...

Лань Чжань проснулся — если, конечно, это можно было назвать пробуждением. Его тело оставалось скованным, словно прикованным ко сну, пальцы судорожно сжимали то, что минуту назад было компасом с треснувшим стеклом и стрелкой в форме разорванного сердца. Теперь в ладони пульсировала лишь трещина — живая, дышащая, уходящая вглубь кожи, как река, впадающая в темноту. Шрам на его груди, похожий на солнце, пылал. Он сделал шаг. Пол под ногами прогнулся, будто был соткан из спрессованных теней. Второй шаг — и салон разорвался по швам, как старый театральный занавес, за которым скрывалась истинная пьеса. Трещина в ладони дёрнула его вперёд — и мир перевернулся. Перед Лань Чжанем возник поезд, менявший кожу с каждым ударом сердца. Тук— паровоз, из трубы которого валил не дым, а волосы: длинные, седые, слипшиеся в паутину. Тук — и вот уже перед ним новенький экспресс, за стёклами которого мелькали полупрозрачные силуэты. Тук — вагоны сжались, скорчившись в смятый лист газеты, каким дядюшка вытирал разводы на стёклах, а затем превратились в позвонки гигантского зверя, соединённые пульсирующими сухожилиями. Сердце глухо дрогнуло — и его затянуло внутрь. Кондуктор возник из складок воздуха, будто его вырезали ножницами из самого пространства. Его мантия колыхалась, словно лохмотья дементора, сотканные из ночных кошмаров, а из кармана торчали разбитые песочные часы, содержимое которых медленно стекалось под колёса поезда, превращаясь в рельсы. Казалось, что на его лице маска, но в тот же миг стало ясно — это и было его лицо: то морщинистое, как высушенный изюм, то гладкое, как бильярдный шар. Рот то растягивался в зияющий разрез улыбки, то сжимался в маленькую точку. Лишь глаза оставались неизменными — белесые, пустые, как у протухшей селёдки. — Ну, и куда же ты пропал? — голос звучал, как будто бы его соскребали вилкой со стены вагона: шершавый, скрипящий, замедленный на полтакта. Лань Чжань машинально протянул руку ладонью вверх — и на ней вспыхнул маленький шарик синего цвета, обжигающий пальцы холодом. Внутри, за тонкими стенками, бился мальчик с потухшими глазами, словно пойманный в ловушку. Кондуктор склонил голову набок, изучающе протянул руку — и его пальцы начали удлиняться, прорастать под кожу Лань Чжаня, медленно двигаясь вверх к плечу. Но прежде чем они достигли цели, сердце снова дрогнуло. Кондуктор исчез, оставив после себя лишь обгоревший пергамент на ладони да отпечатки голых ног на полу — сквозь них просвечивали земля и песчаные рельсы. Лань Чжань разжал пальцы: поднявшийся ветер из ниоткуда смело пепел и понёс его вперёд. Юноша сделал шаг, еще шаг, движимый не собственной волей, а этим мертвым наваждением. За его спиной сжимались влажные, пропитанные застоявшейся болью тени, а впереди тлел пепел, мерцая искрами, которые гасли на одном вздохе. Вязкая, как загустевшая кровь, тьма отступала неровными рывками, обнажая шрамы на стенах поезда — длинные, кривые, будто когти, впившиеся в металл. Под ногами доски скрипели, стенали, словно живое существо, запертое под полом. Лань Чжань подошел ближе к шраму, извивающемуся змеей. Чем ближе он был, тем сильнее черты его лица искажались, сливаясь с материнскими — нос заострялся, губы истончались, глаза расширялись, наполняясь той же безумной яростью. — Это твоя вина! — ее голос царапал изнутри черепа, как ржавая проволока. Ей вторил хор — искалеченные железом лица вытягивались из стен, вторя