89.

***       — Мы Бэллу забыли! — громкий окрик Тины был моим спасением.       — Чего она там мнётся?! — а вот Ксюше я не очень рада.       Господи, ну вот за что мне это?!       Я пыталась объяснить, что одежда очень тяжёлая и я не могу плыть. Серьезно не могу. Меня тянут ко дну ботинки, камуфляжная форма и спасательный жилет.       А ещё я не могла плыть, потому что псориаз. И раны.       Я взглянула на Лику. В её карие до безумия глаза, в которых я увидела ту самую боль, которая явно отражала плещущийся во мне страх. Настя была в замешательстве. Лика была в замешательстве. Костья перестала толкать плот. Всем остальным было плевать. Лика отпустила свой край плота, рядом с которым сидела Вероника, взглянувшая на неё с мерзкой жалостью. Фу… Противно. Лика растерянно взглянула на Костью, но та не знала, как помочь ей заставить Бэллу снять жилет и плыть. Они обе понимали, почему младшая не может этого сделать, но совершенно ничего, к сожалению, не могли исправить. Настя уже была готова рвануть к девушке.       Наблюдать за удаляющимися Ликой и Костьей было удручающее больно, но при этом гордо. Гордо за них. Как бы я не обижалась на то, что я сама же не смогла поплыть за ними, я испытывала гордость, что они справляются с заданием и переплывают эту чёртову реку.       Сердце просто кровью обливалось от наблюдением за переглядывающимися девочками и от осознания того, о чём они думают. О чём размышляют и как много знают. От стыда хотелось провалиться сквозь землю, а лучше упасть к ним в объятья и забыться.       Навсегда.       А мокрые штаны липли к ногам и жилетка с футболкой не давали нормально двигать руками.       Как же хотелось схватить Лику за руку и приплыть к Костье. Всё же посмотрев на Настю, Лика могла с уверенностью сказать: «Бэлла, скидывай жилет и футболку!» — потому что Петруху рядом с Кузнецовой видеть не хотелось. Так же, как и Кузнецову вдали от себя. Поэтому, суровым взглядом и нахмуренными бровями Анжелика просто запретила Насте плыть. Абсолютно без каких-либо слов. Её, Петруху, всё же задержала Костья. Ну, как задержала — отвлекла: заставила толкать сильнее и работать больше; смогла помочь забыть о Бэлле. Об их — Костьи и Лики, — любимой Бэлле. Лики, которая уже плыла. Костьи, которая призывала снять жилет и футболку. Бэлле, которая, в неуверенности, с трепещущим сердцем и мокрыми от подступающих слёз глазами расстёгивала жилет.       Так больно, неимоверно больно, стоять в холодной, буквально ледяной, воде.       Но сердце всё же грелось от того, что Костья задержала Настю, а Лика уже плывёт. Я была так рада.       Но вот радости от того, что придётся снимать всё, кроме белья и штанов у меня не было.       Да, будет легче, но, в тоже время, больнее. Больнее плыть и больнее смотреть девочкам в глаза.       Больно даже самой взглянуть. Я боюсь себя там, в зеркале — ужасную. И эти боль и страх гораздо сильнее любой лёгкости.       Лика уже была на полпути, когда зелёные глаза Костьи всё же заставили расстегнуть жилет.       Я сняла его и стянула футболку так медленно, как только могла. Но всё равно, казалось, с первых мгновения, я услышала писклявый вскрик Тины, что, казалось, вырвался из-за меня.       Боюсь я, а теперь ещё и другие.       Я не могу.       Это больно. И так стыдно.       Стыдно перед Костьей и Анжеликой, перед которыми я самая нагая и открытая. Стыдно перед остальными девочками. Перед преподавательницами. Перед собой.       Старые и новые пятна псориаза почти смешались в одно большое красное пятно по всей спине и плечах, что разделяют маленькие участки здоровой кожи. Где-то пятна ярче, где-то — более тусклые.       В каких-то местах их вовсе нет. В других же виднеется слой из расчёсанных детских шрамов.       И все эти клеймящие пятна на моей спине тянулись вниз и к животу, где на боках виднелись тонкие рубцы свежайших порезов. Лика была на полпути и невероятно волновалась за Бейбика. Потому что она для неё — маленькая и слабая. И как и все дети имеет детские секреты. О которых довелось узнать самой Лужанской и Костье, что сейчас толкала плот с Настей, одновременно стараясь не смотреть на Бэллу, и насладится открытой Кузнецовой. Бэллкой, открыто показавшей свой секрет. Маленький секрет маленькой девочки. А Лика была уже рядом и схватила девушку за руку, роняя слёзы и упорно затягивая ту в воду.       