Часть 3 В полумраке

Я проснулась посреди ночи — резко, с удушьем, будто вынырнула из глубины, где не хватало воздуха. Сердце бешено колотилось в груди, простыня прилипла к телу, а на висках выступила испарина. Я с трудом отдёрнула взгляд от потолка и села в кровати, уткнувшись лбом в ладони. Кошмар ещё стоял перед глазами, как отпечаток — яркий, глупый, жестокий. Я бежала… в ночи… босиком по мокрой траве, за спиной — тяжёлое дыхание. Я чувствовала, как тень догоняет, как невидимые пальцы тянутся к шее. Маньяк. Он был повсюду. Лес, дом, даже внутри меня. И я не могла убежать. Проснувшись, я всё ещё чувствовала его. Того, из сна. И — словно в продолжение кошмара — увидела силуэт. Он стоял в комнате. Неподвижно. В темноте. На мгновение я подумала — серийник на месте. Он вошёл в дом. Он нашёл меня. Я окаменела. Даже не крикнула. Просто вжалась спиной в изголовье, как будто могла раствориться в нём. Но, когда глаза привыкли к темноте, я увидела другое. Его силуэт был… знакомым. Такие же пронзительные глаза, как у куклы. Видны сквозь щели фарфоровой маски. Такие же тёмные, как смоль, кудрявые волосы, выбивавшиеся из-под капюшона… или — нет, это были просто тени. Под маской — щетина, тёмная, жёсткая, едва выступающая, как у тех, кто не бреется из-за усталости, а не из неряшливости. Возраст определить было сложно. Его лицо было почти закрыто. Но тело — худощавое, высокое. Слишком высокое, чтобы не бросаться в глаза. Видела ли я таких высоких мужчин? Я пыталась вспомнить. Наверное, нет. — …Брамс? — хрипло позвала я. Он не ответил. Просто стоял, как будто сам не знал, что делает здесь. Прошло, наверное, полминуты. Или вечность. Потом он медленно шагнул вперёд. Без угрозы. Без агрессии. Но с той угрюмой тяжестью, как будто он сам боялся своего приближения. Он навис надо мной. Я ещё не до конца отошла от кошмара и, наверное, всё ещё дрожала. — Не спится? — выдохнула я, срываясь на полушёпот. Он не сразу ответил. Его голос был сдавленным, глухим, с оттенком ржавого металла — — Не хотел спать. Я сглотнула. Мне стало… странно не по себе. Не от страха, а от той тишины, что была между нами. — Может… прогуляемся? До библиотеки? Он колебался. Плечи его немного дрогнули. Маска чуть повернулась в сторону, словно он искал глазами выход. — Пожалуйста, — добавила я, мягче. Он не ответил. Но сделал шаг — и этого было достаточно. Когда я встала, чтобы пойти к двери, он вдруг — совсем слабо — взялся за мой рукав. Осторожно, как ребёнок, который не просит словами, а просто… хочет, чтобы его не бросили. Я поняла: это не хватка. Это — нужда. В том, чтобы его повели. Я взяла его руку. Она была холодной, но настоящей. И повела его за собой — медленно, как по снегу, как во сне. Его шаги были бесшумны. В библиотеке я зажгла свечу. Пламя колыхнулось — не от сквозняка, а от его дыхания рядом. — Что хочешь почитать на ночь? Он молчал, затем… с некоторым усилием, почти неловко, сдавленным голосом ответил: — Русалочку. Я кивнула. Нашла старое издание сказок Андерсена. Его кожа, потрескавшаяся на корешке, будто дышала прошлым. Села напротив него, в кресло. Начала читать. Он слушал сосредоточенно. Не двигался. Только изредка маска склонялась чуть ближе, как будто ему хотелось слышать не слова — дыхание, интонации, всё то, что между строк. Когда я дошла до конца — до того, как русалочка, не получив любви, исчезает в пене моря — наступила пауза. — А ты… — его голос был почти не слышен, — ты бы сделала так? Ради любви? Вопрос пронзил меня. Я не знала, что ответить.

Я никогда не влюблялась. Настоящей любви я не чувствовала. Мужчина не прикасался ко мне с лаской, с теплом, с тем, что зовут нежностью. Я не знала, что такое страсть, безумие, слёзы из-за кого-то. Была ли я способна на самопожертвование ради того, чего не понимаю?

Внутри меня родился ответ. Нет. Я слишком ценю тишину. Свой покой. Свой маленький остров. Но глядя на него — на человека под маской — я поняла, что жестокая правда могла его ранить. Поэтому сказала: — Думаю, если бы я любила так… до боли, до забвения себя, — наверное, смогла бы. Но пока я не чувствовала этого. Он опустил голову. Маска осталась неподвижной, но всё его тело чуть поникло. Я почувствовала, что слова всё же задели. Хотела было что-то добавить, но он сам произнёс: — А… ты бы могла меня так полюбить? Этот вопрос… Он врезался в моё сердце. Мягко, но точно. Я оцепенела. Никакие книги, никакие реплики из сказок не учили, как отвечать на такое. Моё женское нутро, голодное до прикосновений, до принятия, вдруг… вспыхнуло. В голове промелькнуло его лицо — не полностью, но черты под маской, голос, жест. Высота. Прикосновение. Глаза. Странность. Одиночество. Всё это… манило. Я вспыхнула. Лицо моё предательски раскраснелось. Кровь прилила к щекам. И я… …я ляпнула что-то неосознанное. Я даже не запомнила точно, что сказала. Но в этих словах была надежда. Его глаза — за тенью маски — будто ожили. В них появился свет, тонкий, неуверенный, как первый луч солнца в пепельной мгле. Я встала. Сбивчиво пробормотала: — Пора спать… Повела его обратно. В комнату куклы. Открыла одеяло. Он лёг, почти бесшумно. Не кукольно — по-человечески. Я уже собиралась уйти, как он вдруг, тихо, без требовательности, без просьбы — почти детским голосом — сказал: — Поцелуй. Я застыла.

Это взрослый мужчина. Это мужчина. А ты…

Но он сейчас был ребёнком. Одиноким. И я — единственным, кто здесь, в этой тьме, протягивает руку. Я поцеловала его в лоб. Осторожно. Почти с молитвой. Повернулась — и вышла в свою комнату. Она была рядом. Лёжа в постели, я смотрела в потолок. Мой кошмар… казался теперь меньше, тусклее. Потому что рядом был кто-то, кто стоял в темноте. Не чтобы пугать. А чтобы остаться. А ты бы могла меня полюбить? — снова прозвучало в голове. Я вспыхнула — даже в темноте. Но усталость накрыла, как тёплое покрывало. Я уснула.