Часть 1

      Там, где он родился, всегда шел снег. Даже сейчас, когда, как казалось, приближалась граница, и, как твердили слухи, все должно измениться, бледную кожу скребли жесткие ледяные звездочки. Оставшийся за спиной путь был долог, если не сказать, бесконечен. Сам он пытался начать думать по-другому - обязывала новая жизнь. Та самая новая жизнь, в которой шрамы на груди и лице можно объяснить автомобильной аварией, а необычный серебристый цвет волос вообще назвать ранней сединой, объяснив тем, кто захочет участливо поинтересоваться причиной, травмами детства и юности.       О! Чего-чего, а этого в его жизни всегда находилось предостаточно. Будь он обычным человеком, давно бы не выдержал всех невзгод, и его выбор стал бы совсем иным. Для человеческих детей вообще все намного проще: сойти с ума от постоянных трагедий или покончить с собой, дабы прервать движение адского колеса жизни.       Адское колесо... Дитя влиятельного демона, приближенного к самому Хозяину. Один из младших сыновей, как ему известно. Наследник от наложницы, которая достаточно быстро была выслана из богатого дома, расположенного в комфортной части ада, где и температура выше, и все только слышали о колючем ледяном снеге, но никогда не видели его. В изгнании и родился ребенок.       Когда-то давно, наверное, пять сильных метелей назад, у него еще оставалось имя, то самое, данное при рождении, но которое он не собирался забирать с собой в новую жизнь. Он плохо осведомлен о типологии имен, что обычно получали люди, но надеялся при случае подслушать и выбрать нечто подходящее для себя. Лишь спустя пару метелей память подсунула сведения, что старое имя дано ему матерью. Получалось, что, избавляясь от ее дара, он самонадеянно предавал и ее саму.       Мать он помнил плохо. В память врезались ее длинные красивые пальцы, державшие смычок. Когда он подрос, то узнал от своей воспитательницы, что она была скрипачкой, в свое время очень известной в мире людей. Тогда, в детстве, мальчику сказали, что мама уехала. Он долго стенал, почему-то надеясь, что его громкий плач услышат, и родительница вернется скорее. Но нет, никто не пришел к нему, несмотря на искреннее желание. Так он остался один. Тогда несколько раз его навещал отец, высокий, под три метра ростом, и грузный, облаченный в фиолетово-черный с меховым подбоем плащ, брезгливо отгонял от себя готового обниматься отпрыска и, перекинувшись ничего не значившими общими фразами со слугами, покидал дом. Так мальчик окончательно остался один, по-настоящему один, без любящих его родных. После первого визита отца пропала принадлежавшая матери скрипка, остался лишь пустой футляр, единственное живое напоминание о ней. Когда он играл, то чувствовал, что мать рядом, а теперь одиночество сделалось нестерпимым. Далекий отец, не пожелавший приблизить сына и помочь ему пережить утрату, отныне вселял в ребенка только ужас. Теперь, когда карета влиятельного демона появлялась на дороге к дому, его сын со всех ног несся в дальние покои, дабы спрятаться там. Тогда мальчик еще верил, что от отца можно скрыться. Впрочем, родителя не особо интересовало общение со своим отпрыском, и он совершенно не настаивал, чтобы ребенка искали и приводили к нему.       Страшно сказать, он не помнил имени матери, хотя был уверен: когда-то четко знал его, и неожиданный склероз возник не без отцовской воли.       Уже будучи подростком, он осознал, что мать не пропала. Не могло ничего просто так исчезнуть из-под бдительного ока сурового отца. Ее не стало. Как? Он не знал. Мог только догадываться, была ли это смерть (в аду она тоже возможна) или мать пропала из адского мира, отосланная обратно к людям. Возможно, и правда, все обстояло именно так. Надоевшую наложницу отправили туда, откуда она не сможет досаждать своему почему-то ополчившемуся на нее господину, и куда не получится забрать любимого единственного сына.       Как и первая, после визита страшного наводившего на него трепет гостя пропали и вторая, и третья скрипки. Сделанные на заказ лучшими мастерами, - в аду можно отыскать кого угодно, - они раз за разом укрепляли боль утраты, покидая свое место и снова оставляя пустым одинокий футляр. Но пальцы вновь и вновь зажимали струны, острый подбородок ложился на подбородник, а мостик упирался в ключицу. Четвертая, пятая, шестая, седьмая… Сколько он сменил скрипок из-за того, кто не хотел признавать его бесполезный талант. Какой-то музыкант! Позор семьи! Отец желал, чтобы его сын вырос другим, уступавшим лишь ему в силе характера и жажде власти, и ничто не могло унять безумное разочарование и вспышки ярости, с которыми юноше уже довелось столкнуться.       