Я ненавижу себя за эти слабости: за минутное детское желание почесать пятно, за минутное, более осознанное, но менее взрослое, решение взять в руки походный ножик давнего друга. За пятна и шрамы.       Я ненавижу себя целиком, особенно сейчас, из-за боли от воды и из-за боли от взглядов.       Слишком много боли для одного раза.       Но тут подплыла Лика со своими огромными добрыми глазами, глазами оленёнка, и тёплыми руками, и стала толкать меня в воду.       И я пошла. Потому что устала бояться.       И да, мне было больно, потому что ледяная вода реки проникала между незажившими краями порезов и обмывала более старые, но не затянувшиеся рубцы и ссадины.       Ссадины, которые, подобно заразе, распространились от шеи до ног и затронули руки и живот.       Как жаль было Лику за то, что она связалась с такой слабой, как я, но я не могла дать своей команде проиграть. Поэтому вцепилась в ладонь Лужанской и изо всех сил плыла к плоту.       Сквозь боль и слёзы, которые смешивались с пресной водой реки. Кровь рассеивалась вокруг меня блеклыми кругами и оставалась светлыми разводами у Лики на одежде.       Я благодарна Анжелике за её тёплые руки. Благодарна Костье, за то, что держала Настю подальше от меня. Лика толкала девушку, которая уже на половине реки стала сдавать: многочисленные порезы, похмелье и конкурс с Наташей выбили её из колеи. Но Анжелика продолжила плыть с Бэллой, поддерживая её за кровоточащие бока. Тут появилась и Костья, которая уже помогла доплыть девочкам с плотом, а потом сразу же кинулась к своим двоим, поддерживая Бэллу под руки. Кузнецова теряла сознание, подплывая к берегу.       Я не помню, как добрались к берегу. Как вылезли из воды — просто белый шум.       А потом, когда стало теплее, я почувствовала боль в мышцах и в местах, где были порезы. Прислушиваясь к ощущениям, физически я чувствовала горячий бок Лики и шапку Костьи на своей голове.       А потом, морально испытала стыд за свою красную, как у рака, спину, с позорными метками сквозь вечность.       Когда я открыла глаза, оказалось, на меня смотрели все. Но всего через мгновение они уже были отвлечены.       Съёмочная группа нам не помогала. Лике пришлось греть мне руки и ноги самостоятельно. Костья, накинув на мои голые костлявые плечи куртку, рвала свою футболку мне на тряпки, чтобы остановить кровь, текущую без остановки.       Ехать надо было ещё около трёх часов. Девочки были в растерянности: что говорить как спрашивать, что делать и как делать? «Крыссовет» молчал, ни одна не стала задавать вопросы. Настя обиженно смотрела на мелькающие мимо пейзажи. Нику же распирало от любопытства, но Костья грозно смотрела на неё, поэтому Жукова не рискнула испытывать её терпение и, наконец, замолчала. Президент школы начала.       Было сложно не то, что слушать, находится в сознании. Купер закутала меня в свою одежду и отдала обувь, от чего быстро становилось теплее и клонило в сон.       В итоге, мне удалось выделить из вопроса пару отдельных слов: «что», «телом», «как получилось?»       Я чувствовала агрессию, исходящую от Лики и Костьи, которая густыми волнами буквально окутывала пространство вокруг нас. Но я, заплетающимся языком, что-то, да стала говорить:       — На спине, плечах и руках — это…блять, — я замялась, пытаясь сесть, но стало только хуже, — это псориаз, нахуй…       Меня вырубило. Лика сидела с красными глазами и даже не пыталась трогать Бэллу, когда та отключилась. Костью прорвало и она стала рассказывать про пятна, про шрамы, про порезы. Всё-всё. И прижимала Кузнецову к себе, держа Лику за руку. Было больно и, до отвратительного, противно ждать реакции, но в итоге все обошлось. Кто-то отдал свою кофту. Кто-то достал из кармана припрятанную банку сгущёнки, непосильным трудом заработанную Бэллой. Маленький секрет маленькой девочки сплотил их. ***