Часть 1

      Кто такой тапёр? Пианист, играющий в ресторации для развлечения публики. Человек маленький, вроде Акакия Башмачкина у Гоголя в «Шинели». Но очень нужный в ресторанном деле. Приходит вечером кто-нибудь посидеть за столом, накрытым чистой скатертью, с букетиком цветов в вазочке. Поесть сытно для желудка, выпить стопку-рюмку для настроения и музыку послушать для души. А вот тут-то тапёр и к месту.       Так думал владелец затонской ресторации  Сергей Павлович Розенблюм, и пианист с ним был полностью согласен. ***       О тапёре надо сказать несколько подробнее.       Севастьян Карпович Полежаев — так звали затонского тапёра — к своей миссии относился очень серьёзно. Когда-то он мечтал покорять своей игрой публику в концертных залах России и Европы, но незнатный и небогатый провинциал не мог рассчитывать на такую судьбу, хотя музыкантом он был неплохим: преподаватели его хвалили. Но сначала умер отец, а полгода спустя и мать. Денег на оплату курса не хватало, и пришлось расстаться с мечтой о славе и с консерваторией.       Полежаев вернулся в Затонск и стал преподавать музыку в богатых и знатных домах: у генерала Трофимова, например, у фабриканта Яковлева, у купца Авилова… Здесь, в доме последнего, он и нашёл своё счастье — Машеньку.       С Машенькой они были знакомы с детства. Вот только он не замечал её. Когда он, окончательно вернулся в Затонск, отец подарил Машеньке рояль. Севастьян был приглашён на празднество и первым опробовал инструмент. Рояль его покорил. Это был царь-инструмент. Звук с открытой крышкой мягкий, клавиши, гладкие и блестящие, легко утопали под пальцами. Так бы и сидел, и играл, и слушал, не отходя от инструмента!       Севастьян играл, и душа его уносилась вместе со звуками куда-то ввысь… Он не замечал окружающих, весь отдавшись музыке. Вспомнились строки любимого Фета: «Рояль был весь раскрыт, и струны в нём дрожали…» Именно так и было: и рояль раскрытый, и дрожащие внутри струны, и звуки, издаваемые инструментом, и прекрасная барышня, широко раскрытыми бирюзовыми глазами, глядевшая, казалось, прямо в душу пианиста, и оттого душа его, очарованная музыкой и барышней, воспаряла всё выше и выше…       Закончив играть, Севастьян опустил руки, но продолжал смотреть на барышню, для которой, как ему сейчас казалось, пела его душа и звучала музыка… Зазвучали аплодисменты, очарование исчезло, и Севастьян осмысленно оглянулся. В зале оказалось, на удивление, много гостей, они рукоплескали ему, подходили к роялю, благодарили…       — Ну что вы, право… — смущаясь, отвечал он и… искал глазами барышню, что так смотрела, что душа его пела, но той нигде не было видно.       Подошёл хозяин — Василий Павлович Авилов — и спросил, почему-то волнуясь, как инструмент, стоит ли он тех денег, что за него заплачено. Севастьян искренне похвалил столь удачное приобретение. Василий Павлович расцвёл не хуже красной девицы и обвёл торжествующим взглядом гостей, окруживших его.       — Вот, — сказал он торжествующе, — знающий человек сказал. Хороший инструмент! А то некоторые говорили, что зря, мол, Палыч, деньги выкинул. Кому он нужен в нашей провинции? — Некоторые из гостей смутились, что-то заговорили, оправдываясь, но Авилов махнул рукой, и все замолкли. — А вот и нужен! Моя Машенька на нём играть будет. Возьмёшь, Севастьян… э-э… Карпович, мою дочь в ученицы? Научишь её, как ты, играть? Чтоб слёзы из глаз и душа пела… — Голос его дрогнул, но он справился с чувствами и позвал: — Машенька, доченька, где ты? Иди сюда.       Толпа расступилась и к роялю подошла та самая барышня. Севастьян во все глаза глядел на неё, узнавая и не узнавая.       — Вот, Севастьян Карпович, дочка моя, Машенька, — прижал к себе барышню Авилов и нежно поцеловал ту в висок. — Да ты ж её знаешь: вместе росли никак. А это, Машенька, твой учитель — Севастьян Карпович. Так и зови его, по имени-отчеству, пока учиться будешь. А денег тебе положу… — Василий Павлович обвёл притихших гостей взглядом и назвал цену. Гости ахнули, а Авилов продолжал, обращаясь к Севастьяну: — А получаться будет, так и ещё прибавлю. Для родной дочери никаких денег не жалко.       