Ты ближе ветра

      С конца девятого класса на оставшиеся два года у нее был четкий план действий и плотное расписание занятий. Мама говорила, что если Гермиона хочет высокие баллы, хочет поступить на лучший юрфак в стране, то она должна тщательно готовиться — еще более тщательно, чем обычно. Никаких спонтанных встреч с друзьями, никаких парней и уж тем более никаких свиданий. Ее такие ограничения не тяготили. Гермиона с детства умела быть одна: спокойно проводила вечера с книгами, перечитывала лекции по обществознанию, учила даты по истории и решала пробники. Изредка списывалась с Джинни, иногда они выбирались на кофе, не чаще раза в пару недель. План погрузиться в подготовку с головой выглядел надежным. И Гарри Поттер уж точно в него не входил.       За одиннадцать школьных лет она привыкла к их дружбе, воспринимая его присутствие на периферии своей жизни как нечто неотъемлемое, само собой разумеющееся. С момента, когда он, вихрастый, худой и нескладный, в круглых очках и с огромным портфелем, подошел к ней второго сентября 2005 года, Гарри всегда был рядом. Портфель был ярко-красным, совершенно выбивавшимся из общей массы синих, темных, почти одинаковых рюкзаков других мальчиков, и на нем была картинка с динозаврами — такими же, как на ее пенале. Гермиона посчитала это случайным совпадением, Гарри — поводом заговорить с кудрявой девочкой, которая все время тянет руку и каждый день носит с собой тетрадь для записи иностранных слов. Разумеется, красную.       Сначала он просто садился с ней рядом, когда она в одиночестве читала на перемене «Хроники Нарнии», радостно здороваясь и сообщая, что как раз совсем недавно смотрел в кино такой же фильм. С той же радостью он восхищался ее первым телефоном с Bluetooth и камерой в целых два мегапикселя и предлагал скинуть модный рингтон для сообщений. Гермиона за модой на рингтоны не следила, но он уже в свои тогда десять лет был так настойчиво добр, что отказать Гарри она не могла. Он каждый раз широко улыбался, когда слышал, что СМС от него теперь сопровождались громким «На твой телефон пришло новое сообщение», потому что именно он передал этот рингтон Гермионе по ИК-порту, когда они, затаив дыхание, ждали долгие сорок две секунды, пока полоска загрузки доползет до конца.       Падма с Парвати смеялись над ним, всегда машущим с криком «привет» через весь этаж их рекреации, и сходились во мнении, что в этих своих огромных очках, вечно с выбившимся вихром и с розовыми щеками Гарри сам похож на Crazy Frog, особенно когда будто чуть подпрыгивал, спотыкаясь о собственный рюкзак, чтобы подойти к Гермионе и показать очередную наклейку из «Малабара» или новую анимированную заставку на экране. Он и ей предлагал поставить что-то с переливающимися зайчиками или блестящими котятами, которых так любили другие девочки, но она отнекивалась — боялась, что все эти яркие анимации не только будут отвлекать от учебы, но и быстро посадят аккумулятор ее «Нокии». Он смеялся и говорил, что специально найдет и скачает заставку для умных, и однажды действительно выполнил угрозу, скинув Гермионе изображение совы в очках на стопке книг. Сидя напротив, Гарри болтал ногой под партой, расчерчивая носом ботинка школьный линолеум, и ждал ее реакцию. С тех пор у нее сменилось несколько телефонов, но заставка с совой перебиралась из одного в другой, неизменно сопровождая Гермиону и став чем-то вроде талисмана. Никакие анимированные картинки, абстракции, спокойные пейзажи или даже календари не приходились ей по сердцу.       В четвертом классе он искренне не понял, что такого было в том, чтобы подарить Гермионе валентинку, ведь они с ней были такими же друзьями, как и она с Парвати, с которой они обменивались этими бумажными сердечками каждое четырнадцатое февраля, сколько он себя помнил. Девочки лишь округлили глаза и сказали, что он ничего не понимает. Гарри молча пожал плечами и со следующего года уже перестал дарить ей валентинки, но продолжил негласный обмен в столовой ее булочек с курагой на свои с корицей, потому что запомнил, что Гермиона не любит сухофрукты. Она даже изюм из шоколада выковыривала и с дотошностью отличницы проверяла его чуть ли не под микроскопом, чтобы убедиться, что там остались только орехи.       А в шестом классе он подрался с Малфоем из параллели прямо в столовой, при всех. Гермиона тогда чуть не испепелила его взглядом: не из-за драки как таковой, а потому что Гарри опять сделал все по-своему, по-детски прямолинейно, с кулаками вместо аргументов. Малфой громко обозвал ее зубрилой, и прежде чем она успела открыть рот, Гарри уже налетел на него с подносом в руке. Они сбили два стола, привлекли завуча и почти заработали выговор. Он стоял с выпяченной разбитой губой и поднятой вихрастой головой, виновато отворачиваясь, пока ее трясло от стыда и злости. Выставил ее посмешищем, тоже мне, герой, можно подумать, сама она за себя постоять не могла. Можно подумать, она просила о помощи. Гарри не знал, что тогда, в тринадцать лет, она была безнадежно влюблена в Драко Малфоя.       Гермиона не могла точно вспомнить, когда начала бегать на первый этаж школы к расписанию, чтобы точно знать, какой у их класса следующий урок, но однозначно могла сказать, что любовь вписывалась в ее личный школьный план. Ведь, если подумать, любая девочка подросткового возраста должна быть влюблена в какого-нибудь симпатичного мальчика, а Гермиона желала быть отличницей не только в табеле, но и в жизни. Драко Малфой, несмотря на свои двойки за сочинения, длинный язык и минусы по поведению, на фоне остальных парней подходил ее плану идеальнее всего. Высокий, отбеленный до фарфора, светлый до прозрачности, как черно-белый негатив. Волосы будто срезанная льдинка. Вены на предплечьях тонкие, синие, словно нарисованные карандашом. Он знал, как выглядит, и пользовался этим. Говорил громко, швырял рюкзак с демонстративной усталостью, пересыпал речь английскими словами, хоть и писал диктанты с ошибками. Гермиона хотела выделяться из восхищенной им толпы, но не так, как это бывало на уроках в первом классе, когда она тянула руку с ответом к самому потолку, аж подпрыгивая на стуле, а потому упорно выпрямляла волосы, уничтожая раздражающие кудри, и столь же упорно следила за его онлайном «ВКонтакте». Она знала расписание его тренировок по футболу так же хорошо, как даты по истории. Эта любовь была целой дисциплиной и продлилась два года.       Сейчас, в восемнадцать лет, она не могла вспомнить, почему в то время они почти не общались с Гарри. Погрузившись в свою блондинистую одержимость, Гермиона словно не заметила, что в один момент он просто деликатно отстранился от своего присутствия в ее жизни. Как будто уступил место, не хотел мешать. И если с одной стороны отсутствие его сообщений среди ее входящих чатов в аське было на руку, освобождало время для погружения в свою любовь, то с другой она не понимала, почему больше не слышит громких приветствий знакомым голосом через весь этаж. Краем глаза она заметила, что в один момент Гарри Поттер изменился, стал спокойнее, начал общаться с компанией девочек на пару лет младше, но лишь пожала плечами и вернула этот край глаза назад, в сторону расписания 8Б.       После первого полугодия в восьмом классе, сразу после зимних каникул родители перевели Малфоя в новую школу, ближе к их дому. Гермиона успокаивала себя мыслью, что он по-прежнему оставался в ее «ВКонтакте» — однажды великодушно добавив в друзья всю параллель, Малфой просто не стал никого удалять из их старой школы, — и всю оставшуюся зиму грела себя надеждой, что ее любовь жива. Где-то в марте, в самом начале весны, сидя у старого монитора и глядя на «онлайн» возле его имени, Гермиона постукивала по столу последней из валентинок Парвати — и вдруг поняла, что больше ничего не чувствует. Его придуманный ею образ в голове блек и выветривался, как мел на школьной доске. Оказалось, что прощаться легче всего с теми, кто с самого начала существовал только в твоих фантазиях.       Гарри появился так же внезапно, как и исчез, словно пробрался на первый ряд с последнего, когда увидел свободное место — он просто подошел к ее второй парте у окна и предложил донести до дома очередную стопку библиотечных книг. На улице стоял мягкий зной, какой бывает только в мае, учебный год подходил к концу, впереди были годовые экзамены, а Гермиона действительно вряд ли бы донесла их самостоятельно. Увидев на ее лице замешательство, прочитав на нем планы на усиленную подготовку к экзаменам, Парвати перехватила инициативу в свои руки. Большая удача, что всю весну они ходили домой вместе.       — Да, Поттер, будет здорово, если ты нас проводишь, — ответила она за себя и за Гермиону. — Мы как раз хотели завернуть в ларек на остановке и взять по мороженому.       Парвати не врала, последние недели две они часто увеличивали дорогу из школы домой от десяти минут до целого часа, нагуливая круги вокруг соседних дворов и наслаждаясь майской погодой за вафельными стаканчиками. Гермиона особенно любила с вареной сгущенкой и глазированный шоколадом. У раздевалки она натянула на плечи тонкую кожаную куртку поверх форменной рубашки и передала пакет с книгами Гарри, стараясь избегать его взгляда.       Они втроем шли через школьный сад, чтобы выйти напрямик к остановке. Разросшаяся трава была усеяна многочисленными солнцами одуванчиков, а тенистый воздух был наполнен запахом цветущих яблонь — гордостью их завхоза Филча. Щебетали птицы, Гарри в тон им весело что-то рассказывал о том, как в параллельном классе кто-то сбежал из кабинета биологии на первом этаже прямо через окно. Парвати смеялась, а Гермиона слушала вполуха, больше наблюдая и мысленно отмечая, как он изменился за это время.       Пока она была погружена в свой график влюбленности, Гарри успел вытянуться и теперь смотрел на нее сверху вниз, больше не напоминая того мальчишку, который спотыкался о свой огромный красный портфель. Форменная рубашка сменила фасон, не застегивалась на пару верхних пуговиц и нарочно не была заправлена в джинсы, а рукава он закатывал до локтя — все по заветам тамблера, как заметила Парвати ему в лицо. Даже это лицо было другим, скрытым за очками в новой тонкой оправе и фотохромными линзами. Он рассказывал, что собирается принять участие в каком-то чемпионате, вроде школьного «Что? Где? Когда?», но Гермионе это казалось не столько важным, сколько неожиданным. Как будто с ним что-то произошло, пока она была занята своим расписанием. Раньше он таким не интересовался.       Когда они дошли до ларька, там уже образовалась очередь из пары человек. Парвати достала блестящий на солнце розовый кошелек и стала выглядывать на витрине свое любимое арбузное эскимо на палочке. Пока продавец отсчитывал ей сдачу, Гарри внезапно оказался к Гермионе слишком близко и, подняв свободную руку, поправил съехавшую с ее плеча лямку школьной сумки. Тепло его ладони скользнуло по ключице и исчезло. Пустяк, просто помог. Она бы и сама поправила, если бы заметила.       — Посоветуй, что взять? Какое ты берешь обычно?       Он смотрел на Гермиону спокойно, будто ничего не случилось, а она опешила и не сразу сообразила, что он ждет ответ.       — Я люблю вон тот стаканчик за девятнадцать пятьдесят, там внутри вареная сгущенка.       Гарри взял два.       Гермиона была настроена скептически и слабо верила, что после ее испарившейся влюбленности они смогут общаться как раньше, да и им было уже не по десять лет. Только девятый класс и постоянные напоминания об общем государственном экзамене ощущались куда легче, чем предыдущие два года, когда в ее жизни снова появился человек, помогавший носить учебники и молча скидывающий музыку ее любимого жанра. Новый Гарри был не таким громким, как в начальной школе, и куда более тактильным, но со временем и она привыкла обнимать его при встрече. Гермиона рядом с ним чувствовала себя как дома, как со старшим братом — несмотря на то что это она была старше почти на год, — который принимал и понимал ее недостатки и перед которым не надо было притворяться, ужимать себя до стандартов, как это было, когда она изо всех сил хотела понравиться Малфою.       Она хорошо помнила один выходной в девятом классе, на ноябрьских праздниках, хотя поняла, что у него было особое значение, лишь сейчас. Уизли тогда собирались играть в «Уно» и пригласили в гости и их. Шумной компанией они устроились прямо на полу в комнате близнецов, где всегда было громко и пахло корицей, раскинув карты и коробки с пиццей на толстом бежевом ковре. Гарри тогда сел рядом с ней, почти вплотную. Его рука случайно — или не случайно? — коснулась ее руки, когда он в один момент потянулся за новой картой. Гермиона, увлеченная игрой, не придала этому значения: она легко и расслабленно смеялась, ругалась на Рона, потому что он жульничал, спорила с Джинни. Все вокруг казалось естественным, но когда она пошла на кухню за колой, Гарри ненавязчиво поднялся следом.       Открыв холодильник, Гермиона нащупала двухлитровую бутылку колы и, развернувшись, столкнулась с ним взглядом. Гарри замер в проеме двери, почти не шелохнувшись, и смотрел на нее не так, как обычно, внимательно и немного напряженно. Зеленые глаза за чуть потемневшими от света в комнате фотохромными линзами будто пытались что-то рассмотреть в ней: что-то давно знакомое или, наоборот, новое.       — Давно хотел тебе сказать, — начал он и на секунду опустил взгляд, спрятав одну руку в карман джинсов, а другой взлохматив на затылке свой непослушный вихор. — Зря ты выпрямляла волосы, Герм. Твои кудри идут тебе куда больше.       Гермиона кивнула, не сразу поняв, что это был комплимент, и открутила крышку бутылки. Зашипев, газ нарушил неловкое молчание.       — Спасибо. Я не думала об этом, просто устала тратить время впустую и портить волосы.       — Наверное, тебе часто об этом говорят парни?       Она пожала плечами. К чему Гарри завел об этом речь? За годы школьной дружбы куда больше ее внешности его интересовало меню в столовой, а контрольная по математике явно превалировала по значимости наличие или отсутствие кудрей на голове Гермионы Грейнджер. Парни? Она не помнила, чтобы они когда-либо обсуждали личную жизнь друг друга, у них было достаточно тем для разговора и без этого.       — Гарри, я не вела статистику.       — Сколько у тебя было парней?       Сделав большой глоток, Гермиона возвела глаза к потолку и по привычке давать ему честные ответы принялась считать. У нее не было отношений в том смысле, который в них вкладывали Джинни, Парвати и другие девочки, и Гарри наверняка не интересовал факт их наличия или отсутствия — он ведь знал ее слишком хорошо и совершенно точно был в курсе, что никто бы не осмелился задать ей дурацкий вопрос про девственность на сайте с анонимными вопросами. Она была уверена, Гарри однозначно должен был об этом знать, потому она просто мысленно перебрала своих немногочисленных потенциальных кавалеров. Эта задача была несложной, ведь тех, кто однажды приглашал ее гулять, пару раз писал в интернете и хотел познакомиться, дарил шоколадку за помощь с домашним заданием по биологии, можно было пересчитать по пальцам одной руки.       — Пятеро, — наконец буднично отозвалась Гермиона. — Может, шестеро. Сложно сказать точно.       Он хотел что-то ответить, но в коридоре хлопнула дверь, послышались голоса Джинни и Фреда. Гермиона машинально взяла бутылку, налила колу в чистый пластиковый стакан и протянула Гарри.       — Вот, держи. Пойдем, а то Рон опять начнет спорить с правилами.       Разумеется, она читала о гормональных всплесках, читала и о влюбленности, читала классические любовные романы для общего развития кругозора, но сколько ни пыталась, ни анализировала, в себе отследить эти недостатки пубертатного периода не могла. Да, она была влюблена в Малфоя, только эта была влюбленность по учебнику — из любопытства понять, какими на практике должны были быть те чувства, которым пели дифирамбы подруги. Если любовь ощущалась так, как тот односторонний опыт с Малфоем, то чего ради о ней столько писали сестры Бронте? Ведь Гермиона не могла сказать, что страдала и не могла спать ночами. Во всяком случае, ее волосы от выпрямителя страдали куда больше.       Гермиона давно пришла к выводу, что ее эмоциональная система устроена как-то иначе, чем у большинства знакомых. Там, где у Джинни «сердце уходило в пятки», у нее включался аналитический отдел мозга, требующий определить причину учащенного пульса и уровень гормонов. Потому ожидание хоть какого-то дурацкого картонного сердечка на четырнадцатое февраля в девятом классе было для нее в новинку. Сгодилось бы даже та неуместная валентинка «лучшей подружке» от Гарри в начальной школе.       Она не поняла, в какой момент он обзавелся популярностью и когда успел заслужить статус Избранного у младших классов. Девчачьи восторженные стайки несли караул у расписания ничуть не менее ответственно, чем Гермиона в их возрасте, и в том году основательно решили захватить школьную почту для всех влюбленных. Гарри появился к концу большой перемены, когда она сидела на третьем этаже у их классного кабинета и перечитывала параграф по геометрии из учебника Атанасяна, и выглядел непривычно самодовольным. На куске розового картона в его пальцах старательно было выведено «Гарри Потеру» блестящей гелевой ручкой.       — Представляешь, Ромильда Вэйн решила вручить ее лично, — сообщил он с видом, будто перед ним как минимум был свиток с пророчеством, а не дешевая валентинка с осыпающимися блестками. — Говорит, я теперь… ну… довольно популярен.       Гермиона подняла голову, окинула подарок беглым взглядом и сдержанно усмехнулась.       — У тебя в фамилии одна буква пропущена. Странно, что она до сих пор не запомнила.       Гарри моментально стушевался и убрал конверт в рюкзак, а блестки, осыпавшись, разлетелись по ее учебнику. Гермиона аккуратно смахнула их, подумав, что, возможно, именно так и выглядит настоящая драма для девочек, но у нее почему-то не было ни учащенного сердцебиения, ни желания запоминать этот момент, лишь раздражение от блесток, попавших в библиотечный переплет.       После девятого, когда часть параллели разошлась по колледжам, их разделили на профильные классы: Гермиона, верная своей цели поступить на юридический, пошла в гуманитарный, Гарри — в физмат. Они продолжали общаться на переменах, за стенами школы и в социальных сетях, но отсутствие его немой поддержки на уроках, когда взгляд с последней парты шевелил кудри на затылке словно по волшебству, ощущалось остро. Ему она об этом, само собой не говорила, больше отшучивалась и закрывалась сарказмом, ведь это было всего лишь глупой реакцией организма на отсутствие близкого человека — близкого друга, в конце концов.       Городской этап по физике затянули в том году на неприличный долгий срок, перенеся его практически на начало декабря, и место проведения, как назло, выбрали на другом конце города. Гарри сам вызвался ее встретить и проводить домой, как будто Гермиона не могла добраться самостоятельно и запросто путала номера автобусов. Однако она согласилась — кто знает, когда еще они смогут вот так встретиться в городе в воскресенье? Подготовка к ЕГЭ усиливалась с каждым днем, пожирая свободное время подобно монстру, Безликому из «Унесенных призраками». Ей не очень нравился Миядзаки, но Гарри его обожал.       Он ждал ее у входа в школу. В чужой глазу обстановке, хоть этот спальный район едва отличался от их родного, он показался Гермионе единственным знакомым, близким предметом — черное наглухо застегнутое пальто, темно-серый шарф, чуть укороченные, по-прежнему взъерошенные волосы, в которых спряталась парочка снежинок, и дружеский взгляд за линзами очков. Гарри потянулся обняться, но сам же остановил себя бумажными стаканчиками с чем-то горячим, которыми были заняты обе руки. Усмехнувшись, Гермиона сама его обняла и, натянув перчатки, забрала стаканчик из левой руки. Кофе оказался без сахара и с ореховым сиропом. После того раза в «Старбаксе», когда она выдала тираду про гликемический индекс, Гарри запомнил.       — Как прошло?       Гермиона сделала глоток, обожглась и тут же спрятала рот в шарф.       — Третий блок был ужасен. Ну зачем, когда в условии фигурирует «идеальный маятник», придумывать задачу так, что без сопромата не разобраться?       Гарри фыркнул.       — Классика олимпиад. Главное не решить, а сломать голову.       — Поэтому ты отказываешься от участия в них? — уточнила она, чуть скосив на него взгляд.       — Просто заранее знаю, что не так хорош, как ты, — он сделал два шага вниз по лестнице от школьного крыльца и указал подбородком куда-то в противоположную от автобусной остановки сторону. — Прогуляемся? Здесь недалеко есть железнодорожная станция. Там очень красиво, ты должна оценить.       Ранний снег скрипел под ногами, в редких просветах между облаками проглядывало солнце, и все вокруг казалось чуть светлее, чем должно быть в конце ноября. Гарри шел чуть впереди, время от времени оборачиваясь, будто проверял, не передумала ли она. Они свернули с главной улицы, где ветер гнал редкие снежинки между панельными домами, и углубились в кварталы с узкими дворами. На тропинке, утоптанной до ледяной корки, Гарри, не замедлив шага, протянул руку так же невозмутимо, как в детстве, когда помогал ей перебраться через лужу. Гермиона машинально вложила свою ладонь в его, и так они прошли еще пару кварталов, пока тротуар снова не стал сухим. Он отпустил ее руку без слов, и она не задумалась, зачем он это сделал, продолжив подробно вслух рассуждать о заданиях написанной олимпиады, а он терпеливо не перебивал, давно выпив свой черный кофе.       — Конечно, на результаты я куда больше полагаюсь по истории, чем по физике. Если хотя бы на областном все пройдет нормально, — заключила она, — то на всероссийском этапе мне нужно призовое место. Тогда можно будет поступить в Москву независимо от результатов ЕГЭ.       Гарри чуть замедлил шаг.       — В Москву?       Она подумала, что выразилась вполне ясно, чтобы переспрашивать. Голос его показался резко притихшим.       — Разумеется. Там лучший юридический в стране, наш с ним даже сравнивать нельзя.       — Ясно.       Гарри не стал ничего больше добавлять, ускорил шаг и, проходя мимо старой кирпичной подстанции, пнул носком ботинка попавший под подошву осколок льда. Тот скользнул к обочине, холодно звякнув о чугунную решетку ливневки. Остаток пути они прошли почти в молчании, только иногда он бросал короткие реплики «там тупик» или «поворачивай здесь». Гермиона продолжала покорно идти следом, думая о своем расписании на следующую неделю, и не обратила внимание, что он больше не смотрит ей в глаза.       Она предполагала, что они встретятся на зимних каникулах, но на поздравление с наступающим Новым годом «ВКонтакте» он прислал фотографию, где улыбался вместе с Сириусом: «Привет тебе из Казани!». Оказалось, они с крестным уехали на все праздники вдвоем. Гарри почти не писал, от силы прислал пару коротких сообщений и селфи за неделю, и то без привычных комментариев или шуток. Гермиона подумала, что у него просто насыщенная поездка, и не стала попусту лишний раз отвлекать, целиком погрузившись в программу литературы на следующий год. В феврале он как-то вскользь упомянул, что на выходных виделся с Роном и Джинни, и она поймала себя на разочаровании, хотя и тут решила, что глупо обижаться: ведь он никому ничего не должен.       Конец десятого класса для нее потонул в учебе, и подниматься на поверхность из потока книг Гермиона позволяла себе лишь для сна и еды, не замечая ни цветущих яблонь под окнами ее дома, ни Гарри, гораздо больше полюбившего общаться со своими одноклассниками, чем со старой подругой. Перед сдачей годовых профильных школьных экзаменов и на летней практике она сама не заметила, как сблизилась с Джинни, которая водила для нее персональные экскурсии по модным городским кофейням и, как оказалось, тоже любила пешие прогулки. Летом, пока время позволяло заниматься только с репетиторами и читать только необходимую для сочинений литературу, они часто проводили время вместе. Джинни вытаскивала ее на свежий воздух, аргументируя, что это последнее свободное лето, и с этим фактом Гермиона спорить уже не могла.       На последнее первое сентября, когда их класс официально получил статус 11А, она решила соответствовать торжественной обстановке: выпрямила непослушные волосы, надела туфли на каблуках, выбрала в цветочном для Макгонагалл белые кустовые хризантемы вместо дежурных минималистичных красных роз. Отражение в зеркале показалось старше, чем Гермиона привыкла себя видеть, но ей это неожиданно даже понравилось.       Во внутреннем дворе школы, заполненном старшеклассниками, учителями и стайками малышей, переговаривающихся вполголоса, Гермиона привычно отыскала своих и заняла место рядом с Джинни. Ноги от каблуков с непривычки ныли. Ряды школьников оживились, когда к микрофону вышел директор, за которым стояло двое ведущих. Вторым, в строгом костюме, с аккуратно повязанным галстуком и взъерошенной челкой, оказался Гарри. Она не знала, что он будет вести линейку, и неожиданность кольнула, как от встречи с кем-то, кого давно не видел. Он стоял уверенно, говорил четко и чуть серьезнее обычного, и от этого казался почти незнакомым, словно за лето успел немного вырасти, но не в сантиметрах, а в чем-то пока ей неизвестном. Гермиона слушала его голос, не вникая в слова, пока он, делая паузу перевести дыхание, не повел взглядом по толпе. На короткое мгновение их глаза встретились, и Гарри, спохватившись, чуть приподнял брови, а потом вернул взгляд к листку в руках. Укол в груди был таким же легким и незаметным, как этот жест, и Гермиона тут же спрятала его за привычным равнодушием. Она сжала стебли хризантем, чувствуя, как под пальцами хрустит цветочная обертка, и развернулась к Джинни, делая вид, что ее внимание с самого начала было приковано только к подруге.       Дома она с большим облегчением избавилась от каблуков и пакета с выданными учебниками, выставив книги на выделенную полку. Первое сентября в этом году неудачно выпало на вторник, а потому до выходных предстояло пережить три учебных дня. Гермиона только успела заварить себе чай, как на экране уведомлений телефона, поверх совиных глаз на заставке, появилось новое сообщение от Гарри. «Погуляем в субботу?» Она была не против, потому ответила сразу. Сентябрь еще не успел обернуться осенью и темными вечерами, домашнего задания в первую неделю вряд ли будет много, а курсы по обществознанию у нее были только с утра в воскресенье.       — Как твое лето? — спросил Гарри, когда они шли по знакомой аллее от школьного сада.       Он улыбался так, будто был рад видеть ее не меньше, чем в детстве. Субботний день выдался на удивление солнечным и теплым, почти летним, хотя к вечеру обещали похолодание. От школьного сада, где они договорились встретиться, пахло опавшими гнилыми яблоками — сколько Гермиона себя помнила, этот запах неизменно сопровождал начало учебного года.       — Ничего особенного, — ответила она, поправляя лямку сумки. — Читала, готовилась, ходила на курсы. Мы стали много гулять с Джинни, она веселая и умеет вытянуть на улицу, когда я думаю, что лучше сидеть с конспектами.       — Да, — усмехнулся Гарри, пнув носком кроссовка каштан с дорожки. — Вы теперь прямо неразлучные. Я заметил на линейке.       Гермиона только кивнула, привычно решив, что он просто констатирует факт их дружбы. Гарри же всегда был наблюдательным, иногда даже слишком: именно он первым подметил, что она терпеть не может изюм в шоколадках, и потом почему-то считал своим долгом напоминать ей об этом всякий раз, когда в буфете появлялся фиолетовый «Alpen Gold». Его улыбка изменилась, стала натянутой, но Гермиона отмахнулась от этого впечатления. Скорее всего, ей показалось: человеческая мимика и так слишком непостоянна, чтобы строить по ней какие-то выводы. Куда важнее было вспомнить, что завтра на курсах у нее будет первый пробный тест, и вечером стоило повторить темы по праву. На всякий случай.       Девятнадцатого сентября, которое тоже выпало на субботу, ей исполнилось восемнадцать лет — первой среди выпускников. Гермиона восприняла это скорее как дополнительную галочку в своем внутреннем списке: теперь она считалась взрослой по закону, и этот статус значил для нее больше, чем сам праздник. Она планировала провести тихий вечер с Джинни, зайдя в кафе в центре города, но подруга в последний момент изменила эти планы, устроив у себя дома сюрпризом встречу с немногочисленными друзьями Грейнджер. Джинни даже сама испекла торт и украсила гостиную Уизли золотыми шарами, которые близнецы надували все утро. В подарочном пакете от Рона оказалась «Монополия» для их общей коллекции настольных игр. Парвати, давно сказав, что не знает, чем ее порадовать, по-взрослому принесла деньги в вычурной открытке с блестками, оставившими след на скатерти. Почему-то все решили дарить цветы. Гермиона поблагодарила вежливо и сдержанно, не позволяя себе той бурной радости, с которой реагировали остальные.       Гарри появился чуть позже, когда они уже расселись за столом и Рон открыл бутылку шампанского, которую Гермиона купила на правах взрослой и из-за которой настояла на отсутствии любого другого алкоголя. Держа в руках небольшой сверток, Гарри неловко перехватывал его с одной руки на другую. Из колонки в гостиной тихо звучала «Пьяное солнце» Алексеевa — она только вышла неделей ранее и уже стала глубоко узнаваемым саундтреком этой осени.       — Герм, я долго думал, что тебе подарить, если честно, — сказал Гарри, протягивая ей подарок и букет из семи белых роз, — и понял, что тебе нужно то, что ты сама себе точно не купишь.       Сдержанно обняв его в знак благодарности, Гермиона передала цветы Джинни, предложившей пока поставить их в вазу на кухне. Этот букет был уже третьим на сегодня, несмотря на немногочисленных гостей. Подарком Гарри оказался простой минималистичный блокнот в жесткой обложке, и у нее как раз кстати подходил к концу очередной ежедневник. На первой плотной странице его неровным почерком было написано: «Для планов, которые изменят мир». «И для тех, что изменят только тебя», — добавлено ниже, чуть меньше и будто чуть погодя.       Уголки ее губ невольно дернулись вверх в улыбке. Действительно, Гарри не мог упустить возможность пошутить про ее вечные списки.       — Это самый лучший подарок за сегодня, — пробормотала она, разглаживая надпись пальцами, пока он снимал кроссовки. — Джин, принеси ручку!       Разувшись, он с широкой улыбкой поднялся и подошел ближе. Прямо в коридоре, не доходя до гостиной, Гермиона на весу вывела под его почерком своими тонкими аккуратными буквами напоминание, весь день крутившиеся в голове. «27.03.2016 — день открытых дверей юрфака МГУ, главное здание, не забыть».       — Видишь, сразу использую по назначению, — заметила она, захлопывая блокнот. — Конечно, я уже была у них в этом году, но лишним не будет съездить еще раз. Все боялась, что дату за сегодня забуду, а ежедневник заканчивается.       Гарри посмотрел на надпись молча, и в его взгляде мелькнуло то самое знакомое напряжение, которое было для нее странным белым пятном и которое она предпочитала не разбирать. Гермиона привычно решила, что он просто задумался. Она убрала подарок в сумку и жестом пригласила его к столу.       После сентября время, взяв нужный разгон, устремилось вперед так быстро, что останавливаться и отклоняться от собственного курса на учебу стало страшно. Дни сменялись так же, как картинки в калейдоскопе, подаренном Гермионой на одиннадцатый день рождения Гарри. На удивление успешно и безболезненно прошло декабрьское сочинение, и темы были намного проще, чем она разбирала с репетитором. Она выбрала писать про любовь, потому что на любовную тематику можно было подобрать много примеров даже из одной «Войны и мира».       В последние дни перед Новым годом в актовом зале провели школьную дискотеку для старших классов, и Гермиона до самого последнего момента отказывалась идти, по мнению Джинни просто прикрываясь репетитором по истории. Занятие отменилось в последний момент, за пару часов до танцев старшеклассников, и она уже хотела было провести вечер за чтением «Книжного вора», который не просто подходил для аргументации письменной части по русскому, а искренне ей нравился. План предсказуемо нарушил Гарри своим «я буду в рубке один, можно попутно разобрать домашнее по физике, поможешь?)» в сообщениях. В первую минуту Гермиона хотела ответить отказом, но колебалась, увидев компромисс: радиорубка актового зала находилась чуть выше шумного помещения, а значит, была возможность быстро разобрать его задачи, а после почитать прям там, дождавшись Джинни.       