Часть 1

      Я привыкнуть боюсь и отчаяться, заблудиться в неравенстве душ и судеб. Закрываю глаза и упорно не смотрю в зеркало заднего вида, чтоб не наткнуться на предательски карие либо просто наткнуться на безмерно голубые. Ненавижу пересечения взглядов и сильнее сжимаю руль. Моя жизнь проклята. Правила мне навязаны. Профессия искалечена до беспамятства и психика потеряна в дебрях сознания.       Сознание мерзко со мной играет, и когда дверь такси открывается — шашечки смыкаются над моей головой. Я боюсь представлять те слова, что услышу искренне. Не хочу слышать честность из детских уст, но когда смотрю на русую макушку, не достающую мне до плеча, владелец которой садится рядом, пристёгиваясь на всякий случай — вздыхаю, будто мне это может помочь.       Оборачиваюсь к мальчишке, улыбаясь несмело, а он держит голову высоко поднятой и вглядывается в туман. — Здесь всегда так мрачно? — жмётся в сидение, а мне хочется просто напиться в хлам, потому что в голосе детском ни обид, ни смирения — знание и принятие любого из поворотов. — Придётся привыкнуть, парень, — стискиваю зубы, смотря в глаза. Тону в океанах силы, не зная, откуда такую взял.       Сворачиваю с намеченной дороги, выключая мигающий навигатор. Ненавижу себя за то, чем другим обязан. Не люблю те слова, что срываются с языка, но судьба решает за нас сама. Вношу коррективы в презренный мир, но порой разрушаю чужие жизни. Не знаю, что лучше — смириться с ним или добавить перчинки в мифы. — Зачем привыкать? — временами смотрю на ребёнка, что перебирает пальцами ремень, не знаю, что больше горько — его слова или мой удел. — Потому что жизнь будет так устроена, — отвечать не хочу, но пусть знает правду. Ложные надежды порой не надо. Пусть верит в Бога, который есть, а не в тех, что с людьми на равных. — Каждый день по-другому страшно, — торможу на светофоре, пропуская машины. Не знаю, зачем позволяю себе такое. Он смотрит на меня, и в глазах — мужчина, а в душе чувствую слёзы. Женские. Дорогого стоит.       Я молчу, хотя, кажется, нам пора начинать разговоры и вынашивать свой рассказ. Я боюсь всё испортить снова. Я боюсь не вернуть назад. — Ты не такой, каким тебя рисуют, — мне сигналят призрачные машины. Объезжают, задев слегка. Мне смешно от такой картины: нас не видно внутри Volka. — Я Веня, — он практически жмёт мне руку, и я заставляю себя собраться. Не хватало забрать за Стикс раньше, чем я обязан. — Дан, — выплёвываю сквозь зубы и морщусь от непривычки. Впервые знакомлюсь с пассажиром раньше, чем встану с места. Впервые правила строятся не в порядок, а я не против. Мне с ним комфортно рядом.       Давлю педаль в пол, давление Веню — в кресло. Он цепляется пальцами за торпеду. Я хватаюсь за нитки чувств. Ему не страшно, но я боюсь.       Он в дороге рассказывает про маму. Про волосы цвета поля, про радужку цвета неба. Я утопаю средь аллегорий, а он влюблённо читает стихи про лето, и его прекрасные интонации спускают на землю. Я не хочу состязаться за душу его и тратить нервы.       Он говорит про папу. Я злостно кусаю губы. Я помню каждого, сидевшего в этом кресле. Я помню мужчину и мысли его о доме. Я помню про сына. Про рак. Про муки.       Сворачиваю в парк и показываю то, что никто не видел. Здания, что с войною ушли под землю. Воинов, о которых не пишут в книгах, страждущих, что теряются поминутно. Я говорю ребёнку о взрослых мыслях. О разводах, о браках без обязательств. Он кивает, невинно листает книгу, нашедшуюся где-то в плену адрессов из Ада. Он читает выцветшие страницы, на латыни цитирует Алкуина. Я смотрю на него, как призрак. Я и есть что-то среднее. Не от мира.       