Машенька оказалась примерной и способной ученицей. Успехи её были несомненны, и Авилов прибавил жалованье Севастьяну. Денег хватило на то, чтобы пригласить Машеньку на чай с пирожными в кофейню. А потом на масленицу сводить барышню на ярмарку и угостить блинами и чаем прямо с прилавка. И ещё для скромного подарка на именины — ноты романсов… Так незаметно и пришла любовь. Авилов, конечно, всё видел и радовался. И когда Севастьян решился попросить руку Машеньки, прослезившись, благословил молодых. Они скромно обвенчались в затонской церкви и поселились в доме у Авиловых. В положенный срок родился Костя, и Авилов души во внуке не чаял. Так и жили тихо-мирно. Севастьян, а затем и Машенька давали уроки музыки затонским богатеям: мода на музыку пришла в Затонск. У сына Кости были музыкальные пальцы и абсолютный слух. И Полежаевы иногда мечтали о том, что сынок вырастет, поступит в консерваторию и станет знаменитым пианистом, чего не случилось в жизни Севастьяна Карповича.       А потом несчастья посыпались на молодых как из рога изобилия. Неожиданно скоропостижно скончался Авилов. Потом заболела Машенька. Чахотка… Жена таяла на глазах. Пришлось кое-что распродать, чтобы оплатить лечение. Жальче всего было рояль. Как-никак память об отце. Но купец Крымов дал хорошую цену: денег хватило на пару месяцев лечения.       Дело Авилова отошло к его компаньону. Тот, правда, заплатил, но и эти деньги быстро ушли. Потом продали дом и переехали в небольшой, но уютный домишко на Колёсной улице. Этих денег хватило, чтобы свозить Машеньку на воды. Это помогло, но ненадолго.       Весной Машенька умерла во сне. Севастьян до сих пор с содроганием вспоминал, как проснулся ночью от холода: Машенька лежала рядом, холодная, бездыханная. Он вскочил, зажёг свечу и чуть не закричал: глаза жены были открыты. Он дрожащей рукой закрыл их и пошёл к сыну в комнату. До утра они вдвоём молча просидели возле постели. Потом послали за врачом…       На похороны пришло, на удивление, много народу: Машеньку, оказывается, многие знали и любили. Генерал Трофимов организовал похороны, фабрикант Яковлев оплатил поминки в ресторации…       Костя отказался ехать поступать в консерваторию, не желая оставлять отца одного в его горе, и устроился в ресторацию официантом… ***       Вернёмся в ресторацию и к её владельцу.       Тапёр в ресторации Затонска появился недавно, с месяц назад. Сергей Павлович (напомним: Розенблюм — владелец) давно мечтал приобрести инструмент, чтобы по вечерам (да и днём тоже) в зале звучала чарующая музыка, привлекая побольше народу. Чем мы хуже столицы?       Он уговорил Крымова продать рояль: зачем купцу инструмент, раз дочки не хотят учиться музыке. Только место много занимает да пыль собирает. Когда на работу пришёл устраиваться Константин Полежаев, Сергей Павлович аккуратно расспросил молодого человека и под каким-то предлогом навестил того дома. Так он познакомился с Севастьяном Карповичем, и вскоре мечта Сергея Павловича исполнилась: рояль (не абы какой, а Шрёдеревский!) занял почётное место в зале. С появлением музыки доходы ресторации заметно возросли, что не могло не радовать владельца. Розенблюм платил Полежаеву жалование и не претендовал на деньги, что давали посетители, заказывавшие музыку на свой вкус.       Севастьян Карпович знал постоянных посетителей в лицо и других по именам. И были среди них и любимые тапёром люди. Почему любимые? А вот поди объясни. Нравились эти люди ему — и всё. Полежаев к ним присматривался более внимательно, чем к другим, замечал их настроение, старался в их присутствии играть что-то хорошее — минорное или мажорное. И радовался, когда замечал, как разглаживались хмурые морщины на лбу, мрачные лица светлели, люди начинали улыбаться и уходили если не радостные, то успокоенные, умиротворённые даже. Севастьян Карпович видел в этом и толику своих заслуг.       Последним постоянным посетителем ресторации стал вновь прибывший из столицы сыщик — Штольман Яков Платонович. Серьёзный, непьющий — рюмка за столом перед едой не считается — воспитанный, ни перед кем не гнётся… Раза два-три в неделю он обедал здесь. Чаще один, реже с полицмейстером — Иваном Кузьмичом. Тапёру нравилось, что начальник сыскного не заискивал перед Артюховым, не лебезил, не подобострастничал — словом, не унижался, а вёл себя на равных.       