Когда она поднялась наверх, дверь рубки оказалась приоткрытой. Из зала внизу бил дискотечный свет и отражался в стекле, сквозь которое доносились басы и визгливый девчачий смех. Внутри комнаты было тише, только глухая вибрация пола напоминала о том, что дискотека идет полным ходом. Гарри сидел за пультом диджея, и его отросшие с первого сентября волосы пребывали не в меньшем беспорядке, чем раскиданные по столу тетради и памятки по физике. Заметив Гермиону, он нелепо, почти как в детстве, подскочил и как-то неуклюже поправил закатанные рукава красной клетчатой рубашки.       — О, ты все-таки пришла, — бросил он с кривой улыбой вместо приветствия.       Брови ее невольно приподнялись вверх в недоумении.       — Думала, что мой ответ был вполне однозначным.       — Я до последнего считал, что ты все же выберешь провести время с книгой, а не со мной.       Гермиона пожала плечами и опустила сумку на пустующий третий стул между ними.       — Я и книгу взяла, — спокойно заметила она, чуть отодвигая его хаос в сторону, чтобы расчистить место. — Если быстро разберем твои задачи, почитаю здесь, пока жду Джинни.       Гарри коротко усмехнулся, но больше ничего не сказал. Он придвинул к ней свою тетрадь, и стол сразу оказался слишком узким: их локти то и дело задевали друг друга, но Гермиона решила не придавать этому неудобству значения. Они молча разбирали его задачи одну за другой, пока из зала доносился гул басов, а пол под ногами едва ощутимо дрожал. Там, внизу, шла своим чередом совсем иная, более шумная и беспокойная жизнь. Гермиона цепко выхватывала взглядом ошибки в его записях, подчеркивая гелевой ручкой нужные места.       В какой-то момент музыка в актовом зале сменилась на более медленную, и люди внизу словно угомонились. В рубке же стало особенно тихо, был слышен только скрип ручки Гермионы да редкие вздохи Гарри. Он неудобно придвинулся ближе, чтобы заглянуть в ее записи, и ей показалось, что воздуха в комнате стало меньше. Опустив глаза к формулам, она перечеркнула очередную строчку и сделала вид, что не замечает паузы. Сердце билось быстрее, чем того требовал задачник. Что за ерунда, такого явно не было в условии.       — Вот тут ошибка.       Голос Гермионы звучал удивительно спокойно.       — Ты права, — пробормотал Гарри, наклонившись ближе, чем требовалось. — Ты всегда видишь их там, где я совсем не замечаю.       — Бывает, Гарри. Ты просто плохо составил «дано».       А правильно составленное «дано» — это половина успеха в любой физической задаче, без исключений. Она любила точные науки за такие бескомпромиссные условия, под которые подогнать собственную жизнь было сравнительно проще, чем сравнивать себя с литературными героями. В уравнении «Гарри плюс Гермиона равно дружба» новые переменные не предполагались.       Не дав ему ответить, она чуть резковато отодвинулась и достала из сумки «Книжного вора». Избегать пристального, неестественного взгляда зеленых глаз за страницами Зусака было удобно.       По дороге домой Гермиона ответственно пыталась сопереживать эмоциональной драме Джинни: активно уделявший ей последние две недели внимание Блейз Забини неожиданно пригласил на медленный танец Луну Лавгуд из десятого, как теперь вообще понимать этих мужчин. В школьном саду, падая белыми хлопьями с черного неба, оседал снег. Внешне спокойная и как всегда по-дружески участливая, Гермиона внутренне чувствовала резкий диссонанс, привычно пытаясь разложить в голове все по полочкам, подобрать рациональное объяснение собственному участившемуся сердечному ритму. Формула упорно не сходилась. Организм настойчиво выдавал реакцию, которая не могла и не должна была проявляться в присутствии Гарри. Они ведь знакомы тысячу лет, дружат с детства — что изменилось теперь? С какой стати привычное равновесие нарушалось там, где, казалось, все было предельно устойчиво и предсказуемо?       Пожалуй, все объяснялось куда проще, и у этой задачи был один ответ. Она мало спала, декабрь прошел в мандраже, казавшемся бесконечным, и много пила простого черного кофе, чтобы сохранять силы и ясность ума. Усталость от подготовки к экзаменам, сочинение, недосып, переизбыток кофе — формула, из-за которой сердце скачет без повода. Гермиона не любила биологию, потому что подобные реакции организма логике не поддавались, но сейчас зацепилась за эту мысль, как утопающий за спасательный круг. Иногда ей действительно надо было меньше думать и меньше брать в руки сентиментальные романы мамы, в формулу любви которых определенно не подходил Гарри. Вызывать сбой собственной и успешно работающей все школьные годы системы этой перегрузкой точно не стоило.       Зима промелькнула в рутине пробников, тестов по профориентации и исписанных страниц пособий для подготовки к ЕГЭ, как мелькает выцветший фон за окном электрички, мимо которого проносились целые недели. В гонке со временем Гермиона читала меньше, чем хотела, спала меньше, чем нужно, и оставалась верна своему расписанию, видя в нем источник равновесия. Девочки на переменах все чаще обсуждали, какие успокоительные помогают лучше, а не какого цвета у них будут выпускные платья. Выпускной в сознании одиннадцатого класса негласно стоял за чертой экзаменов и казался чем-то настолько далеким, что в его реальность верилось с трудом.       Выйдя на улицу из главного здания МГУ после дня открытых дверей в конце марта, она глубоко вздохнула и почувствовала себя очнувшейся от долгого сна. Снег на газоне Воробьевых гор еще лежал тяжелыми серыми тучами, но наполненный рассеянным солнцем воздух пах уже совсем по-весеннему. Москва жила своей шумной, чужой и немного пугающей жизнью, и в этом шуме она вдруг уловила странную свободу.       На неделе стартовал досрочный экзаменационный этап, и Гермиона должна была разобрать варианты по истории с репетитором уже сегодня вечером, сразу после поезда из Москвы, только сейчас она хотела остановиться. Впервые за долгие годы учебы она не знала, какой будет следующая весна и чем она будет заниматься. Само собой, хотелось учиться в этом городе, преодолев важный жизненный рубеж и закончив школу, и Гермиона не сомневалась в безупречности своего плана. И все же внутри робко росло зерно сомнения: может быть, оно того не стоило? Может, она упустит что-то важное? Эта брешь в «дано» ее жизни ощущалась все острее после того странного вечера на дискотеке. Зачем она только послушала Гарри.       Качнув головой, Гермиона отмахнулась распущенными волосами от этих мыслей и ускорила шаг в сторону метро. Надо было успеть добраться до вокзала хотя бы за десять минут до отправления поезда.       Апрель в ее сознании превратился в длинную, тонкую, натянутую струну размером с неделю, которая заставляла дрожать ее исхудавшие пальцы и грозилась вот-вот лопнуть. Время для нее измерялось не датами, а вариантами ЕГЭ: три по обществознанию, два по истории, пять по русскому — и все расписаны по длительности экзамена. На редких встречах за пределами школы Джинни то и дело замечала, что она выглядит неважно. Гермиона и сама знала: зеркало исчезло за стопкой пособий, исписанных страниц с пометками и книг, откуда можно было выудить аргументы для сочинений. Читать что-то для души теперь казалось роскошью, на которую не было права.       С Гарри они почти не общались, лишь кивали и улыбались друг другу, если кабинеты по расписанию соседствовали, а писать он ей перестал после третьего сообщения, оставленного без ответа. Гермиона говорила себе, что это правильно: у каждого сейчас своя нагрузка, свои предметы, свои репетиторы, и отвлекаться на лишние переписки было бы просто нерационально. Поэтому она особенно удивилась, когда в двадцатых числах апреля выключала лампу, закончив с домашним заданием, и получила на телефон новое уведомление. Гарри Поттер: Сколько у тебя завтра уроков?) Гермиона Грейнджер: Шесть, а что такое? Гарри Поттер: Тебя так трудно поймать последний месяц, хотел напроситься на чай)) Гермиона Грейнджер: Мой дом — твой дом, ты же знаешь. Хочешь — приходи. Гарри Поттер: Договорились, я буду после своего седьмого) как раз поставишь чайник       Выключив экран, она еще долго прислушивалась к тишине квартиры. Гарри десятки раз приходил к ним в гости, еще во время учебы в пятом и шестом классе, и в этом не было ничего нового. Нужно было добить последние страницы параграфа по истории перед сном и не придавать значения подобным мелочам, тем более что сердце опять заволновалось, стуча в висках ускорившимся пульсом. Гермиона легла в постель, упрямо открыла учебник и попыталась сосредоточиться на датах, но цифры на странице странным образом путались и уплывали.       В обед на следующий день, стоило ей переступить порог квартиры, зарядил настоящий весенний дождь. Сначала он касался окон редкими каплями, но уже через несколько минут развернулся в полную силу: небо затянуло матовой серой пеленой, и по водостоку снаружи загрохотал сплошной поток. Стекло на кухне дрожало от равномерных ударов, в квартире стало резко темнее, словно уже наступил вечер. Вода лилась сплошной стеной, размывая двор, и редкие прохожие, пригибаясь, бежали под зонтами, оставляя за собой шлейф брызг.       Поставив чайник и включив аудиоверсию «Идиота», Гермиона на мгновение задержалась у окна. Шум дождя заглушал весь остальной мир, создавая странное ощущение оторванности, как будто квартира стала отдельным островком в бурлящем водяном потоке. Монотонный голос чтеца вторил барабану капель. В этом сочетании было что-то почти успокаивающее: ей вдруг показалось, что время впервые за многие месяцы притормозило.       Звонок домофона в этом мерном умиротворении прозвучал особенно шумно и резко. Гермиона вздрогнула и поспешила к входной двери. Грейнджеры жили на четвертом этаже, так что Гарри был у ее входной двери через привычные три минуты и, по пояс мокрый, держал в руке зонт. Волосы липли ко лбу, очки запотели, кроссовки можно было выжимать.       — Господи, ты же насквозь промок! Проходи скорее, разувайся, я поищу у папы что-то сухое.       Она отступила в сторону, впуская его в крохотную прихожую. Воздух в квартире тут же наполнился влажным холодом, принесенным с улицы, и запахом мокрой ткани с его парфюмом. Гарри только молча кивнул головой, оставляя от волос капли на коврике у входной двери. Гермиона взяла у него куртку и повесила сохнуть, а сама вдруг остро почувствовала: все это уже происходило сотни раз, и все же именно сегодня казалось другим.       — Оставь зонт здесь, пойдем, поищем, во что тебе можно переодеться.       — Твои родители не дома?       Это была его первая фраза, и голос, как ей показалось, звучал странно хрипло.       — Нет, Гарри, они в клинике и будут только к восьми. Ты же знаешь.       Гермиона сказала об этом спокойно, констатируя давно известный факт, и поймала себя на мысли, что это могло быть началом романтической сцены в любовном романе. Это мысль могла бы быть даже забавной, не будь вторым действующим лицом Гарри.       В зале из-за дождя было особенно темно. С недовольством она зажгла торшер.       — Сними пока пиджак, я помню, что у папы был свитер твоего размера.       Нелепо стянув с плеч пиджак, он повесил его на стул и остался в одной мокрой форменной рубашке, непривычно смущенный. Левой рукой он умудрился задеть торшер. Гермиона удивленно приподняла бровь, передавая ему старый серый свитер: видимо, она наивно полагала, что свойственная ему в детстве глупая неуклюжесть осталась в прошлом. В машинальном успокаивающем жесте она тронула Гарри за мокрый белый рукав.       — Я подожду тебя на кухне.       Надо было заново поставить чайник, чтобы он быстрее согрелся. Гермиона сняла книгу с паузы и замерла у окна, слушая больше дождь, чем Рогожина с Мышкиным. Сквозь шум капель казалось, что время будто замедлилось, вырвалось из контекста обыденности. Она не слышала, как Гарри подошел, но почувствовала тепло его тела через отцовский свитер, когда он обнял ее со спины. Она полуобернулась.       — Ты быстро, чай еще не…       Его губы, оказавшиеся на ее губах, не дали закончить предложение, оборвали на полуслове, выхватывая конец фразы мятным освежителем дыхания. Гермиона инстинктивно замерла, не зная, как правильно отреагировать. Она никогда раньше не целовалась, и все прочитанные страницы с описаниями таких сцен сейчас беспомощно разлетелись в голове. Книги обещали вихрь эмоций, она же неожиданно опешила, совершенно не зная, что делать, пока до боли знакомые руки Гарри, обхватив ее за талию, прижимали ее к себе, а кончик его языка несмело исследовал ряд ее неровных верхних зубов.       На мгновение он отстранился, продолжая гладить ее ладонями по спине.       — Ты такая испуганная, давно не целовалась?       И сам не дал ей ответить, ловя невысказанное губами. В ее планы не входило целоваться с Гарри Поттером. Никогда. Ни в одном тщательно выстроенном «дано» собственной жизни не было этого уравнения с неизвестной переменной в виде этих слишком романтических жестов. Сердце колотилось, подводя ее и без того затуманившуюся голову, и Гермионе не нравилась эта формула, потому что она никак не могла ее себе объяснить.       Она заставила себя сделать шаг назад, выскользнуть из кольца его рук в сером свитере, который так удачно маскировал Гарри под привычную ей домашнюю обстановку. Он смотрел на нее растерянно, с влажными от дождя волосами и все тем же упрямым теплом в глазах, и именно это пугало больше всего.       — Нет, Гарри, не стоит.       — Ты не хочешь, потому что я недостаточно для тебя хорош?       Гермиона выключила чайник и закатила глаза на эту не свойственную ему прямолинейность.       — Причем тут это, — пробормотала она себе под нос слишком громко и поправила растрепавшиеся волосы. — Просто мы договорились на чай.       Гарри нахмурился, будто хотел что-то возразить, и все же промолчал, странно усмехнувшись. Он протер запотевшие стекла очков и сел за стол, глядя в чашку и больше не пытаясь поймать ее взгляд. В кухне повисло напряженное молчание, в котором дождь барабанил по стеклу особенно оглушающе.       Подвинув к нему сахарницу, Гермиона тоже села и постаралась внимательно прислушаться к «Идиоту», которого не успела поставить на паузу и нить повествования которого она совершенно потеряла. Состояние было дурацким, словно это она сама вымокла до нитки и теперь изо всех сил пыталась зацепиться за любой сухой предмет. Гарри был не просто сухим предметом, а горячим, и это ощущение обжигающего тепла ее пугало. Книги первый поцелуй однозначно трактовали иначе.       — Гарри, у меня репетитор по обществу в пять.       — Я помню. Не переживай, я уйду раньше.       — Хорошо.       Ответ был машинальным, все однозначно стало нехорошо. Мерно тикали часы в коридоре, он монотонно размешивал в чае третью ложку сахара, хотя обычно пил несладкий. Время будто вязло в густом воздухе кухни, и каждый удар капель за окном становился мучительно громким.       Когда дождь наконец стих, установившаяся тишина оказалась еще оглушительнее. Гарри поднялся, медленно накинул еще влажную куртку и только на пороге, когда Гермиона поднялась его проводить, встретился с ней взглядом.       — Спасибо за чай, Герм.       Привычно потянувшись навстречу, она хотела обняться, но, обхватив руками мокрую ткань куртки, не почувствовала ответа с его стороны. Гарри мягко высвободился из этих односторонних объятий и, поправив ремень рюкзака, лишь кивнул. Дверь захлопнулась, и она осталась одна.       Умение абстрагироваться от происходящего, полностью переключать фокус на учебу Гермиона всегда считала своим достоинством, только сегодня, когда репетитор ушел, домашнее задание было выполнено, а спальня погрузилась в темноту, она в собственной кровати начала сомневаться, было ли это достоинством. Сомнение тенью лежало рядом с ее головой на подушке. Она привыкла думать, любила анализировать, но сейчас думать ей не нравилось: мысли упорно загоняли ее в угол, во главе которого стоял Гарри.       Их школьные математики обычно говорили, что если в конце уравнения вместо ровного нуля или единицы в ответе выходит дробь или иное страшное число, то уравнение, скорее всего, решено неправильно. И сейчас Гермиона пыталась понять, раз за разом возвращаясь к середине решения, подстраивая свое уравнение под аксиому «Гарри мне как брат», и не видела красивого и лаконичного ответа. Споткнувшись где-то, заменив минус на плюс, в конце появлялась невычисляемая дробь, от которой пахло мятой. Гермиона чувствовала себя глупой: впервые за свою сознательную жизнь происходящее не поддавалось логике и она не знала, что делать. Перевернувшись на другой бок, она крепко зажмурилась, как в детстве, когда боялась темноты, и решила попытаться заснуть без лишних мыслей, ведь дата первого экзамена была все ближе.       Майские праздники прошли так, будто их и не было, отчего казалось, что сама весна промчалась мимо нее, явно превысив скорость. После этой короткой передышки выходных их параллель сразу втянули в подготовку концерта к последнему звонку. Учителя сквозь пальцы смотрели на учеников, не сдающих их предметы, и часто отпускали на репетиции из класса этих лишних людей. Гермиона, конечно, с большей радостью осталась бы на химии, но химию она, как и Джинни, сдавать не собиралась, а потому сидела вместе с подругой в актовом зале, наблюдая за репетицией вальса. Джинни сокрушалась о том, что Блейз отказался участвовать в номере, и Гермионе приходилось выслушивать эти стенания, отгородившись страницами «Тихого Дона».       Сосредоточиться на чтении мешал факт того, что Гарри танцевал с Парвати. Прежде она не замечала между ними близких отношений, а потому раскованность Парвати и ее неожиданно громкий командный тон — как именно Гарри следовало держать ее за талию, куда ставить ногу и когда делать шаг — выбивали из колеи. Наблюдая со стороны, Гермиона мысленно делала ставки, когда у него лопнет терпение к такому отношению к себе. На третьей репетиции злосчастного вальса это все же произошло. И это слышал весь актовый зал.       — Всё, Парвати, хватит! Я не гарантирую, что на сцене не отдавлю тебе ноги.       Та вспыхнула, надув губы:       — Ну и что ты тогда собираешься делать? Просто бросишь меня без партнера на середине танца?       — Танец ведь «несложный», ты сама говорила, — резко парировал Гарри. — Значит, быстро найдешь себе кого-то еще. Я тоже найду себе другую партнершу.       Гермиона не видела его лица на этой фразе, делая вид, что читает, но сама с трудом скрыла ухмылку. Ощущалось, будто сердце отпустила стальная рука, сжимавшая его каждый раз все сильнее, когда ладони Гарри касались Парвати. Ненавязчиво и глупо внутри встрепенулась надежда: а вдруг по старой дружбе он захочет попросить ее? Гермиона умела танцевать вальс ничуть не хуже других партнерш, отец учил ее.       Фантазии прервал школьный звонок. Их классу надо было идти на русский, привилегии пропускать который не было ни у кого, и она, захлопнув книгу, поднялась с ряда кресел вместе с Джинни.       Как бы она ни пыталась убежать от собственных мыслей, из актового зала уйти было проще, чем из своей головы. И если днем Гермиона закрывалась учебниками от их настойчивого стука внутрь своей черепной коробки, то вечером, дома, в тишине квартиры от напряжения у нее кружилась голова — настолько тяжело было не думать. Ее мучила неизвестность, но звонить Гарри мешало то воспоминание об поцелуе, повисшее с тех пор между ними невидимой стеной. Лучше написать. Она долго смотрела на экран их диалога, пытаясь сформулировать мысль как можно нейтральнее. Гермиона Грейнджер: Я не спрашивала, но как ты вообще танцевать согласился? Гарри Поттер: Парвати была очень убедительна со своим «Ну пожааааааалуйстааааа, ты танцуешь со мной — и иначе никак» Гермиона Грейнджер: Мда, проблема. Гарри Поттер: Ну, вот сейчас я танцую с Лавандой, проблем больше нет)       Глаза прошлись по их диалогу несколько раз, чтобы точно исключить фактор ошибки. Сухие буквы не давали услышать его голос и тон и вместе с тем били по ушам громче крика. Разумеется, Гарри даже не думал о ней как о партнерше, откуда только взялась эта надежда, что ее танцевальные навыки будут востребованы. Гермиона привыкла, что она может помочь с домашним заданием, с трудными задачами, с выбором книг — это все не требовало недвусмысленных физических контактов. Гермиона Грейнджер: Придешь на репетицию завтра? Гарри Поттер: Да       Перевела тему — поставила точку. Она резко погасила экран и потянулась к стопке пособий, чтобы в этих верных страницах найти доказательство, что все остальное неважно. Сочинение по истории, аргументы для третьей части по русскому, тест по обществу — настоящие константы ее жизни, которые легко было понять и проверить. Что до Гарри… Гарри нужно было отложить в сторону как слишком запутанную необязательную задачу, на которую сейчас точно не было времени.       Сам последний звонок подкрался слишком быстро и слишком неожиданно отгремел, будто и не было нескольких недель подготовок. Казалось, что вчера они репетировали номера, а сегодня уже надевали отглаженную форму и повязывали ленты с золотой надписью «Выпускник». Впервые за всю пасмурную неделю выглянуло солнце, и яркий свет только подчеркивал нереальность происходящего: школа вдруг стала чужой, слишком праздничной. Послезавтра начинались первые экзамены — 27 мая сдавали географию и литературу, — и от этого конец школьной жизни ощущался особенно остро.       