Часть 12 Вечер. Библиотека. Поцелуй.

Приближаясь к библиотеке, я не знала, что мы будем делать. Или точнее — что он собирается делать. Брамс за всё время не проронил ни слова, шёл чуть позади, почти беззвучно, как тень, которую чувствуешь затылком, даже не оборачиваясь. Это странное молчание не раздражало меня, но тревожило. Как будто я оказалась внутри снов другого человека, и теперь мне оставалось лишь угадывать законы его логики и чувств. Рука скользнула по тяжёлой латунной ручке двери, и когда та поддалась, пахнуло старыми страницами, сухими пергаментами, древесиной и — чем-то ещё. Возможно, табаком или давно погасшим камином. Я вошла первой, ступая медленно, позволяя половицы шептать под ногами. Зал заливался мягким светом ламп, отражавшимся на лакированных корешках книг. Только тогда я обернулась. Брамс стоял у порога. Тень от дверной рамы пересекала его плечо и грудь, а лицо оставалось наполовину в полумраке. Чтобы встретиться с ним взглядом, мне пришлось задирать голову — он был заметно выше, и близость его фигуры ощущалась почти физически. Словно воздух между нами стал плотнее. — Что бы ты хотел прочитать? — спросила я, и голос мой показался мне чужим: слишком ровным, слишком смелым, будто выученным заранее. Он не ответил сразу. Я же, чтобы не стоять, словно школьница перед строгим учителем, направилась к стеллажам, вдоль которых я провела немало часов — и ни одной искренней слезы. Только порядок, структура и хронология. Коллекция, унаследованная Хилшерами, была разнообразна, но я изучила лишь половину — ту, что казалась мне полезной, а не утешительной. Философия: Ницше, “По ту сторону добра и зла”; Камю, “Миф о Сизифе”; Юнг, “Архетип и бессознательное”. История: Харари, “Sapiens”; Плиний Младший, “Письма”; Черчилль, “Мемуары о Второй мировой войне”. Детективы: Агата Кристи, “Убийство в Восточном экспрессе”; Конан Дойл, “Собака Баскервилей”; Дю Морье, “Ребекка”. Драма: Достоевский, “Идиот”; Теннесси Уильямс, “Трамвай ‘Желание’”; Шекспир, “Король Лир”. Романтика же… она пылилась на полках, будто не приглашённая в мои личные вкусы. Я читала их мельком — ради приличия, из любопытства, а иногда — из внутреннего голода, о котором стыдно было признаться даже себе. Романтика: Джейн Остин, “Разум и чувства”; Бронте, “Грозовой перевал”; Эдит Уортон, “Век невинности”. Я не знала, что в них чувствовать. Меня смущала их мягкость, их доверчивые диалоги, их безоговорочная вера в любовь как смысл. Они раздражали меня тем, как легко героини отдают себя — слепо, беспомощно, страстно. И всё же, я возвращалась к этим страницам, будто к неразгаданной загадке, тянущей изнутри. — Я почти не читаю романтику, — призналась я, стоя между двумя полками. — Мне... не по себе от книг, в которых чувства не поставлены под сомнение. Они слишком... искренние, будто человек не боится потерять рассудок. Я обернулась — он всё ещё молчал. Но глаза его, тёмные и глубоко посаженные, смотрели на меня с тем особенным вниманием, в котором я чувствовала — он слушает. Всё. Даже то, что я не договариваю. — Я всегда тяготела к рациональному, — продолжила я, как будто оправдываясь. — Мозг, логика, причинность, психология. Даже в драме я ищу... уравнение. Чтобы знать, почему случилось именно так, а не иначе. Чтобы не растворяться, как героини в платьях, что шепчут “люблю” и тонут в поцелуях, забыв своё имя. Он молча провёл пальцами вдоль полки — медленно, как будто ощупывал шрамы времени. Ни одно движение не было случайным. В его жестах чувствовалась то ли осторожность, то ли намеренность — как у человека, который не ищет книгу, а вызывает её, словно дух из затерянного мира. Я наблюдала — молча, с долей вызова. Потянется ли он к философии? Или выберет драму, как мужчина, жаждущий увидеть себя отражённым в чужой трагедии? — Почитай Джейн Эйр, — сказал он негромко. И впервые за этот вечер его голос коснулся меня не просто слухом — кожей, нервами, где-то под ключицей. Я растерялась. На секунду. Как будто меня вырвали из безопасного чертога логики и поставили перед зеркалом, в котором отражалась совсем другая я — та, что когда-то, может быть, тайно мечтала быть героиней, но боялась даже подумать об этом. — Ты уверен? — попыталась пошутить. — Это история... о гувернантке, которая влюбляется в странного, замкнутого мужчину с тайной в доме. Очень оригинально. Он чуть заметно усмехнулся. Почти невидимо. Но в его глазах я уловила иронию — ту самую, которой не хватало в сухих трактатах по психологии. Книга была выбрана. Джейн Эйр. Само название уже звучало как будто издалека — с налётом пыли и шепота. Я держала его в голове, как нитку, ведущую сквозь лабиринт этих стеллажей, тяжёлых, как стены дома, который никогда не хотел быть гостеприимным. Я пошла вдоль полок — медленно, чуть склоняясь к корешкам, словно вглядываясь в лица давно забытых друзей. Библиотека была щедра на серьёзное чтиво: философия тянулась глухими томами в коричневой коже, где время стояло в параграфах о смысле страдания и архетипах бессознательного. История громоздилась рядом — мемуары, письма, войны, взлёты и падения. Ниже притулились старые детективы, знакомые по названиям, но пыльные от безразличия. Драмы — как занавешенные окна: туда я иногда заглядывала, но не жила. А романтика... она пылилась отдельно, будто кто-то однажды отодвинул её, не решившись выбросить. Несколько раз я касалась этих обложек — и тут же отдёргивала руку. Я присела к нижней полке, коснулась пальцами двух книг, одну — о затерянной любви в век приличий, другую — о женщине, которая всю жизнь пыталась быть хорошей. Но нужного тома не было. Я снова встала, огляделась. Брамса рядом не было. — Брамс? — негромко позвала я, выпрямляясь. Ответа не последовало. Лишь шелест в верхних ветвях полок, будто ветер пробежал между строками. Я пошла дальше. Между узкими проходами. Искала взглядом, вслушивалась в тишину. И вдруг он появился. Бесшумно. Из-за стеллажа. Как будто материализовался из тени, сложенной между книг. Он подошёл неторопливо, без слова, и, как будто между прочим, протянул руку — и вытащил её. Джейн Эйр. Словно ложку из ящика. Словно знал, где она лежит, с самого начала. Я смотрела на него. Он смотрел на книгу. И его лицо было таким спокойным, что я почти рассмеялась — не вслух, конечно. Только внутри.

