-танцующей походкой. Кимико залипла, оглядывая его фигуру, быстро пробежавшись глазами, начиная с красиво очерченной линии сильных плеч, заканчивая… нет, не ладными ногами — остановилась она все-таки на стоящем члене и туго сглотнула.       — Кажется, мне даже не нужно спрашивать, какая часть моего тела у тебя самая любимая, — хитро улыбнулся Французик, заметив ее бесстыдный взгляд.       — Да и мне тоже, — хрипло отозвалась Кимико, поудобнее устраиваясь на подоконнике и прогибаясь в спине так, чтобы ему лучше было видно ее острую грудь, на которую Французик так и не перестал пялиться. Видя, что он включился в игру, Кимико, не отрывая взгляда от его лица, дотронулась до груди, неторопливо начиная поглаживать ее и слегка выкручивать пальцами соски…       Ожидаемо, долго это не продлилось — Кимико успела лишь сдавленно охнуть, когда Французик резко подался вперед, заглушая её тихие стоны глубоким развязным поцелуем и впечатал ее тело в свое, — а заодно, и в стекло. Теперь они прижимались друг к другу телом к телу, без одежды, и Кимико мгновенно облепила Французика, как лиана: притянув к себе, вцепилась в его плечи, едва-едва, нежно царапая выступившими коготками, ногами в замок обхватила бедра — не спрятаться и не сбежать. Да никто и не хочет. Зато оба точно знают, чего точно хотят, особенно сейчас, когда твердый член вжимается в промежность, трется о влагу, не входя, а лишь раззадоривая, так же, как и поцелуи, что заполошно переходят с губ на щеки, шею и плечи — куда дотянутся.       Кимико не удержала тонкого вскрика, а Французик — хриплого громкого стона, стоило члену наконец войти в нее на полную, заполнить тянущую пустоту собой без остатка, так, что молчать уже невозможно:       — Черт возьми! — Кимико тяжело дышала, держась за его плечи, встречая первый глубокий толчок, и выгнула спину, позволяя Французику влажно провести языком по её шее, у той самой точки, где бьется пульс.       Тело дрожало и разбивалось об эту неукротимую волну, заставляющую тело сжимать член с каждым разом все сильнее, с каждым разом все резче ударяться спиной об окно в такт рывкам и обоюдным, срывающимся стонам. Французик переходил с английского на французский, то ли восхищался, то ли матерился, а скорее, что, и все сразу. Кимико слишком долго молчала, отныне она готова выражать свой восторг и свою любовь так громко, как только может:       — Да-да-да… — зажмурившись, она подалась вперед и опустила голову Французику на плечо, дрожащими руками пытаясь удержаться за его тело, пока собственное вот-вот грозилась разбить последняя, разрушительная волна. И когда Кимико забилась в оргазме, вскрикивая и стискивая руками и ногами Французика так, что, если бы не сыворотка Ви, давно бы переломала ему кости, достиг предела и он. Издав последний стон, он максимально глубоко врезался в нее и замер, изливаясь, тяжело дыша, благодарно поглаживая плечи и спину переводящей дух Кимико.       — Dis-moi ce que tu veux, mon amour, — прошептал он, его лоб касался ее лба. — Dis-le-moi avec ta voix. Et je te donnerai le monde. (Скажи мне, чего ты хочешь, любовь моя. Скажи мне это своим голосом. И я отдам тебе весь мир.)       И Кимико, глядя в его полные обожания глаза, открыла рот, чтобы ответить. Она знала, что любой звук, который она издаст, станет для них самой первобытной прелюдией. И эта ночь в Париже будет принадлежать только им.