Часть 14 Волк в овечьей шкуре

Когда я потянулась к тарелке, чтобы отнести её к раковине, Брамс неожиданно положил ладонь мне на запястье. Его взгляд был мягким, но уверенным. — Я сам, — сказал он. — Всё равно собирался. Я удивлённо моргнула. — Ты… собирался? Он кивнул с выражением, будто вот-вот получит медаль за осознанную бытовую инициативу. — Я готовил, я — уберу. Это справедливо? Брови у него чуть приподнялись, и я, прикусив губу, улыбнулась: — Даже очень. Но ты же... не знаешь, как? Он повернулся к раковине, уже включая воду, но чуть склонил голову ко мне, не оборачиваясь: — Ну... ты покажешь? Голос прозвучал с лёгкой неуверенностью, в которой чувствовалась не слабость, а почти детская честность. Я подошла ближе, прикоснулась к его плечу. — Горячая вода. Капля средства. И не забудь губку. Не всю банку. Он хмыкнул, уже наливая чуть больше капли, чем следовало, и тут же поправился, стряхнув излишек . — Так? — Почти. И вот так держи тарелку, под наклоном. Видишь? Он старательно повторял каждое движение, будто сдавал экзамен. Его рука, крупная и крепкая, двигалась осторожно, выверенно, будто он мыл не керамическую тарелку, а что-то живое, хрупкое. Я не удержалась. Подошла ближе, скользнула руками под его локти и обняла его сзади, уткнувшись лбом между лопатками. Он немного вздрогнул — не от испуга, а скорее от неожиданного прикосновения, к которому всё ещё привыкал. — Ты стараешься, — прошептала я. — Это мило. Он хмыкнул, продолжая тереть вилку, и я, прижавшись щекой к его спине, добавила с полуулыбкой: — Брамс? — М-м? — А когда ты в последний раз принимал душ? Он замер. Даже губка на миг перестала двигаться. — Эм… — он чуть повернул голову через плечо, глаза скользнули по моему лицу. — Кажется… две недели назад? Я отпрянула на шаг, недоверчиво вглядываясь в его затылок: — Две недели? Но ты ведь не пахнешь. Даже наоборот… — Я понюхала воздух, чуть наклонившись. — Ты пахнешь, как свежий воск и старые книги. Он пожал плечами, тихо: — Я… просто не пачкался. — Ага, конечно. А я через три дня уже чувствую себя как свинка, — пробормотала я, закатив глаза. Он усмехнулся, медленно поставил тарелку на сушилку, а потом обернулся ко мне и спокойно, почти ласково сказал: — Ты мне нравишься… даже как свинка. Даже особенно. Я застыла. На миг не знала — то ли смеяться, то ли покраснеть до ушей. Его глаза сияли мягкой теплотой и чем-то ещё, что трудно было определить — преданностью, может быть, нежностью, почти... домашней влюблённостью. — Ты невозможен, — выдохнула я, быстро развернувшись, скорее чтобы скрыть, как быстро стучит моё сердце. Он чуть наклонился вперёд, шепнув: — Ты — восхитительна. Даже с растрёпанными волосами и запахом сна. И я не выдержала — хихикнула. А потом — решительно: — Всё. Хватит. Сегодня — день гигиены. Можешь сопротивляться, но вода и мыло уже на нашей стороне. Он поднял руки в притворной капитуляции: — Только если ты возьмёшь с собой аромат ванили. И серьёзные намерения.