Спонтанно после официального праздника, под вечер, ребята собрались в лесопосадке за их спальным районом на пикник, без лишних глаз родителей и учителей. Гермиона пыталась отнекиваться, но Джинни со своим аргументом, что последний звонок точно бывает один раз в жизни в отличие от свадьбы, была крайне убедительна.       Тропинка между тополей пахла сырой землей и свежескошенной травой. Воздух был прохладным и влажным. В майских сумерках они сидели прямо на старых одеялах, пили из пластиковых стаканов, кто-то принес акустическую гитару и бренчал наугад, путая аккорды. Кто-то курил сигареты, Дин забил для всех кальян. На двоих Гермиона и Джинни решили купить пол-литровую бутылку мартини и смешать ее с вишневым соком, но алкоголь незаметно стал общим, из-за чего они едва выпили половину.       Гулкий смех то и дело прорывался в воздух, вперемешку с кашлем тех, кто слишком жадно тянулся к кальяну. Огонь небольшого костра потрескивал, и искры взлетали в темноту. Гермиона сидела на краю одеяла, обхватив колени руками и чувствуя, как холод пробирается через джинсы. В груди была странная легкость, как будто этот вечер и правда был каким-то последним, требующим запомниться.       Гарри сидел с другой стороны, ближе к огню и к ребятам из своего класса. Очки все время сползали от жара, и он машинально протирал их краем клетчатой рубашки. Гермиона поймала себя на том, что наблюдает за ним слишком внимательно, даже когда говорила с Джинни. В какой-то момент он поднял глаза, и их взгляды столкнулись. В темноте от костра зеленый цвет его глаз казался еще ярче. Она первой отвернулась, сделав вид, что допивает сок из пустого стакана. Смесь вишни и алкоголя горчила, но Гермиона решила, что пусть лучше горчит во рту, чем внутри от мыслей, которых она так старательно избегала.       Наконец наступили дни, к которым она себя готовила и испытывала всю старшую школу. И в эти дни экзаменов Гермиона ощущала себя одним большим маятником Ньютона — копией того, что мама подарила ей на Новый год: написала русский — отпустила шарик, он ударил по следующему, и вот через два дня пришла очередь математики. Так по цепочке, от одного экзамена к другому. Внутреннее состояние и посторонние чувства были лишь неподвижной частью маятника, отодвинутой на задний план, к которой ни в коем случае нельзя было прикасаться, чтобы не потерять концентрацию и не нарушить тонкую работу механизма.       Выйдя из здания чужой школы после последнего экзамена, истории, она вдохнула летний июньский воздух и ощутила, как глубоко внутри разжалась пружина напряжения. Это был конец, и от нее больше не зависело ничего. На раскаленном асфальте дрожало марево, в лицо дул ветер пылью и липовым цветом, а впереди была лишь пустота без лишних условий. Кроме, разве что, выпускного через девять дней — последнего акта школьной пьесы, после которого занавес окончательно опустится.       Гермиона заранее знала, что не хотела выпускное платье, как у одноклассниц: оно должно было быть лаконичным, в благородном оттенке, без блесток, кружева и вуали. Современная мода была против ее желания минимализма, и ассортимент магазинов тоскливо удручал: манекены в витринах стояли в платьях «русалочьего» кроя с блестками, в пышных юбках из фатина, в кружевных топах с открытой спиной. Пастельная мята и персиково-розовые оттенки сияли под лампами так ярко, что у Гермионы рябило в глазах. Свое платье она представляла скорее строгим, чем нарядным, и, потеряв всякую надежду, не поверила своему счастью, увидев желаемое в последнем городском торговом центре. Родители, готовые было уже ехать в столицу, верили в окончание мучительных поисков еще меньше.       В торжественный день погода выдалась знойной, улицы изнывали от жары не меньше выпускников. Родительский комитет постарался для них на славу: сначала должно было быть мероприятие в арендованном зале, а после банкет в ресторане. Гермионе не нравилась излишняя помпезность в выпускных последних лет, но поддержки в желании отметить этот день тихо в школьной столовой она добиться не смогла. Она знала, что это важно для родителей — поставить галочку, что у их детей был «правильный выпускной», но в глубине души ей хотелось лишь одного: проститься со школой спокойно, без этой показной роскоши и жары, которая липким слоем оседала на коже.       В помещение пускали не сразу — декораторы заканчивали последние приготовления. Когда они с родителями подъехали по нужному адресу, улица на глазах преобразилась, поменяла цвет: вчерашние одноклассницы, юные девочки, были похожи на ярких райских птиц, сбившихся стайками. В повседневной жизни они прятали весь свой блеск, чтобы продемонстрировать его сегодня в полной мере.       — Какие же все красивые, — выдохнула Гермиона, с облегчением разглядев в толпе Джинни.       Она не сразу узнала ее, выдали рыжие волосы, потому что подруга сегодня была больше похожа на сказочную принцессу, чем на обычную версию Джинни Уизли. Нежно-голубое фатиновое платье и блестки в завитых волосах делали ее копией Жизель из «Зачарованной».       — Джин, ты потрясающе выглядишь.       — Ты тоже просто красотка, — с улыбкой отозвалась Джинни, отвечая на ее объятия. — Мы должны сфоткаться!       Гермиона едва успела кивнуть, как рядом возник кто-то из родителей с телефоном наготове. Невыключенная вспышка ударила в глаза, и в кадре они получились почти карикатурно разными: Джинни — сияющая, воздушная, буквально невесомая; Гермиона — строгая, в минималистичном изумрудном платье, словно точка в конце праздничного предложения. Она почувствовала, как непривычно горячо к щекам приливает кровь от чужого взгляда со стороны. Собираясь отойти в сторону, она заметила Гарри, который с любопытством смотрел на нее из-за спин своих одноклассников. Гермиона улыбнулась, ловя его ответную улыбку и легкое движение подбородком в сторону.       Она колебалась всего мгновение и все же сделала шаг в его сторону. Без лишних слов и приветствий, Гарри обхватил ее рукой за почти обнаженные плечи и навел на их лица объектив фронтальной камеры своего телефона. На фоне разноцветного мельтешения они казались случайной парой, но именно это казалось ей особенно невозможным.       — Отлично, — коротко бросил он, убирая телефон в карман, поднял на нее взгляд и как-то странно посмотрел, с блеском в зеленых, в тон ее платью, глазах, тихо добавив: — Этот цвет тебе идет, выделяешься в толпе.       — Спасибо, — пробормотала она, сама удивляясь, почему вдруг смущается, что в словах Гарри такого? Пальцы сами скользнули по его кисти, будто случайно, поправляя манжет выглаженной белой рубашки. — На тебе тоже хорошо сидит костюм.       Фраза вышла кривой и неуклюжей, только Гермиона не могла объяснить себе, что именно в его комплименте заставило ее вдруг почувствовать себя особенной. Она хотела сказать что-то еще, но Гарри отвлекся на Рона, а после ребята пошли фотографироваться всем классом и разговор забылся, растворившись в суете торжества.       Спустя три часа, когда выпускники подъехали к ресторану, на город уже опустились сумерки. От выпитого натощак шампанского, нервов и жары вокруг было шумно, то и дело мелькали вспышки чьих-то фотоаппаратов, ребята наперебой делали селфи и тут же выкладывали их в инстаграм. Сюрпризом от родительского комитета преподнесли охапку шаров с подсветкой, которые тут же выпустили в небо. Они поднимались все выше, превращаясь в крошечные точки, и Гермионе на миг показалось, что вместе с ними улетает вся суета этого дня.       В зале было еще более шумно, более душно, чем на летней улице. Музыка гремела из колонок так, что дрожали бокалы на столах, официанты едва успевали разносить блюда, а ведущий с микрофоном то и дело перекрикивал танцпол. Часть девочек сменила длинные официальные платья на более удобные, а шпильки — на комфортные балетки, чтобы ничего не стесняло движений. Парвати и Падма явно захватили в танцевальный плен Рона и Дина, с восторгом встречая каждый новый трек. Гермиона попробовала присоединиться к девочкам, но в толчее, под мигающими прожекторами ей становилось не по себе, несмотря на убеждения Джинни, что глаза скоро привыкнут. Она быстро вышла с танцпола и отошла за водой к краю зала, где не было дискотечного света.       — Тебе не кажется, что здесь слишком шумно?       Обернувшись на голос, пытающийся перебить музыку, она увидела рядом Гарри. Избавившись от пиджака, он был в одной рубашке и костюмных подтяжках, все же закатав по привычке рукава.       — Кажется, — коротко кивнула Гермиона, держа в руках пластиковый стакан с водой.       Гарри наклонился ближе, почти касаясь губами ее уха, и шепот его прозвучал громче музыки вокруг:       — Давай выйдем?       У ресторана на закрытой территории был свой небольшой парк: здесь часто фотографировались молодожены, когда отмечали свадьбу, а сейчас можно было найти выпускника с бутылкой чего-то покрепче вина и шампанского на столах. Тем не менее, здесь, за закрытой дверью ресторана с другой стороны, было куда спокойнее и уютнее, чем среди мигающего цвета и извивавшихся тел танцпола. Ночной воздух встретил живительной прохладой, пахло липой и асфальтом после жаркого дня.       — Спасибо, тут намного лучше.       Она шла по плиточной дорожке рядом с Гарри, и каждый шаг отдавался странной легкостью, несмотря на высокий каблук зеленых туфель. Было ощущение нереальности реального, будто не она, а кто-то другой позволил себе сбежать с собственного выпускного. В ответ на ее скованную благодарность Гарри кивнул, пряча руки в карманы, и Гермиона в очередной раз заметила, каким он стал непривычно взрослым, серьезным, и в то же время чуть по-своему растерянным.       Они остановились у беседки, увитой гирляндами, оставшимися после недавней свадьбы. Лампочки, не горевшие все сразу, создавали полумрак с редкими пятнами света. Из открытых окон ресторана доносились гулкие басы «Медлячка» Басты — как примитивно со стороны диджея, песня и без того звучала последний месяц из каждого угла.       — Герм, — услышав его голос, она подняла глаза и наткнулась на улыбку Гарри, — тебе настолько не нравится эта песня? У тебя такое недовольное лицо.       — Скорее, она мне понравилась поначалу, да и в клипе была трогательная история, мне мама показывала. Только когда слышишь что-то часто, начинаешь думать, что такая банальность может приестся.       — Ага, я понял, — усмехнулся Гарри, чуть наклонив голову. — Банальное никогда не было в твоем вкусе.       