Он пленяет меня словами. Он пленяет меня душою. Я сегодня лишусь обола, но мне важнее его здоровье. Разворачиваю машину. Volk рычит, подчиняясь скудно. Мальчик смотрит, смакует имя, будто хочет запомнить. Трудно.       Останавливаюсь у парка. Там, где люди и переправы. Он сидит, а в глазах — усталость. — Я на что-то имею право?       Я молчу. Не хочу бросаться пустыми фразами в разговоре. Улыбаюсь, надеясь, что оскал не окажется на повторе. Он смеётся. Сжимает книгу. Она сияет в его ладонях. Накрываю кожу холодным ликом, и сжимаю своей рукою. Веня смотрит, моргает часто. Засыпает. Я знаю это. Закрывает веки, расслабив спину. Возвращается в своё лето. ***       Двери дёргают, рвут нещадно. Я сержусь, опуская руки. Сдвигаю карту с колен. Мне жарко сегодня в брюках.       Улыбаюсь искренне и, наверное, чувствую, что вернусь сюда же. Она садится справа, играя дверью на нервах моих и ранах. Роняет «Здравствуй» своё несмело. Улыбается понарошку. Я пытаюсь читать, но скверно получается. Недостойно. — Спасибо, — дышит рвано, глотает звуки. Я акцент разбираю русский. Украинские буквы наружу рвутся, а сознание рвут минуты.       Я замираю, не знаю, какой реакции пассажирке надо. Она радуется встрече или это моя награда? Волосы цвета поля, урожая златой пшеницы. Радужка цвета неба. Голос самой прекрасной птицы. Она врывается в мою жизнь свободой, и хоть жизнью не называю — хочу верить, что взглядом можно влюбить даже подобных тварей. — Страшный и крючковатый? Где справедливость? — мажет пальцем мою рубашку. Держусь достойно, сдаюсь на милость теплу руки и души, и взгляда. — Мы не на лодке. Под парусом правила не такие. Таксист не сядет в плаще в машину. Вас не устроит ведь литургия в лосинах и без косынки?       Смеюсь, презренно, но не считаю её смешной или некрасивой. Я вижу сразу: она другая. Но и таких через Стикс возили. — Значит, Веня был прав. Хочет казаться страшнее, чем есть, — смеётся. Потешается над моей работой. Я бы с радостью согласился быть в гробу или среди мёртвых, но не видеть мужчин и женщин, детей не знавших греха и счастья, что садятся в машину совсем случайно, а выходят к Аиду в лапы.       Но при имени парня дрожит и сердце, хоть оно перестало биться. Я не знаю, что стало с телом, у меня только образ. Призрак. — Он интересный парень. Как ты сюда попала? — она жмёт плечами, глаза скрывает. Боюсь признаться в своей догадке. Самоубийство. Зачем? А мальчик? Он ведь и так без папы. Решаю действовать безоглядно. Не слушать вовсе, подчиняться сердцу. Везти куда-то, чтобы влюбилась в жизнь. Вдоль Днепра под двести, в лесах — на тормоз. Они смотрит в окно, а в глазах замирает мир.       Сосны в зрачках растворяются своей силой. Корни пускают, душой питаясь. Коры касается и влюбиться мне сердца отсутствие не мешает. Я смотрю на неё, а в сознании плещут волны. Вспоминаю песок, Кишинёв и горы. Я вдыхаю запах густого леса, запах жизни, хоть жизнь не помню. Она хватает меня за руку, я вырываюсь, скрываюсь где-то в высоких кронах. Смеётся, тешится и резвится. Такие души людей живее.       В её сердце покоем не обратиться смерть без сына и с сыном вместе. Не решаюсь спросить о главном, двери в Volka ей открываю. Она садится с венком фиалок, я от творчества задыхаюсь. Меня енергия наполняет, мелодии в голове играют. Напеваю себе под нос какие-то песни, стихи, мотивы. Она смотрит, как будто меня узнала. Улыбается грустно, смущаясь мило. Я хочу прикоснуться. Не позволяю.       Возвращаю её ребёнку, свою голову подставляя, но мне важно еще немного продлить их счастье земного Рая. ***       Она садится с венком фиалок. Я от ужаса замираю. Вернул ребёнку неделей ранее, она решила вернуться к Аду.       