Последняя скрипка (он точно знал, что больше ни одна не побывает в его руках, если он останется жив) лежала все в том же доставшемся от матери футляре, сменившем столько инструментов, что владелец уже давно сбился со счета. Еще утром погруженный в сон дом сотряс громкий стук в дверь, и его молодой хозяин вскочил с постели в ужасе. Он чувствовал, что-то случилось, знал, что прибывший гонец принес плохие вести. Смутно помнил, как стоял в одних свободных черных шелковых шароварах и читал приказ, - не письмо отца, а именно приказ, - явиться в действующую армию. Про междоусобную войну двух демонов слышали все даже в таких отдаленных от фронта областях, как та, где он жил, но новость о том, что владелец этих земель решил присоединиться к одной из конфликтующих сторон и уже снарядил прекрасно обученную армию, еще не добралась сюда. За первой армией отправлена на фронт и вторая. Лучшие из лучших уже боролись за чужую правду, вскоре к ним присоединились и лучшие из худших, а оставшиеся… им-то надлежало спешить следом, на смерть, на поглотившую две первых армии бойню.       Полчаса на сборы. В руках только что полученная от мастера скрипка. На всякий случай заказывалось несколько инструментов, а забирались они по мере необходимости, чтобы не ждать изготовления очередной скрипки. Он не мог без собственного музыкального инструмента. Фронт или нет, он будет играть всегда, даже стоя по колено в крови.       Наверное, чего только не повидавшие на своем веку ветераны, и те удивились главнокомандующему, который ничего не смыслил в военном деле, но виртуозно играл на скрипке. Его слушали перед боем и после. Казалось, что рожденная инструментом музыка вдохновляла на победу и ослабляла боль от полученных ран. Верили, что и затягивались они быстрее. Это все тоже чрезвычайно важно на фронте, но еще важнее тактика и стратегия, передвижение войска и добыча сведений о противнике. Он ничего не умел. Его никогда не готовили к военной карьере. Он всего лишь жил и играл на скрипке, обуза и бесполезный сын своего влиятельного отца. А от вида крови, той самой, в которой он самонадеянно собирался играть, его воротило.       Раз за разом уничтожаемая атаками армия редела. Пали все бесстрашные и опытные командиры, его опора и надежда, пали те, кто занял их место. Он остался один на один с собой и остатками своей некогда значительной армии. Это конец, его и тех, кем он командовал. Собрав всех живых и бросив опустевший лагерь, он лично отправился туда, где велись самые ожесточенные бои, и откуда уже три дня не было вестей.       Снег ложился на мех добротной шубы, сбоку на груди позвякивало несколько небольших серебряных черепов, символ высокого статуса своего обладателя. Ноги вязли в кроваво-грязном месиве, но он твердо решил не смотреть, почему каждый шаг сопровождался противным хлюпаньем. Даже когда подошва высокого, по колено, облегающего сапога на чем-то скользила, он гнал от себя безумную мысль опустить глаза.       Последний перевал, сейчас оставалось только спуститься с холма, и отряд уже ринется в бой. Но почему так тихо? Временное затишье? Но и в него обычно слышна перекличка дозорных, ржание лошадей, общий шум войсковых лагерей. Почему так тихо?!       Еще один шаг, и он возблагодарил всех демонов, что шевеление в сугробе заставило отряд остановиться, и спуск в притихшую долину откладывался. Предчувствуя шпиона или подосланного убийцу, солдаты мигом разрыли снежную кучу и приподняли за плечи израненного воина. На нем огненно-красная форма их армии, перед ними кто-то свой. Да не просто свой. Мундир, регалии и начавшие чернеть от вечного снега и крови награды выдавали в нем главнокомандующего одной из двух первых армий.       Судорожно сглотнув и выдохнув тонкую бурую струйку, воин открыл глаза, и мутный взгляд уперся в молодого командира. - Какое сегодня число? – хрипло, будто горло заржавело от общей сырости, спросил он. - Девятнадцатое. - Прошло три дня, - загадочно прошептал незнакомец и вдруг прищурился, словно стараясь что-то напоследок рассмотреть в окружающей действительности, - ты очень похож на него… Я слышал про тебя. Воин медленно перевел дыхание и, облизнув запекшуюся на губах кровь, заговорил дальше: - Никого не осталось. Нас всех предали и бросили здесь за ненадобностью добивать друг друга. Возможно, я – единственный, кто был там, и спешил только, чтобы уберечь тебя от смерти. Уходи! Он тихо застонал и зашелся в рваном кашле, окрасив красным плевком и без того темный снег вокруг себя. - Ты похож на него... нашего отца. Я узнал тебя. Ты – мой младший брат, никчемный неумеха, который только и соображает, как дергать струны на скрипке. Я никогда не знал тебя лично, но всегда гордился тем, что сам смелый и сильный, уверенно держал в руке меч и превзошел всю военную науку. Представляешь, дурак, гордился тем, что я – не позор семьи в отличие от какого-то там мифического младшего брата. А что в итоге? Они остались там, все наши братья и сестра-воительница бесполезно пали на том поле. Погибли в стычке двух демонов из-за спеси отца, решившего показать всем клыки и, разделавшись со спорщиками, единолично получить славу и их земли! – воин снова сглотнул и поспешил продолжить свою сбивчивую речь. – Когда мне доложили, что очередную партию солдат возглавит единственный оставшийся в живых, кроме отца и меня, представитель нашего рода, тот, кто ничего не понимает в военном искусстве, я осознал: дело – дрянь. Хотел спасти тебя, предупредить, чтобы ты не совался сюда. Уходи! Слышишь, уходи и не смотри вниз, в долину!       