ей в голос. На ее животе раскрывался шрам, рвал ее пополам, как ножницы — бумажную куклу. — Если бы не ты… если бы не твоя любовь к музыке… Если бы ты был нормальным, как все дети! Я бы не... Я бы не… Ее голос захлебнулся, рассыпался. Её тело сгорело, не оставляя праха. Лань Чжань вздрогнул, словно по нему пропустили ток. По его щекам катились слезы — твердые, колючие, превращавшиеся в жемчужины с осколками внутри. Они звенели, падая на пол, и рассыпались в песок. Внезапно воздух сгустился, и перед ним проступило лицо отца — бледное, как пожелтевшие страницы проклятой партитуры. Его губы, покрытые трещинами, как старый лак на виолончели, изогнулись в гримасе, от которой застыла кровь в жилах: — Это твоя вина! — голос скрипел, будто смычок по расстроенным струнам. — Ты лишил меня сына! Моего настоящего сына! Этот громкий вопль раскаленным гвоздём царапал барабанные перевозки, вынуждая закрывать уши руками. Но звук, казалось, поселился внутри черепа. — Если бы тебя не было... — отец сделал паузу, и в этой тишине слышалось только шипение, будто от раскаленной скрипичной струны. — Если бы ты просто... исчез... Поезд захлебнулся свистком — звук вышел рваным, будто кто-то разорвал горло живого существа. Лань Чжань упал на колени, когда вагоны дернулись, и сквозь треснувшее окно хлынул воздух, пахнущий жжёными нотами и слезами. Платформа за окном была сложена из рояльных клавиш — чёрных, как гнилые зубы. Пульсирующая трещина на руке вытянула его на платформу, где среди разбитых скрипок, фортопиано и флейт на треснувшем рояле сидел Вэй Ин, болтая ногами и наигрывая ту зловещую мелодию, которую дописал перед тем, как рухнул его привычный мир. — Помнишь, что ты обещал? — голос Вэй Ина звенел, как колокольчик, который он крепил на поясе. — Что мы выступим вместе в концертном зале. — Ты исчез, — шепчет Лань Чжань. — Я искал тебя. Лань Чжань сжал кулаки, чувствуя, как трещина на коже отвечает жгучей болью. — А ты верил, что найдёшь? — Вэй Ин склонил голову, и тень от его спутанных волос упала на лицо. — Тогда почему ты предал? Его слова становились тише, словно последний аккорд на расстроенном пианино. В его руке появилась флейта — она играла сама, но вместо звуков из неё капали чёрные чернила, оставляя дымящеися следы. — Прости, — голос Лань Чжаня дрогул. — Я пытался, но не смог. Вэй Ин замер. За его спиной сгущались тучи. — Слишком поздно для извинений Лань-гэ... Умри! — громкие капли дождя заглушили его последние слова. Платформа начала рассыпаться с бешеной скоростью. Лань Чжань потерял опору под ногами и рухнул вниз — в пустоту, которая не имела ни дна, ни конца. Но вместо смертного удара о землю — мягкое приземление, будто его подхватили невидимые руки. — А-Чжань...— тихий родной шёпот Вэнь Сюя заполнил всё пространство, залезая под кожу. Лань Чжань медленно поднялся на ноги. Перед ним растекся густой, молочный туман, искажая очертания мира. То тут, то там вспыхивали смутные силуэты, но стоило сделать шаг ближе — и они рассыпались с ржавым треском, шипящим словно «предатель», словно дым, разгоняемый порывом ветра. Под ногами пульсировал пол, испещрённый алыми жилами, будто сама земля дышала сквозь кровавые трещины. Голос Вэнь Сюя царапался внутри черепа, шепча: «Лучше бы тебя разорвало на части». Запах прокисшего вина въедался в ноздри, а на губах прилип привкус серы — с каждым вздохом он становился всё острее, всё невыносимее. Но сквозь