***

Я пустила горячую воду в ванну и с привычным жестом бросила внутрь шарик пены — ванильный, с лёгким янтарным отливом, пахнущий тепло и сладко, как выпечка и медленные прикосновения. Он начал тихо шипеть, всплывая к поверхности, выпуская мягкие облака молочной пены и аромат, который всегда успокаивал меня. Пар наполнил воздух, и стеклянные стены ванной заволокло влажной дымкой. Я сидела на краю ванны, держа ладонь под струёй — температура была идеальной, слегка обволакивающей. Повернувшись к Брамсу, я произнесла спокойно: — Готово. Он подошёл и, не говоря ни слова, начал расстёгивать рубашку. Одно за другим, его движения были медленными, но уверенными, как будто он делал это сотни раз — не для меня, не для себя, а просто как человек, не видящий в наготе ничего странного. Его пальцы скользили по пуговицам почти равнодушно, пока ткань не сошла с плеч. Я отвела взгляд. Не потому что не хотела видеть. А потому что… это был шаг слишком интимный. Для Брамса — просто необходимость. А для меня — знак. Я знала, что бывает между мужчиной и женщиной без одежды. И потому — стояла, отвернувшись, прижав пальцы к губам, чтобы не выдать дрожь. — Почему ты отвернулась? — услышала я за спиной его ровный голос. Он не звучал упрёком. Просто… вопрос. Открытый. Я вздохнула, постаравшись не выдать в голосе смущения: — Ничего… Потом объясню. Наступила пауза. Я слышала, как он двигается, как скользит вода, как шуршит ткань, упавшая на пол. — Ты зашёл? — спросила я почти шёпотом. — Да, — отозвался он мягко. Только тогда я осмелилась повернуться. Он сидел в ванне, по грудь в пышной пене, с чуть влажными прядями, прилипшими к вискам. Его глаза были полуприкрыты, лицо расслаблено. Он выглядел… спокойно. Почти умиротворённо. Как будто для него не существовало никаких барьеров. Ни внешних, ни между нами. А я стояла на краю реальности, стараясь не выдать, как дрожит внутри всё — от запястий до сердца. Я встала на колени рядом с ванной, осторожно приподняв кувшин, чтобы не расплескать воду, и медленно полила ей его плечи. Вода струилась по его коже, пробегая по ключицам, грудной клетке, исчезая в пузырях пены. Он сидел спокойно, чуть прикрыв глаза, позволяя мне заботиться о нём — как будто это было чем-то естественным. Как будто... я делаю это не впервые. Я взяла губку, намылила её и мягко провела по его шее, ключице, плечу. Он чуть дёрнулся — щекотно, но не протестовал. Даже наоборот — опустил подбородок, позволяя мне двигаться дальше. — Ты так серьёзно подходишь к делу, — усмехнулся он, — как медсестра на смене. Я фыркнула, но не остановилась. — Ну а кто-то ведь должен следить за чистотой, раз ты забываешь про душ по две недели. — Ты ведь знаешь, — сказал он, открыв один глаз, — я бы не отказался от помощи. Я чуть приподняла бровь. — Я уже здесь. Помогаю. Он замолчал на секунду. А потом, с совершенно невинной интонацией, спросил: — А почему мы не моемся вместе? Я зависла на полуслове, моя рука остановилась где-то у его плеча. Кровь прилила к лицу. В горле запершило. — Т-теоретически... — я прокашлялась, — пока рано. Он посмотрел на меня. И вот в этот момент в нём что-то щёлкнуло — точно так, как в ребёнке, у которого появляется идея получше, чем «быть паинькой». — А практическ— Не успела я сообразить, что он замышляет, как сильные руки неожиданно потянули меня за запястья вперёд. Я вскрикнула, но уже спустя секунду с мягким плюх — села прямо в ванну, в его объятия, между его ног, по колено в тёплой пене. Сорочка и кардиган тут же намокли, тяжело облепив кожу, волосы прилипли к лицу. Вода бурно плеснула на пол. Я замерла в абсолютном ступоре, пытаясь понять, что, чёрт побери, только что произошло. А Брамс… рассмеялся. Не насмешливо, а по-мальчишески — искренне, звонко, с лёгкой хрипотцой в голосе. Его грудь вздрагивала от смеха, а глаза блестели озорством, как у подростка, поймавшего момент. — Теперь, — протянул он с широкой, победоносной ухмылкой, — помоемся вместе. Я приоткрыла рот, чтобы сказать что-то вразумительное. Но ничего не вышло. Потому что я сидела в тёплой, пахнущей ванилью ванне, в его руках, вся мокрая, а он держал меня за талию, как будто ничего более логичного в этой ситуации быть не могло. И самое странное — в этом хаосе воды, пены и смущения — мне было… хорошо. Я осознала всё не сразу. Тёплая вода, запах ванили, его руки на моей талии — всё это сливалось в странный кокон, где чувства путались и теряли границы. Но как только я распрямилась, моё тело само напомнило мне: я мокрая, он обнажённый, и я сижу у него между ног в ванне. И эта картина, даже с её теплом, требовала — если не границ, то хотя бы слов. Я повернула голову, чуть отстранившись, и сдержанно, но твёрдо сказала: — Брамс... это было очень грубо с твоей стороны. Он замер, как будто мои слова ударили не по ушам — по сердцу. — Хватать девушку без её разрешения — это недопустимо. Даже если ты хотел... даже если тебе было весело — ты должен сначала спросить. Я не вещь и не игрушка. Я почувствовала, как его руки слабеют. Он не оттолкнул меня — но и не держал как раньше. Его голова поникла, а подбородок упал к моему плечу. — Мне... нужно выйти, — добавила я чуть тише. — Мне нужно переодеться. Просто... выйти. Я чуть приподнялась, но в ту же секунду он вцепился в меня снова — крепко, отчаянно. Его грудь дрогнула, и я услышала дрожащий голос, который резанул меня своей болезненной открытостью: — Пожалуйста, прости меня! Я так больше не буду... Я-я буду хорошим мальчиком… Я просто… я не хотел так. Пожалуйста… пожалуйста… не оставляй меня… Он шептал это в мои плечи, запинаясь, будто каждое слово было выдавлено изнутри. Его лоб коснулся моей спины, горячий и влажный от пара, и я почувствовала, как он дрожит — не телом, а какой-то глубинной частью себя, той, которую слишком долго никто не прижимал к себе в тишине. Я сидела в его объятиях, мокрая, растерянная, слушая, как он срывающимся голосом твердит:

«Пожалуйста… не уходи… Я буду хорошим мальчиком…»

В его шёпоте не было ни притворства, ни каприза — только голая, пугающая нужда быть рядом. И мне вдруг стало невыносимо больно оттого, насколько одиноким он был. И как сильно боялся быть оставленным. Я глубоко вдохнула, пытаясь успокоить свою дрожь.

Ладно. Раз уж не могу просто выйти и спокойно переодеться... придётся делать это сейчас. Здесь. С ним.

— Хорошо, Брамс… — выдохнула я, откидывая назад мокрую прядь. — Я не уйду. Но… тогда мне придётся мыться вместе с тобой, — добавила я, смущённо опустив глаза. Это прозвучало почти как капитуляция. Но скорее — как смелость довериться. Он не сказал ни слова, но я почувствовала, как его руки медленно ослабевают, давая мне пространство. Он отодвинулся чуть назад, не спеша, как будто боялся спугнуть меня даже малейшим движением. Я осторожно выбралась из воды, и встала спиной у стены, рядом с его аккуратно сложенными вещами. Всё ещё стоя к нему спиной, медленно стягивая с плеч мокрую сорочку, чтобы закинуть ее в корзину для стирки. Влажная ткань не поддавалась — цеплялась за кожу, как вторая, промокшая до нитки оболочка. Воздух был влажным, тёплым, ванильным — и он, казалось, подчеркивал, насколько я сейчас беззащитна. Я глубоко вдохнула, собираясь с мыслями.

Логично же, правда? Мы оба мокрые. Уже в одной ванне. Всё равно потом придётся переодеваться, сушиться. Тратить время. Сейчас проще... просто... войти. Спокойно. Без... без драмы.

Да, да, разум говорил это почти уверенно. Но тело знало другое: это момент. Момент близости, от которого уже не отмахнёшься. И вот — в самый разгар этой внутренней борьбы — я краем глаза уловила движение его губ. Едва заметное… но до неприличия выразительное. Он сидел в воде, облокотившись о край, и смотрел на меня так, будто только что выиграл самый интимный шахматный матч в своей жизни. На его лице расплывалась ленивая, беззастенчивая, победная ухмылка. Я почувствовала, как щёки заливает жар. Губы сами собой сжались в линию. Я резко отвернула голову, глядя прямо в вешалку, будто она была моим единственным спасением от этого… самодовольного зверя к в теле мужчины.