Дела, что раскрывал Штольман, у всех были на слуху: Севастьян Карпович почитывал «Затонский Телеграфъ», и внимательно слушал, что говорили в ресторации о начальнике сыскного. Особенно укрепились симпатии тапёра к полицейскому после того, как Штольман спас Костю… ***       День тот был обычный, осенний, но солнечный, тёплый и даже радостный какой-то. Наверно, от солнца, синего неба и лёгкого ветерка. Полежаев шёл в ресторацию — «на службу», как он теперь про себя говорил, — подставляя лицо солнцу и щурясь. Вдруг пронзительно залились полицейские свистки, и мимо него пронёсся человек. А следом за ним промчались и полицейские, топоча сапогами. Он ещё подивился, что такое случилось. Когда подошёл к ресторации, она уже была оцеплена полицейскими и туда никого не пускали. Севастьян Карпович, как все любопытные — а таковых в Затонске всегда хватало с избытком, — стоял у оградки, крашенной в зелёный, любимый затонцами цвет, и наблюдал за работой полицейских. Особенно его интересовал новый начальник сыскного — Штольман.       Тот стоял посреди двора перед ресторацией и слушал доклады своих подчинённых.       Вот вывели из ресторации того, за кем бежали полицейские (одет он был как приказчик, на голове — ломаный картуз). Его обыскали, но ничего не нашли. Человек возмущался произволом и обещал пожаловаться прокурору на неправовые действия.             — Обыщите всю ресторацию, — велел Штольман стоявшему рядом околоточному, — как бы у него здесь сообщника не было.       Околоточный Ульяшин резво кинулся исполнять приказание, и не прошло и пяти минут, как полицейский вынес сундучок — у Севастьяна Карповича сердце пропустило удар: сундучок был знакомый! С точно таким Константин ходил на службу! — из которого было вынуто что-то завёрнутое в чистую тряпицу. Штольман развернул, глянул и сунул под нос человеку в картузе.       — Не моё это, — замотал головой тот, — не знаю я ничего.       — Ну, об этом, Мокрый, мы в управлении поговорим, — жёстко сказал Штольман. — Чьё это? — обратился он к владельцу ресторации, указывая на сундучок.       Тот, прищурившись, вгляделся.       — Официанта Константина Полежаева… Но…       — Пригласите его сюда. Севастьян Карпович онемел… У него потемнело в глазах, или это солнце померкло?.. «Костя, Костенька, сынок! Сейчас тебя выведут под руки, как преступника, ты будешь вырываться, как этот — в картузе, кричать, а вокруг люди будут думать, что ты виноват… а ты же не виноват! Я знаю… Я верю…» На какой-то страшный миг Полежаева накрыла такая тоска одиночества, такая щемящая боль в груди, что он невольно сделал шаг вперёд.       Полицейский, стоявший неподалёку, дёрнулся к тапёру:       — Куда прёшь? Нельзя!       Помощник Штольмана — молодой ещё человек, наверно, Костин ровесник, со смешными усиками — обернулся:       — Синельников, что там у тебя? Наведи порядок.       — Слушаюсь, вашбродь,  ответствовал полицейский и толкнул Полежаева в грудь.       Так сильно и больно, что Севастьян Карпович даже на полшага назад откачнулся и за грудь схватился. Да так и замер в немом отчаянии.       Костя вышел на двор, ведомый под руки двумя полицейскими, словно он мог и хотел сбежать. Сын был бледен, но спокоен. Севастьян Карпович качнулся вперёд, вглядываясь в любимое лицо: Костя держался с достоинством. «Машенька порадовалась бы…» — почему-то подумалось ему. Он перевёл глаза на Штольмана. «Не виноват Костя, не виноват! — кричала его душа. — Не мог он! Не мог… Поймите… отпустите…»       Штольман, прищурившись, быстро оглядел Костю.             — Ваш? — спросил он, указывая на сундучок.       — Мой, — кивнул Костя, прямо глядя сыщику в глаза.       — А это?.. — Штольман показал развёрнутую тряпку на ладони.       — Не знаю. Не моё это.       — В вашем сундучке лежало, — строго сказал помощник следователя.       — Не моё, — повторил Костя твёрдо. — Не знаю, откуда взялось…       — Не ваше и не знаете, — повторил Штольман.             — Господин Штольман, — подал голос Сергей Павлович и даже с крыльца сошёл, мельком глянув на Севастьяна Карповича, — Константин… очень хороший молодой человек. Он не такой, как… — владелец ресторации замешкался, подбирая слово, и кивнул на ломаный картуз: — Как этот. Я могу засвидетельствовать…       — Когда вас спросят, — оборвал Розенблюма помощник следователя. — Не мешайте!       — Посмотрите, люди добрые, — заверещал снова человек в ломаном картузе, — как полицейские произвол чинят! Ни в чём не повинных людей хватают, в клетку тащат…       — Будешь кричать, — одёрнул его околоточный, — и правда, в клетке заночуешь!       Человек замолчал. Штольман окинул взглядом Костю, снова заглянул в сундучок.       — Вещи уложены аккуратно, двумя стопочками, — сказал он задумчиво помощнику. — Видите, Антон Андреич?       — А правая лежит небрежно, словно её кинули впопыхах, — кивнул помощник. — Значит… подкинули?       — Наверняка, — согласился Штольман. — Евграшин, вы задержали Мокрого?       — Я, ваше высокобродь. Думал, убежит, пока доберусь до заднего двора. Ан, нет. Я даже затаиться успел…       — Успел, говоришь, — глянул на полицейского остро Штольман. — А ну, Антон Андреич, проверьте, сколько времени нужно, чтобы пробежать от входной двери до кухонной, — и протянул помощнику свои часы.       — Просто и с заходом в официантскую? — сообразил тот.       Штольман кивнул. Проверка не заняла много времени.             — Просто пробежать от двери до двери — меньше минуты, — сообщил помощник. — А если завернуть в официантскую — минута с четвертью.       — А сколько времени вам, Евграшин, потребовалось, чтобы и на задний двор добежать, и у двери затаиться?       — Никак не меньше минуты, — подумав, ответил полицейский.       — Ну, вот всё и определилось, Мокрый, — сказал Штольман ломаному картузу и повернулся к полицейским, державшим Костю за руки: — Отпустите. Он ни при чём…       Сергей Павлович перекрестился и посмотрел радостно на Полежаева. Севастьян Карпович с силой выдохнул. Казалось, он и не дышал всё то время, что стоял у оцепления. ***       С тех пор Штольман — дорогой для Полежаевых посетитель ресторации. Для него тапёр играет, хоть полицейский об этом и не догадывается, Костя старается обслужить именно его. ***       Так было и сегодня.       Штольман пришёл чуть раньше обеденного времени. И не один.       Второй был, как и Штольман, в обычной штатской одежде. Но — тапёр усмехнулся — военную выправку ни под какой одеждой не спрячешь. И взгляд, которым этот высокий человек окинул ресторацию, передавая пальто швейцару, сказал Севастьяну Карповичу о многом. Из Департамента человек, не иначе. Или из близких к полиции кругов. Но держит себя хорошо — просто и скромно, не привлекает к себе излишнего внимания — просто зашёл с приятелем в ресторацию… Но столик выбрал посредине зала — к такому незамеченным не подойдёшь — и недалеко от рояля, чтобы голоса заглушить.       Сев за стол, он достал письмо и передал Штольману.       Прямо за ними зашёл человек с бородкой и устроился за соседним столом. И он Севастьяну Карповичу не понравился. Сразу, с первого взгляда, хотя ничего отвратительного в человеке не было: просто сел за столик и просто стал смотреть в зал.       Севастьян Карпович присмотрелся повнимательнее и понял: человек с бородкой следил за Штольманом.       Поймав взгляд Кости, обслуживавшего посетителей, Полежаев указал глазами на стол, куда сел вошедший. Сын понял и подошёл. Хозяин ресторации требовал от официантов, чтобы посетитель обязательно что-нибудь заказал. Хоть чашку кофе. «Просто сидеть можно и в парке на скамейке, — говорил он наставительно, — а в ресторацию приходят, чтобы есть-пить, а уж потом разговоры говорить». Костя обратился к человеку с бородкой, и тот что-то ответил и сделал жест рукой: мол, принести что-нибудь… Костя отошёл, глянул на отца.       Когда Штольман, закончив читать и убрав письмо во внутренний карман сюртука, заговорил со своим собеседником вполголоса, человек с бородкой напрягся, выпрямился — а до этого сидел расслабленно, безучастно оглядывая ресторацию, — и даже чуть наклонился в сторону столика, за которым сидел начальник сыскного, прислушиваясь. Судя по тому, как говорил высокий человек, а Штольман слушал, разговор был не для чужих ушей. И тогда тапёр сделал то, что делал крайне редко: заиграл чуть более громко, чем обычно.       Человек с бородкой поморщился недовольно: за музыкой ничего не было слышно; откинулся на спинку стула и взял чашку, что принёс ему Костя. Так и просидел молча, оглядывая ресторацию и изредка останавливая взгляд на рояле или на столике Штольмана и его собеседника. Тапёр был уверен, что он ни слова не услышал из того, что говорил последний.       Человек с военной выправкой, закончив разговор, быстро покинул ресторацию, видно, торопясь. А Штольман задумчиво ушёл следом, так и не притронувшись к кофе. Вслед за ним оставил ресторацию и человек с бородкой, кинув напоследок недовольный взгляд на тапёра. А тапёр продолжал музицировать, не оглядываясь и не обращая внимания на посетителей. Он человек маленький, ему платят, чтобы он играл, развлекая публику, что он и делает. Остальное его не касается. И если он улыбается, то своим мыслям, отношения к публике не имеющим. Вот так.