Она уже приготовила в голове саркастический ответ, но, заметив, что он уткнулся в телефон, не успела произнести его вслух. Задумавшись о том, что со стороны Гарри можно было завершить этот диалог более тактично, она обхватила себя руками, как вдруг из динамика смартфона начала играть куда более медленная и куда более приятная ей песня. Он запомнил, что Гермиона когда-то любила Ника Кейва . Тихий голос и аккорды гитары мягко и уверенно прорезали летний воздух.       — Думаю, это понравится тебе больше.       Она, замерев, лишь кивнула. Гарри убрал телефон в карман и протянул ей руку так спокойно, будто не было между ними недомолвок последних лет и будто приглашал играть, совсем как в детстве. Поколебавшись всего мгновение, она с осторожностью вложила свою ладонь в его.       Гарри улыбнулся почти незаметно и перехватил ее чуть увереннее. Другой рукой он обнял ее за талию, и от этого резкого простого жеста у нее вдруг перехватило дыхание. Они почти не двигались, лишь медленно покачивались в такт музыке неловкими движениями, слишком далекими от настоящего танца. Гермиона пыталась сосредоточиться на голосе исполнителя, на счете — на чем угодно, только не на тепле его ладони, которое так отчетливо ощущалось сквозь тонкую ткань платья.       — Этот цвет очень тебе идет, — тихо сказал он, проворачивая ее под рукой.       — Ты об этом уже говорил.       — Знаю, — уголком губ он усмехнулся, — но не могу не повторить. Сегодня… ты особенно волшебна.       Гарри мягко сжал ее пальцы, и этого было достаточно, чтобы сердце забилось сильнее. На секунду Гермионе показалось, что все вокруг исчезло: липы, гирлянды, ресторан за спиной. Оставалось только его дыхание, отдававшееся у ее виска, и аккорды музыки.       Она даже не заметила, как подошла к концу длинная песня, и больше не слышала шума из зала. Гарри чуть поддался вперед, наклонившись, и она испуганно поняла, что не знает, что делать дальше. Думать не по правилам, без заготовленного алгоритма было для Гермионы в новинку.       — Гарри, я…       Где-то рядом захохотали ребята, выбежавшие во двор с бокалами, возвращая ощущение реальности. Он отстранился, не отпуская руки и не отводя внимательного взгляда зеленых глаз за линзами потемневших очков, и осторожно поправил выбившуюся из ее прически кудряшку.       В тот вечер они часто выходили на улицу вдвоем и все никак не могли наговориться, заполняя обсуждением все вынужденное и неловкое молчание последних месяцев. Гермиона чувствовала, что глухая стена, воздвигнутая им тогда на кухне Грейнджеров, пусть не совсем исчезла, но стала тонким стеклом, через которое они могли друг друга наконец услышать, только касаться темы поцелуя по-прежнему опасалась. Гарри тоже вел себя как обычно, не переступая границ и не напоминая ей о том инциденте. Лишь изредка их пальцы под звездным небом переплетались, но Гермиона старалась не придавать этому значения.       Скоро начало светать, празднество постепенно сходило на нет. Джинни собиралась поехать с Блейзом и другими ребятами из параллельного класса встречать рассвет в центре города, несмотря на усталость, и звала Гермиону с собой. Та отнекивалась, чувствуя, как после тяжести пережитого дня и бессонной ночи начинало клонить в сон, и пыталась вежливо отказаться.       — Ты точно не хочешь поехать со мной?       Она не успела ответить: к их паре подошел Гарри.       — Она точно не хочет, Джин. Мы уже договорились прогуляться вдвоем, потом поедем по домам.       Переведя взгляд с Гермионы на него и обратно, Джинни кивнула с улыбкой, показавшейся заговорщической. Неизвестно, какие мысли роились в рыжей голове, но больше она не настаивала, а лишь обняла подругу и прыгнула в такси. Гермиона вздохнула и решила, что не будет думать об этом сегодня, пусть это будет ее завтрашними проблемами. Этот день точно не хотелось заканчиваться размышлениями о том, что могла подумать Джинни.       — Спасибо, что избавил меня от ее уговоров. Джинни умеет быть излишне настойчивой.       — На самом деле, — Гарри сделал шаг в ее сторону, снижая громкость голоса, — я действительно хотел тебе предложить встретить рассвет вместе. В этом районе есть точки, откуда удобно наблюдать солнце. В центре вид совсем другой.       — О.       На больший ответ ее не хватило.       — Если ты хочешь, конечно. Я не Джинни и не буду настаивать.       Он стоял так близко, что Гермиона могла заметить под стеклами очков тени от бессонной ночи, и прятал руки в карманы, будто сам смущался своего предложения. Она поняла, что невероятно устала за этот вечер, за этот год, устала от недомолвок с его стороны и от собственных мыслей. Она могла отказать, он ведь дал ей выбор.       — Я не против, Гарри.       Уголки его губ дрогнули, и, ответив что-то неразборчивое, он рванул с места и поспешил в ресторан — наверное, хотел забрать оставшиеся вещи. Гермиона смотрела на его удаляющуюся спину, невольно вспоминая, как он спотыкался о собственный портфель одиннадцать лет назад, и поймала себя на дежавю. Будто бы они уже были однажды вместе, но не здесь, в каком-то другом месте, в другом городе и при другом исходе событий.       Неизвестно, могли бы они быть в другой Вселенной, была ли она действительно бесконечной, только Гермиона хотела бы, чтобы ее другая версия, более умная, была бы более решительной.       Ее фантазии прервал дальний свет фар, режущий глаз в летнем воздухе: к ресторану подъехала машина родителей. Из окна выглянула мама.       — Поехали домой, Герми. Это был тяжелый день.       Гермиона застыла, не в силах сделать шаг в их сторону, мысленно не решаясь выбрать сторону на распутье, ведь она обещала Гарри остаться с ним. Обернувшись в сторону ресторана, она заметила его с пиджаком в руках на пороге, точно так же замеревшего будто бы в мгновенном понимании. У них не будет этого рассвета.       — Гарри, прости, я не могу, — выдохнула она. — Родители будут волноваться.       Не поднимая глаз, он виновато улыбнулся.       — Значит, увидимся.       — Конечно.       Они сдержанно обнялись, и Гермиона села на заднее сиденье машины. Гарри сделал шаг вперед, словно хотел сказать что-то еще, но лишь пожал плечами и, коротко попрощавшись с Грейнджерами, двинулся в сторону парка, который, должно быть, до сих пор помнил их ночные разговоры. В зеркале заднего вида он еще был силуэтом у фонарного столба, потом за окном мелькнул только темный прямоугольник ресторана.       Город спал, когда они ехали по пустым улицам. Солнце вставало, и его свет постепенно заливал целиком здания круглосуточных аптек и сонных многоэтажек. Все, что могло случиться между ними, останется где-то здесь, среди гирлянд и остывшего воздуха. Наверное, правду говорят, что о несделанном жалеешь особенно остро. ***       На протяжении последних десяти лет их параллель никак не могла собраться вместе: раз в полгода, как по расписанию, оживала беседа, где кто-то, особо не занятый взрослой жизнью, мелькал с предложением наконец встретиться. Как правило, идею поддерживало человек пять, а после все затихало до следующего клича. Гарри сначала отслеживал их инициативы и был даже не против встретиться, но со временем и ему стало не до этого: то университет, то армия, то переезд.       За жизнью одноклассников он особо не следил, не имея привычки вести учет свадеб и разводов. Видел, что Джинни и Блейз поженились года два-три назад, что у них даже родились двойняшки; до блокировки Инстаграма натыкался на фото Парвати и ловил себя на мысли, что она почти не изменилась. С Лавандой он случайно столкнулся как только переехал: оказывается, она приезжала в Питер с будущим мужем на роспись. Они тогда поговорили минут пять ни о чем, бросив друг другу, что надо обязательно списаться и встретиться — обещание, так знакомое всем во взрослой жизни.       Он отучился на системного администратора, но понял, что не хотел бы связывать свою дальнейшую жизнь с компьютерами так плотно, когда подрабатывал с Роном на старших курсах. Тогда же он узнал от друга, что тот встречался с Гермионой и даже хотел на ней жениться, когда она «внезапно дала заднюю». Он говорил об этом вскользь, нехотя, обвиняя ее в разрушении столь тщательно выстроенных отношений, а Гарри глотал горечь осознания, что Рону здесь повезло явно больше, потому что ему она хотя бы дала шанс.       Гарри не следил за ней специально, но постоянно то слышал о ней новости, то встречал фотографии в ленте, словно она сама хотела оказаться в поле его зрения. Он убеждал себя, что оставил свои надежды на нее на рассвете, что впереди ее ждала жизнь, в которой для него не было места, и выпускной вечер был всего лишь отсрочкой, возможностью попрощаться со своей детской фантазией о слишком умной девочке с кудрявыми волосами. Отпустить ее тогда было больно, только он отпустил ее еще раньше и сам не знал, в какой именно момент: на кухне Уизли? после ее олимпиады в десятом классе? Гермиона была его мечтой, которой не было суждено сбыться.       Гарри знал, что она достигла всего, к чему стремилась: закончив юрфак в МГУ с красным дипломом, она заняла место в адвокатской конторе где-то в центре Москвы. Она не вела соцсети активно, но по ним можно было отследить, что карьера у нее складывалась весьма успешно. Гарри еще до упоминания Роном знал, что они встречались сразу после первого курса, когда тот решил бросить универ, искать себя и переехать в столицу: Гермиона выкладывала его подарки и совместные фотографии в истории. Сначала посты стали реже, потом исчезли совсем. Последней весточкой от нее стала фотография руки с тонким кольцом на правой руке пару недель назад. Он надеялся, что этот человек подходит ей больше Рона.       Он старался не зацикливаться, у него, разумеется, были девушки, были отношения, с кем-то они даже пытались строить совместный быт, только почему-то все его попытки не приводили к чему-то конечному и понятному. В отношениях ради отношений Гарри смысла не видел, дейтинг быстро приедался. На каждом углу говорили, что правильные, здоровые, как сейчас было принято, чувства не должны вызывать бабочек в животе и екающего сердца, но ему хотелось, чтобы оно екнуло, как когда-то в шестнадцать. Ему уже давно было не шестнадцать, первая любовь прошла, голова не кружилась, и Гарри пришел к мысли, что лучше всего, наверное, ему было быть одному.       После законченного бакалавриата в родном городе, он год отслужил в армии и окончательно обосновался в Петербурге. Многие тогда мигрировали, а Гарри не хотел уезжать, наконец-то выведя жизнь на самостоятельные рейсы, несмотря на то что его ничто не держало ни в городе, ни в стране. Иногда ему казалось, что вся жизнь после школы — сплошная череда передышек: от службы к работе, от одной квартиры к другой, от города к себе. И все это время где-то на границе сознания оставалась мысль, что он чего-то не успел, не сделал, не сказал.       