Последние слова брата унес ветер, а молодой командир машинально сделал то, что ему запретили. Отвел глаза от замершего лица брата и посмотрел вниз. Мертвая во всех смыслах долина виднелась, насколько мог охватить взгляд. Метель засыпала навеки замерших воинов, бившихся за чужие идеалы в междоусобной войне, оставленное великолепное оружие, когда-то быстрых великолепных лошадей.       Конечно, он слышал, что у него были старшие братья и сестры. Знатные демоны не обходились одной женой и наложницей. Это происходило где-то далеко, совсем не там, где звучала вечная музыка. В реальности все иначе. Уронивший голову демон, которого тут же осторожно опустили на мерзлую землю, и один из солдат наклонился, чтобы закрыть его глаза, уже не познакомится со своим братом. Война проиграна. Скрипка покоилась в заплечном мешке. У ног лежал мертвый родственник, пытавшийся его спасти. Хватит!       Потом, когда ветер завывал за стенами вполне уютной пещеры, в углу которой скрючился молодой мужчина, пришла мысль о брошеных солдатах. Они остались, когда их командир не в силах совладать с собой бросился прочь от жуткого зрелища. Поскальзываясь, он падал, вскакивал и опять бежал куда-то сквозь белую пелену, ставшую погребальным саваном великим армиям и всем его незнакомым родным. Струсил, бросил всех (как будто мертвым нужны подвиги!). Живые и сами скоро разлетятся по своим домам.       Он уселся на камнях, крепко обнимая руками дрожавшие плечи. Явственно слышался стук зубов и судорожное наполненное ужасом дыхание. Все эти звуки перекрывали для него бушевавшую непогоду. Пусть он струсил, когда сбежал от вида последнего пристанища павших армий, но сейчас его решимости хватит на то, чтобы прервать все свои страдания. Он начнет новую жизнь. Старая потерпела крах. Совладав с мелким тремором пальцев, он обнаружил, что наскоро сунутая в заплечный мешок без футляра скрипка разбита. Вероятно, инструмент пострадал уже в пещере, когда его обладатель без сил рухнул на каменный пол, порвав мундир и поранив грудь и лицо. Он ничего не помнил. Только остановившийся взгляд брата и застывшую картину кисти смерти. Снег будто хотел защитить его психику и принялся маскировать то, что лучше не видеть любому человеку, ангелу или демону, но не успел. Неудачник, бесполезный сын знатного рода и тут оказался не вовремя.       Обломки скрипки и стянутый ненавистный мундир остались в пещере. Из головы выкинуто даже имя, то самое, которое он недостоин носить, как справедливо считал его брат. Черепа глухо постукивали, отзываясь на каждый шаг. Теплая шуба распахнута, оставляя грудь открытой для стрелы или кинжала. Как и все демоны, он знал, что на границе была охрана, которая не очень-то интересовалась причинно-следственными связями, приведшими к ней того или иного обитателя ада. Она и охраняла путь дальше, чтобы неразумные дети ада не лезли в земные дела по собственному хотению. Здесь его жизнь завершена. Остановившийся взгляд брата поведал ему об этом. Значит, возможен только один путь, туда, где кончается не только снег. Еще никто не вернулся с границы или из-за нее, чтобы рассказать. Наверное, они все погибли, и в мир людей нельзя пробраться просто так, а новая жизнь не более, чем глупая сказка. Наверное, они тоже были трусами, раз предпочитали нелепую кончину в одиночестве, идя с открытой грудью на охрану, не в силах самостоятельно прервать собственную жизнь.       Метель становилась все злее, колкие снежинки уже не царапали, они резали кожу. Граница совсем рядом. Он не оборачивался, зачем? Судя по сопротивлению мира, осталось сделать один шаг, и его не станет.       Тревожно и испуганно вскрикнув, ребенок дернулся всем телом, а ощутив незнакомое тепло, затих. Мужчина в белом халате приподнял его, будто кому-то демонстрируя. Совсем близко лежала молодая женщина. Ее красивое, но уставшее лицо напомнило ему о матери. Не просто напомнило. Неожиданная соседка по новому миру точно такая же, какой он помнил пропавшую мать. Даже ее тонкие пальцы были ему знакомы.       Той ночью у известной скрипачки родился сын, а вот кто отец ребенка, так и не смогли узнать пронырливые папарацци. Именно той ночью за окнами роддома бушевала метель, ветер ломился в окна, остервенело стараясь ворваться в теплое и защищавшее своих обитателей здание.       Там, где он рождался, всегда шел снег.