Дрожу от страха за душу, тело. Мне несвойственны эти мысли, но зачем же рушить Вениамину нервы, когда дать ему может силу. Смотрю с восторгом. Не понимаю. Она протягивает мне флешку. Вожу пальцами по металу, вставляю в магнитолу, включаю звук.       Мелодия льётся быстро. В голове мелькают воспоминания. Кроме города, моря, дома, медленно нотами заполняюсь. Я вдыхаю свои мелизмы, закрываю глаза в экстазе. Тина смотрит со скептицизмом, а я не верю, что с этим связан.       Мне хорошо и привычно в звуке. Перерождаюсь из странных фраз. Она довольная, под гипнозом её лазурных слезливых глаз, растворяюсь в своём минувшем. Я тоскую по этим дням. Мне не знать ведь намного лучше, чем узнав сразу потерять.       Я везу её вновь за Киев. Снова озеро, лес, река. И фиалки лишь голубые, как большие её глаза. Я лежу на траве, смиряясь. Смиряюсь с тем, что в последний раз вижу счастье и радость, но вернуться сюда не дам.       Возвращаю обратно к сыну. Улыбаюсь, прощаясь. Она смеётся, надев косынку, выходит к ребёнку. Радость. ***       Двери дёргаются и снова я замираю, смотря в лицо. Тина нервничает и мнётся. Я не знаю, что делать вновь. Я ругаю, как злой родитель. — Я в последний раз возвращаю тебя на землю, — нервничаю. Боюсь. — Больше мне это не подвластно будет, — она закусывает губы и отворачивается к окну. — Не возвращай. Уйдём вместе. А одна обратно я не вернусь, — в её радужках лишь решимость. В моём взгляде — застывший ужас. Мне, наверное, всё приснилось. Я проснусь и наступит утро. Кишинёв, тёплый чай. Пихта. Нежность матери, смех сестры. В каком месте свернул не там? Она за что мне дана в такси?       Я держусь за руль, будто это поможет мне вразумить девчонку, что вовсе сошла с ума. Мне страшно за Веню, за душу её, за жизнь, она со смертью играется, как с юлой. Крутит влево и вправо, на столике, на полу. Наблюдает вращения и снова волчок кидает. Я не смогу вернуть её после. Я не смогу. Она ведь знает, что потеряет? — В последний раз. Я прошу тебя. Не возвращайся. Я уйти не смогу отсюда уже никогда. Тин, прислушайся. Не играйся, — я едва не хватаю её за щеки. Я хочу целовать и трогать зерно волос. Она смущается, я покидаю Volk, открываю ей дверь, позволяя выйти. Сажусь на место, но кто-то дёргает мою ручку. Смотрю неуверенно сквозь окно, но ничего не вижу. Покидаю автомобиль, оглядываюсь вокруг, застываю, когда моё занимают место.       Ей муж греет меня теплом. В его взгляде доверие и любовь. Я боюсь спросить, что за сон мне подсунули, от кого? Его руки сжимают руль. С грохотом он закрывает дверь. Я смотрю на него в упор, он улыбается через стекло. — Ты нужней на земле, поверь.       В голове сотня планов о том, как его вернуть, но детская рука сжимает мою ладонь. Я смотрю на Веню, осознавая, что он лучше меня понимает суть. Шепчет на ухо о том, что мёртвых в мир не вернуть, но Харон никогда и не умирал, он застыл среди двух миров, став заложником других душ. Неприкаянный, не влюблён, не исполнивший долг, не отец, не муж.       Он ведёт меня через парк. Я не знаю, что с этим миром. Мне совсем не хотелось так, но они без меня решили. ***       Открываю глаза в палате. Мама смотрит, не веря. Молчит, лишь плачет. Дрожащими пальцами пытается со столика взять телефон. Набирает номер отца, что-то шепчет ему, и счастье пробирается через глаза и тон. Я слышу за дверью мальчишеский голос, пытаюсь встать, но тело меня подводит.       Я потом познакомлюсь с Тиной, с Таней, но в мире уже другом.       Я влюблюсь в неё, буду любить до дрожи.       Благодарить ребёнка, что когда-то ко мне пришел.