Ты знал, где она всё это время?..

Если ты знал, зачем позволил мне искать её, как глупой девочке, склонившейся перед полками, ворошащей том за томом…

Мои пальцы сжали обложку чуть сильнее, чем надо. Он молчал. Я — тоже. И всё же, молча же, я повернулась и повела его за собой — к тем самым двум креслам у окна. Я уже заранее выбрала своё. Плотное, глубокое, с бордовой бархатной обивкой и тяжёлой спинкой, оно казалось достаточно большим, чтобы укрыться в нём от всего мира. Мимоходом я щёлкнула лампу — лампа отозвалась мягким светом, расплескавшись по ковру, коже книги и шелку моих волос. Я села. Решительно. В центре кресла. Это должно было быть моё пространство. Но он — не спросив, не колеблясь — сел рядом притиснув меня. Прямо в то же кресло. Плечо к плечу. Колено к колену. Выше меня на голову, шире в плечах. Его нога касалась моей, и не как случайное прикосновение — нет. Это было как часть его присутствия, спокойная, теплая, тяжёлая. Я должна была что-то сказать. Что-то сделать. Остановить это. Но вместо этого — я взяла его левую руку. И перебросила через своё плечо, как будто это было естественно. Как будто он был пледом. Как будто он принадлежал мне. И сразу — внутри вспыхнуло.

Ай-ай-ай, Нэлли…

Это что вообще было?..

Срочно нужно будет это исправить. Придумать оправдание. Сказать, что устала. Что жарко. Что он просто вторгся в личное пространство.