эту горечь пробивалось другое воспоминание: Вэнь-гэ, его тепло, запах солнца и солёного ветра, что когда-то рвался с моря... —Ну вот, ты снова один. Разве не прекрасно? Никаких ожиданий, никаких разочарований. Просто… тишина. — Нет. —Разве не легче просто… перестать? Перестать бороться, перестать ждать. Раствориться в этом — в горечи, в пустоте. Ведь она уже часть тебя. Прими её, — ласково шепчет то, что секунду назад было Вэнь Сюем. В его пустых глазницах кружат водовороты, цепкие пальцы коснувшись висков со спины, оставляют кровоточащие полосы. Но вместе с болью приходить успокоение, желание поддаться чарам. «Нет!» — отчаянно возражает Лань Чжань. Но родные голоса, в мгновение с безжалостностью колючей проволоки врезающиеся в кожу («Лучше бы тебя никогда не было!»), душат последние силы сопротивления. Крючковатые пальцы с нежностью матери-одиночки вплетаются под лопатки, проникая глубже… Облик. Его. Не его. Губы— (те же, что целовал?) шевелятся. Глаза— (нет, глазницЫ) воронки. — Хуань Мэй, — тихо выдыхает Лань Чжань, стряхивая с себя гнилое псевдо-тепло. Бежать уже поздно. Сопротивляться — тоже. Но... Он собирает в кулак весь гнев, тоску, извращённую правду, что годами царапала сердце, цепляет то, что праведные называют демонической ци, и — втягивает в себя. Чувствует, как по меридианам лимонной кислотой и осколками соли ползёт вверх, к ядру, разрывая тело изнутри. (Выдержит. Он сильный. Правда?) Лань Чжань вдыхает — и мир схлопывается. Губы Хуань Мэй растягиваются до ушей (слишком много зубов, слишком острых). В глазницах вспыхивают жёлтые спирали — как гниющие светляки в банке. Боль. Не просто по меридианам — кости трещат, будто их перемалывают на жерновах. В ушах шипение (то ли кровь, то ли его собственная ци, превращающаяся в яд). Но он не останавливается. Рвёт. Рвёт на части. Свою душу. Память. Даже имя — всё в топливо. И — выпускает. Тьма не бьёт, а разворачивается внутри демона, как проклятый свиток. Хуань Мэй вздрагивает. На секунду под кожей показываются сонма голодных ртов. Они разрывают плоть изнутри, кричат беззвучно, выворачиваясь в немой агонии. В голове Лань Чжаня — музыка. Не мелодия, а визг — будто кто-то водит смычком по натянутым нервам. Мир вокруг трещит, как тонкий лёд под ногой неосторожного рыбака. Трещит и звенит в прощальном плаче. И он снова падает. Его поглощает огненная метель, перемаловающая жерновами кости, сухожилия, кожу. Где-то там звучит истошный визг. Кажется, скорая помощь. Слишком поздно. Он уже не в своём теле. Больше нет. Где-то там кричит сирена скорой помощи, но он не может занять своё тело, больше нет. Трещина на руке затянулась. Быстро. Слишком быстро. В коробке (скорой? морга? уже не важно) — медсестра вонзает иглу.Адреналин. Но пульс на мониторе — тонкая ниточка, прерывается. Его тело рассыпалось пеплом, растеклось тенью. Он стал демоном, собрал себя заново из проклятой ци, из стонов из тьмы, и криков отчаяния. Он растерян. Сбит с толку, но что-то (инстинкт?) заставляет его подобрать свой прах, спаять его в плектор. — Забудь, — тихо шелестит его новый голос, проклятым дурманом пожирает чужие воспоминания. «Убей!» — кричит проклятый голос, но он прячет его в глубине черепной коробки, не желая проигрывать эту последнюю битву. До-диез — явь тихо рушиться, Соль— он теряет себя с каждым звуком, Так играй, пока подушечки пальцев не сотруться до костей, Пока гитара не взвоет, как взбешенный пёс.