После новогодних праздников Гарри как обычно пришел с работы, машинально поставил чайник, хоть и не собирался пить чай, и включил ноутбук. Взгляд отметил третий понедельник января на календаре: в соцсетях писали, что этот день считается самым депрессивным в году. Из приоткрытого окна тянуло холодом, в квартире висела тишина, нарушаемая лишь шумом уличного ветра.       — Алиса, — бросил он колонке, — включи музыку.       Комнату заполнил медленный инструментал, добавленный им в «Избранное» за последнюю неделю. Он запустил браузер, быстро пролистал ленту новостей и вдруг заметил беззвучно ожившую беседу: кто-то создал опрос с предложением наконец собраться, мелькали фотографии девочек и их новые фамилии, короткие фразы вроде «пора увидеться» и «давайте, круглая дата все же». Он нахмурился. Круглая дата?       На календаре был третий понедельник января 2026. Прошло десять лет.       Гарри смотрел на экран и не мог поверить в реальность этих цифр, странно было осознавать, что школа закончилась так давно. Казалось, что только вчера он на рассвете стоял у ресторана и смотрел вслед уезжающей машине Грейнджеров, а позади была уже целая взрослая жизнь. Слишком долгая, чтобы помнить каждую деталь, и слишком короткая, чтобы перестать ждать продолжения разговора, которого у них так и не случилось. Он так о многом хотел с ней поговорить…       Он пролистал переписку вниз: привычные шутки, имена, под которыми он давно не видел лиц. Кто-то скинул мем про «старость в тридцать», кто-то написал, что приедет с женой, ребенком, кто-то — что давно мечтал всех собрать. Это оживление было словно фрагментом чужой жизни, к которой он не имел отношения. Потянув курсор к краю экрана, Гарри уже хотел было закрыть окно, но оповещение внутри мессенджера заставило его передумать. Гермиона Грейнджер: Я приеду. Работы много, но ужасно соскучилась.       Перечитав сообщение дважды, он все равно сомневался, что не ошибся в имени и что ее ответ не был плодом воображения. За это время Гарри, казалось, забыл ее голос, зато как сейчас мог представить лицо и как именно она могла бы сказать это вслух: немного виновато, торопливо улыбаясь. Закинув руки за голову, Гарри облокотился на спинку стула. За стеклом метель смазывала город в серо-белое пятно, а он вдруг почувствовал, что время, вопреки всему, закольцевалось, преобразовалось в петлю. Гарри Поттер: Я буду       Дату встречи символично назначили на четырнадцатое февраля, потому что кто-то — то ли Падма, то ли Лаванда — бросил мысль, что в первые февральские выходные рестораны и без них традиционно будут забиты выпускниками разных лет. Ему было все равно, на какую дату брать билеты, но в глубине души он надеялся, что в последний момент все отменится. Уезжая из дома в пятницу вечером, Гарри проверил розетки и перекрыл воду, будто собрался уезжать не на выходные, а минимум на неделю, и отправился на вокзал.       Ресторан был выбран в самом центре города, недалеко от старого почтамта, на главной пешеходной улице. Он помнил, что десять лет назад этот ресторан только открылся совсем в другом месте, и был удивлен, что за прошедшее время он успел масштабироваться в сеть. Сейчас, по словам Лаванды, здесь часто играли камерные свадьбы. За окнами теплым цветом горели гирлянды, несмотря на давно прошедшие праздники, а на вывеске модным шрифтом было выведено емкое название заведения и силуэт еловой ветви — под стать окружающему зимнему настроению.       Внутри зала сквозь плафоны, выполненные в форме шишек, на столики просачивался чуть приглушенный желтый свет, отражавшийся в стекле горящих свечей. Вокруг в честь праздника сидело много парочек, между которыми сновали официанты с подносами и запахами запеченного мяса и карамели. У дальней стены за самым большим столом уже собралась шумная компания, откуда махнул рукой Невилл, и Гарри, кивнув, направился туда.       — Поттер, ты совсем не изменился!       — А ты, Лонгботтом, наоборот, — усмехнулся Гарри, оглядывая бывшего одноклассника. — Даже борода почти как у Флитвика.       Кто-то засмеялся. Разговор за столом не был общим потоком и морем голосов, разбившись на небольшие заливы — обсуждения, возникавшие то в одном углу, то в другом. Звенели винные бокалы, пахло пиццей на римском тесте. Лаванда, Падма, Джастин, Дин, Парвати… лица, которые он десять лет назад видел каждый день, теперь смешались в дымке времени и узнавались только по манерам, по смеху, по интонациям. Гарри откинулся на спинку стула, прислушиваясь к голосам и ловя себя на странном чувстве, как будто он наблюдает за всем со стороны, как будто это не его одноклассники, а персонажи старого фильма, случайно запущенного в голове. Они почти не изменились внешне, но взгляды выдавали возраст: в их глазах больше не было того блеска и той наивности вчерашних детей.       Все были увлечены живописным рассказом Дина о падении с электросамоката осенью и наперебой делились недовольством этим видом транспорта, когда дверь ресторана открылась особенно громко, впуская внутрь снег и опоздавших. Блейз и Джинни, энергично приветствуя друзей, сразу бросились к их столу, оставляя у входа замешкавшуюся фигуру. Гарри вздрогнул, ощущая, что сердце екнуло где-то в горле.       За десять лет он представлял эту встречу сотни раз, но в его воображении Гермиона всегда вела собранно, сдержанно, немного отчужденно, возможно — как та Гермиона, к которой он привык за школьные годы. Реальная Гермиона оказалась иной: она взволнованно улыбалась, стряхивая с пальто снежинки, и аккуратно сияла зубами, которые казались более ровными, чем он помнил. Щеки раскраснелись от мороза, на глаза падала челка, идеально дополнявшая кудри. Гермиона словно колебалась между желанием войти и стремлением остаться за дверью, подальше от чужих взглядов.       — Простите, что опоздала. Таксист оказался не очень пунктуальным.       — А мы ждали только тебя, даже про этих, — Шимус, подтрунивая, кивнул в сторону Джинни и Блейза, чем вызвал общий смех, — забыли. Все гадаем, Грейнджер, успела ты сменить фамилию или нет.       — Нет, что ты, — она снова скромно заулыбалась, невольно демонстрируя свою невероятно красивую улыбку. — Свадьба только летом. Виктор не смог поехать со мной, дела семейные.       Она села рядом с Джинни, по диагонали напротив от него, и взгляд Гарри невольно скользнул за ней, потому что он не мог не смотреть. В этой реальной Гермионе все было как раньше и совсем не так, как раньше: та же осанка, уверенная, чуть торопливая речь, только движения стали размереннее, а глаза — глубже и спокойнее. Возможно, дело было всего лишь в макияже, но он чувствовал, как этот самообман трещит по швам.       Разговоры за столом превратились для него в белый шум. Он смотрел, как Гермиона поправляет прядь волос, как смеется над шуткой Джинни, как блестит на ее пальце кольцо, и мысленно шел по аллеям памяти, перематывая кинопленку воспоминаний до того момента, где они все еще стояли на рассвете перед рестораном.       Подошла очередь десерта, и время текло так же незаметно, как арахисовая паста на шоколадном фонтане, заказанном Гермионой. Она улыбалась, когда Блейз случайно испачкал Джинни ягодным сорбетом, и внимательно слушала, когда Невилл рассказывал, как его сын впервые увидел снег, и Гарри вдруг поймал себя на мысли, что смотрит не на девушку, с которой когда-то хотел прожить целую жизнь, а на человека, которого он просто рад видеть счастливым. Наверное, так и должна ощущаться несбывшаяся первая любовь.       Незаметно компания начала редеть: кто-то торопился домой, к семье и детям, кто-то необремененный, наоборот, предложил продолжить вечер в караоке вниз по улице. Рассчитавшись, он с Невиллом взял из гардероба верхнюю одежду и вышел почти последним. На улице уже не было метели, только редкие снежинки плавно опускались на мокрый асфальт. Кто-то курил, выпуская в воздух пар от дыхания и сигаретный дым.       — Гарри!       Обернувшись, он сначала увидел ее улыбку, кудри, наброшенное на плечи пальто и только после — саму Гермиону. Он не помнил, всегда ли у нее были ямочки на щеках, зато не забыл, что она не любит сухофрукты. Наверное, сейчас это уже не имело значения.       — Ты… не торопишься? — она склонила голову набок, выглядя так, будто что-то обдумывает. — Подождешь со мной такси? Блейз и Джинни уже уехали, им в другую сторону.       Он кивнул, и они отошли под козырек ресторана, в окутанное мягким теплым светом пространство среди беспокойной зимы вокруг. Над входом мерцали гирлянды. Гермиона, проверяя точку подачи, открыла приложение на телефоне и тут же спрятала его в карман.       — Странно, правда? Кажется, словно вчера мы отмечали выпускной, а прошло уже целых десять лет. Почти треть нашей жизни.       Ее слова сорвали корку с зарубцевавшейся раны, но то место, где он делал с ней селфи, которое так и не отправил, где они танцевали медленный танец под музыку с его старого телефона, больше не кровоточило. Он тогда страшно боялся, что она уедет, исполнит свою мечту и так и не узнает, что давно перестала быть для него просто подругой, что решил промолчать. И именно сейчас больше всего жалел о том, что так и не решился сказать ей обо всем, что чувствовал.       — Да, время летит слишком быстро.       — Знаешь, в последнее время я часто вспоминаю наш выпускной — наверное, это и есть старость, ее сентиментальность. Думаю, как могло бы все случиться, будь у нас возможность все исправить. Сделать работу над ошибками.       Снег оседал на ее приоткрытых губах, от которых он, как школьник, не мог отвести взгляд. На мгновение Гарри показалось, что они снова в парке, он словно почувствовал тепло ее рук на своих плечах и услышал голос Ника Кейва. Она тихо засмеялась, и этот смех выбил из него все, что застряло внутри на том рассвете, который они встречали не вместе.       — Ты же знаешь, что не все ошибки можно исправить, Гермиона.       — Да. Теперь знаю.       Подъехало такси. Из-под козырька было видно, как фары мягко рассекали снег, превращая его в золотую пыль. Гермиона с горькой улыбкой обернулась и обняла Гарри, как обнимают старого друга, которому не было суждено стать чем-то большим. Во всяком случае, в этой вселенной.       — Спасибо тебе, — она запнулась, будто желая поблагодарить его за что-то другое. — Что подождал вместе со мной.       Уже открыв дверцу, она еще раз обернулась, и Гарри в очередной раз за вечер поймал себя на дежавю. На секунду между ними снова возникло то самое ощущение, но в нем больше не было той оголтелой юношеской надежды: она уступила место покою.       — Береги себя, Герми.       В ответ Гермиона устало улыбнулась, и машина плавно отъехала от тротуара, растворяясь среди огней ночного города. Запрокинув голову, Гарри закрыл глаза и почувствовал, как откуда-то изнутри мягко уходит прошлое. Он вдохнул холодный воздух, почувствовал, как снег тает на ресницах, и подумал, что все сложилось именно так, как должно было. Его первая любовь больше не болела.