Но сейчас… сейчас я просто открыла книгу. И начала читать. Во время чтения он почти не двигался. Сидел рядом — близко, тихо, как тень, как воздух, который греет кожу, но не давит. Я иногда ощущала, как его дыхание меняется в зависимости от интонации — когда я поднимала голос в диалогах, или делала паузы между описаниями. Иногда он задавал вопросы. — Что значит "ренитентный"? — спросил он однажды, наклонившись чуть ближе. Я улыбнулась, не поднимая глаз от страницы. — Упорный. Не склонный к переменам. Он кивнул. Молчаливо, как будто записывал это в себя. Позже, ближе к развязке романа, он снова заговорил: — "Бесприютность" — это… одиночество? Я чуть повернулась к нему, отметив, как странно звучит слово одиночество из его уст. Явно не чужое ему. — Да. Когда ты вроде бы где-то есть, но тебя нигде нет. Он на секунду закрыл глаза, как будто позволил этим словам впитаться в него. Я читала ему до самого конца. Голос уже начал чуть хрипеть от долгого произнесения строк, но он не прерывал меня. Ни разу. Даже не потянулся, не зевнул. Только слушал. И когда я закончила последнюю фразу, закрыла книгу и положила ладонь на обложку — он выдохнул. Негромко. Как будто до этого момента задерживал дыхание. — Слова из твоих уст так и текут, — произнёс он, очень спокойно, но с какой-то внутренней дрожью. — Плавно… но с волнами. Как вода, которая несёт. Слушать тебя — это... как окунуться в рассказ, не замечая, где он заканчивается, а ты начинаешь. Эти слова отозвались во мне так, будто я не просто услышала их — будто они вошли прямо в грудь. В университете, когда я читала вслух — свою работу или даже классическое произведение — меня не раз просили повторить. Не потому, что я говорила неясно, а потому что… не все понимали мой акцент. Бирмингемский. Он звучал грубовато, неотёсанно — так мне всегда говорили. А здесь… А сейчас — он сказал, что хочет слушать. Я молчала. Моё сердце стучало, как поезд, мчащийся по виадуку — высоко, с риском. Как американские горки, в самой верхней точке. И внутри — я будто кричала. Громко. Радостно. Беспомощно.

Брамс… ты ведь даже не представляешь, как звучит твоя похвала для меня. Как будто я снова слышу себя впервые — но в твоих ушах.

Даже после всех заданных вопросов, после сотен прожитых взглядов и разлитых слов, он вдруг нарушил тишину ещё одним — странным, тронутым чем-то очень личным: — Почему же они так и не станцевали вальс? — спросил он, почти шёпотом. — Это ведь... жест глубокой любви. Я бы не стал кормить свою возлюбленную обещаниями без действия. Если ты чувствуешь — ты показываешь. Я оторвалась от страницы, уставившись на него.

Каков наглец…

Да ты бы такими словами растопил сердце кому угодно. Любую девушку просто сразил бы наповал. И даже не извинился бы.

— Думаю, он начал воспринимать её как равную себе только к концу, — ответила я, чуть тише, чем хотела. — Если бы роман был длиннее… возможно, там и появился бы вальс. Он на секунду задумался, как будто сравнивал что-то невидимое. И вдруг — не отрывая взгляда от моих глаз — произнёс: — А ты, Нэлли… Ты же видишь меня равным себе? — Конечно, — машинально ответила я. На дворе двадцать первый век, все равны. И в ту же секунду, как будто что-то щёлкнуло, он резко встал и направился к дальнему углу библиотеки. Там, в полумраке, стоял старинный граммофон. Я не видела, когда он его включил, но вдруг зал наполнился серебряной пылью звуков — Йоганн Штраус. Вальс чувств. Музыка была тёплой, плавной, затягивающей, как поток воздуха в купол, наполненный ароматами прошлого. Он вернулся ко мне — и опустился на одно колено. Левое — согнуто, правое — вперёд, как в сцене из забытого рыцарского романа. Правую руку он протянул мне, левую — положил на сердце. А голос его был нежнее, чем я когда-либо слышала: — Позвольте, сударыня, иметь честь пригласить вас на вальс. Я застыла.

Он точно повалит любую девушку с такими словами…

Он — чувственный. Он будто из другого времени. Не из нашего. И именно этого не хватает сегодняшним парням.

Он не просит — он делает это красиво, правильно, искренне.

