Часть 5 Лестница в полночь

Я не ждала, что он останется. Тень от его силуэта ещё дрожала в дверном проёме, когда я сорвалась с места. Ноги коснулись пола — в одной сорочке, босиком — и тело понеслось вперёд, будто сама воля вытолкнула меня в погоню. — Брамс! — выкрикнула я, почти захлебнувшись дыханием. Но ответом была только тишина. Густая, плотная, как шерстяное одеяло на губах. Я знала, что упущу его. Конечно упущу. Его шаги — быстрые, отточенные — вели вверх, к третьему этажу. Мои — запутанные, спутанные во внутренней панике — были слишком человеческими. Слишком медленными. И всё же я добралась — к лестнице, к коридору, к последней мысли, что, может, ещё успею. И тогда услышала звук — скрежет. Низкий, будто железо царапает камень. Это был не звук человеческих шагов, это было что-то другое.

Калитка? Здесь? Внутри дома? — пронеслось у меня в голове, но я уже не думала. Я искала.

Комнаты — одна за другой. Гостевые стояли мертвыми, застывшими, как на репетиции прошлого. Ни за шторами, ни под кроватями, ни в шкафах — никого. И всё-таки… он здесь. Я запрокинула голову — рефлекс читательницы, у которой затекает шея. И эта случайная привычка привела меня туда. Верёвочка. Тонкая, чёрная, как паутина, свисала из прямоугольного люка в потолке. — Конечно, — прошептала я. Подпрыгнула. Не достала. Ещё раз — пальцы ухватили, как за последнюю нить к разгадке. Я потянула — ничего. Второй рывок — и вдруг раздался глухой хлопок. Люк поддался, но не до конца. Потянула снова — с яростью. И с опасением. На третий раз дверь со скрипом открылась, и опустилась лестница.

Зачем я это делаю? — мелькнуло в голове. — Шарюсь в чужом доме. Как в чужом прошлом. Как в его тени.

Но я уже стояла на первой ступени. И начала подниматься. Воздух на чердаке был густой, пыльный, будто давно не дышали. Я поднялась не в комнату — в его тишину. В ту, где он жил, прятался, дышал. Ждал. Окно было крошечным, лунный свет падал тусклой синевой, делая всё цвета пыльного лазурита. Вещи — покрытые тканью, брошенные кресла, коробки, старые чемоданы. И зеркало. Огромное, высокое, как дверной проём. Я подошла к нему почти на цыпочках.

— Брамс… — прошептала я. — Если ты здесь… пожалуйста, выйди. Давай просто поговорим.

Секунды шли, как капли воды с сосульки. Никакого звука. Ни вздоха, ни шороха. Я уже хотела отойти — и тогда он вышел. Из-за зеркала. Как из самой глубины дома. Или, может быть, из глубины моего собственного предчувствия. Он вышел не как преступник, которого поймали, а как зверь, покорно выбравшийся из логова, в котором давно жил. Медленно, шаг за шагом, будто каждый из них давался усилием — не телесным, а моральным. Его фигура прорисовалась в полумраке — сначала тень, потом плоть. И я… Я оглядывала его. Даже не взглядом, а… как будто мысли мои скользили по нему, словно пальцы по шершавой обложке старой книги, которую давно хотела прочитать, но не решалась открыть. Он был высокий. Намного выше меня. Может, метр девяносто или чуть меньше. И — вопреки первому впечатлению — не худой. То есть не тот болезненный тип, что прячется в углах. Наоборот — в нём читалась неуловимая сила. Не мускулы, как у спортсменов, а выработанная — словно в нём поселилась выносливость. Лестницы. Ходы. Дни, проведённые между стен. Кардиган на нём был зелёный, мягкий, как у старых университетских профессоров. Чуть великоват, он спадал с плеч, оставляя открытым кусочек белой футболки, из-под которой… Господи. Из-под которой проглядывали тёмные волосы на груди. Тонкая дорожка — едва заметная, но взывающая к чему-то глубинному, животному во мне. Если бы он надел мой халат — он бы на нём смотрелся как плащ. А если бы я… надела его кардиган… — нет, Нэлли. Не начинай. На нём были тёмные брюки, почти классические. Их держали подтяжки — чёрные, старомодные, немного небрежные. Они странно подчёркивали его талию, и силуэт его стал вдруг… человеческим. Мужским. Я уставилась. Не могла отвести глаз. В голове вдруг промелькнуло: этот человек, этот мужчина... он читал те книги, что я едва осилила в университете. На третьей полке в библиотеке, между томами Гессе и Кафки, я нашла вчера "Грозовой перевал", отмеченный пальцем. И старый, затертый том Жорж Санд — французский, с латинскими вставками. Чёрт. Я ведь мучилась над ним два семестра. Ты хочешь сказать, что он — он — читал это? Что ж, если он действительно их понял, я хочу спросить его. Хочу узнать. Что ты почувствовал, когда читал «Фауст»? Понимаешь ли ты Катерину из «Постороннего»? Я поймала себя на том, что завидую. И в этот момент он заговорил. Голос был… Высокий. Приторный. Детский. — Нэлли… ты… ты меня не боишься? Слова эхом отразились от стен чердака, зацепили воздух, как будто хотели уцепиться за моё молчание. Но не они были страшными. Страшным был контраст. Этот голос — фальшиво-нежный, механический, — не принадлежал тому телу, что стояло передо мной. Не сочетался с мужественными плечами, с грудной клеткой, что, я была уверена, в этот момент дышала слишком быстро. Он держал маску — как будто она могла спасти его от моего взгляда. И в этот момент я впервые поняла, что его настоящий голос — другой. Глубже. С хрипотцой. Возможно, чуть резкий, но… настоящий. — Пока ты не сделаешь ничего… плохого, — тихо сказала я. Слишком спокойно. Он опустил голову. — Ничего плохого? — переспросил, словно пытаясь понять. Я кивнула. — В мире… есть много вещей, которые совершаются против девушек. Большинство из них — тихо, скрытно. Без следов. Не знаю, понял ли он. Но, к моему удивлению, он медленно, обдуманно сказал: — Буду иметь в виду. Вот оно. Я не знаю, что именно, но это что-то. Словно замок внутри него щёлкнул. — Почему ты всё время… в стенах? — спросила я осторожно. Его глаза — такие же пронзительные, как у фарфоровой куклы — сузились. Он смотрел то на меня, то в пол. С минуту молчал. А потом сказал всё тем же фальшивым голосом: — Я думал, ты… испугаешься.

Я?!

Я, которая выросла на романах Шарлотты Бронте и читала труды по психологии преступников. Я, которая повторяла себе как мантру: не суди по обложке? Я закатила глаза. — Я ценю… внутренний мир. Мне важно, каким человек является на самом деле. — И добавила про себя: хотя против красивых плеч я тоже не имею ничего против. Он вдруг застыл. Я не знала, почувствовал ли он моё колебание. Тогда я — с полуулыбкой, мягко — предложила: — Хочешь пройтись… в саду? На свежем воздухе. Вместе. Он медленно кивнул. Неловко. Сдержанно. Но капкан захлопнулся. И теперь — уже не я шла за ним. Теперь он начал выходить ко мне.