Представив себя принцессой из покрытого пылью зеркала, я ответила: — С удовольствием, — сказала я, с расплывшейся, почти детской улыбкой. И вложила свою правую ладонь в его. — Для меня большая честь, — произнёс он с задорной ухмылкой, и мягко потянул меня к себе. — Но учти, — прошептала я, — я не умею танцевать. Он засмеялся гортанно, лениво, глубоко — как мужчина, чья грудь звучит, как бархатная воронка. Это не был громкий смех — скорее отклик. Звук, от которого мурашки пробегали вдоль позвоночника. Глядя мне в глаза, он ответил: — Можешь опереться на меня. Встань на мои носки. Не бойся. Я — не хрустальный. Он обвил меня правой рукой за талию, аккуратно, будто я — инструмент тончайшей настройки. Его ладонь лежала уверенно, но мягко. Левой рукой он взял мою — легко, почти с благоговением. Моя ладонь казалась крошечной в его руке, хрупкой. Пальцы его были тёплыми, и когда он чуть сильнее сжал мои — сердце рухнуло вниз, как лифт в пустоту. Я привстала на его ступни. Расстояние между нами… сократилось до почти ничтожного. Я чувствовала его дыхание, его запах, его тепло. Невозможно было не чувствовать. И он вёл. Тихо, уверенно. Сначала — неловко. Я чуть не отступилась Он запнулся, я рассмеялась. Мы оба — смеялись. И этот смех был как глоток дождя после засухи. Но он рос на глазах — как танцор, как мужчина, как партнёр. Его движения стали увереннее, он начал подсказывать мне элементы вальса, шепча: — Левый. Правый. Влево. Теперь — в оборот… И мы начали кружиться. Смеяться тише. А потом — просто улыбаться. Глупо. Глубоко. Словно смотрели друг другу в души. Словно были супругами — настоящими, нежными, искренне привязанными, почти без слов. После последнего такта вальса мы остановились — тяжело дыша, не в силах отстраниться друг от друга. Ни телом, ни духом. Музыка стихла, а лампа лилась на нас мягким светом, как тихий благословляющий шёпот. Я откинула руки, медленно, и подняла лицо к нему. Коснулась его щёк ладонями, скользнула к вискам, гладила подушечками пальцев. Он, не отрываясь, обвил меня обеими руками, уже крепче, прижав к себе с какой-то почти упрямой страстью. Я уже не чувствовала, где начинается граница между нами: его грудь и моя, его ладони и моя талия, его запах и мой пульс. Всё — переплелось. Я не сразу осознала, что просто… смотрю. Молча. Без слов, без жестов — только взгляд. Из-под век, будто из-под тюля, как сквозь прозрачную воду — так тихо и пристально, что даже дыхание затаилось. Мой взгляд сам нашёл его губы. Они были… совсем рядом. Чуть приоткрытые. Спокойные. Тёплые. Словно что-то невысказанное зависло на них и ждало, когда я это прочту, как письмо, оставленное на краю стола. Поддавшись атмосфере я подтянулась чуть ближе, почти незаметно. Губы мои едва коснулись его — это был не поцелуй, скорее проба. Тепло, лёгкое касание — осторожное, как будто я прикасалась к тонкой фарфоровой поверхности, не решаясь давить сильнее. Я не знала, позволено ли мне больше. Не знала, где граница. Он будто затаил дыхание на миг. А потом — чмокнул меня в ответ. Тоже осторожно. Но чуть дольше. И я почувствовала, как мир вокруг замер в этом звучном, тихом жесте. Он отстранился буквально на сантиметр. И в этот момент я, ещё держа его за щёки, прошептала, почти выдохнула: — Брамс... целуются с языком... Мои глаза встретились с его, и я заметила, как уголок его губ едва заметно дёрнулся — то ли от удивления, то ли от едва скрытой усмешки. Что-то животное промелькнуло в его взгляде — тёмное, тягучее, волнующее. И в ту же секунду он подался вперёд. Губы его коснулись моих — на этот раз по-настоящему. Сначала — медленно. Тонко. Вкусно. Он будто вчитывался в меня. Целовал, как читают старую книгу: с уважением к каждой букве. Его ладонь скользнула по моей талии, другая — к затылку. Он держал меня мягко, но намеренно, не оставляя мне пути назад. И когда я чуть приоткрыла губы — он отозвался. Язык — как осторожный поцелуй изнутри. Он не рвался, он искал. Сначала — едва касаясь, будто танцуя на грани. А потом — глубже. Смелее. Жаднее. Воздух стал гуще. Вкус — насыщеннее. Я чувствовала, как всё во мне сгорает в этом поцелуе. Он был уже не просто человек — он стал инстинктом. Губы его двигались настойчиво. Он целовал, как будто пил. Как будто хотел запомнить всё: вкус, запах, дрожь. Я прижалась крепче, вцепилась в него руками, взъерошила пальцами волосы на затылке, дышала через нос, быстро, глухо. Он водил рукой по моей спине — выше, ниже, чуть сильнее. Я же, приподнявшись, стояла на носках, как в танце, обнимая его за шею. Всё внутри переворачивалось — будто меня бросали в пламя и тут же вытаскивали обратно. Это был не просто поцелуй — это был переход через черту. Точка невозврата. Мы прервались лишь потому, что нам не хватало воздуха. Наши лбы соприкоснулись, дыхание срывалось — влажное, горячее, пересекающееся. Я не могла смотреть ему в глаза, не чувствуя, как мир уходит из-под ног. Но он заглядывал в самую суть. — Кто же мы друг-другу? — прошептал он, очень тихо. Почти без звука. Я закрыла глаза. Его голос, его дыхание, его руки на моей талии — всё было слишком близко, слишком честно. Он рушил стены, он подходил слишком близко. Но я больше не могла и не хотела отстраняться. И ответ сам соскользнул с губ. — Любовники.