Меня поймали. Поймали, заманили, и ещё похлопывают себя по плечу за отличную стратегию, да?

— Ах ты, хитрый лис, — пробормотала я почти беззвучно, — наверняка всё это и планировал, с самого начала… Я закинула мокрую сорочку и кардиган в корзину для белья. Ткань с шлёпком упала на дно — тяжелая от воды, как мои мысли, переплетённые со стыдом и какой-то дерзкой, новой свободой. На мне остались лишь тонкие бежевые трусики — последняя тонкая линия между мной и тем, что началось в этой ванной. И тем, кем я стала в ней. Я задержала дыхание.

Брамс ведь не видел женщин нагими… вообще. Он жил в стенах. Его познания о женском теле — только из книг. Или издалека. Или через одежду. Он наверняка даже не представлял, насколько всё… живое. Мягкое. Дышащее.

В груди будто сработал щелчок — странная смелость, не наглая, а… подчёркнуто женская, рождённая не от желания шокировать, а от желания показать правду, перевернуть игру.

Думал, поймал меня? Не так быстро, Брамс.

Я медленно повернулась лицом к нему. Он сидел в ванне, слегка облокотившись на край. И когда я обернулась, его лицо изменилось. Он замер. Будто воздух стал гуще. Его взгляд прошёлся по мне — сначала мгновенно, будто испугался смотреть. Потом вернулся — осторожно, как мальчик, впервые увидевший огонь. Он выглядел так, будто я — мраморная статуя, ожившая ради него. Я медленно шагнула ближе. И с полуулыбкой, чуть склонив голову, подала голос: — Повезло тебе, Брамс… Увидишь девушку нагишом. Да ещё и меня. Он сглотнул. Громко. Почти жалобно. И мне стало смешно — не над ним, а от того, как невинно он выглядел в этот момент, несмотря на всю свою силу и тень на лице.Словно подросток, которому выдали святую реликвию, и он не знает — целовать её или спрятать в коробочку под подушку. Взгляд его был прикован к моим глазам, но я чувствовала, как он с трудом сдерживается, чтобы не скользнуть взглядом ниже. Пальцы у меня дрожали, но не от страха. От осознания… власти. Хрупкой, но всё же — власти над моментом, над собой, над тем, как его мир сейчас дрожит.Я медленно завела руки за спину, расстёгивая застёжку. Тонкие лямки сползли по плечам, и тёплый воздух ласково коснулся обнажённой кожи. Бюстгальтер с лёгким шелестом упал к ногам. Грудь — пусть и не великая, но аккуратная, выпуклая, с чувствительными сосками, на которых тут же проступили мурашки — оказалась на виду. Брамс замер. Он смотрел не как мужчина, привыкший к женскому телу. Он смотрел — как человек, впервые увидевший восход солнца через витраж. Когда я наклонилась вперёд, чтобы снять последнюю часть белья, его взгляд — я чувствовала — опустился, будто с благоговейным испугом. Трусики мягко соскользнули по ногам, и в это мгновение я уже не слышала шума воды, ни собственного дыхания — только внутренний гул, как перед прыжком в ледяную реку. Я выпрямилась. И, не отводя взгляда от него, спокойно зашла в ванну, медленно опускаясь напротив. Вода обняла меня тёплыми волнами, поглотив всё до плеч. Брамс… О, Брамс. Он будто забыл, как дышать. Щёки вспыхнули, как будто пламя коснулось их изнутри. Он сидел, застыл, но его дыхание стало тяжёлым — почти болезненно медленным, как у человека, который увидел нечто запретное и прекрасное одновременно. Губы чуть приоткрыты, глаза расширены, как у ребёнка, потерявшегося в храме красоты. Я склонила голову на бок и, полуулыбаясь, прошептала: — Всё в порядке, Брамс. Это… просто вода. Просто мы. Он сглотнул, медленно, с усилием — будто мои слова не спасали, а только сильнее обнажали реальность. Вода ласково покачивалась между нами, поднимаясь легкими волнами от каждого неосторожного движения. Пенящаяся вуаль, рождённая ванильной бомбочкой, ещё прикрывала часть тел, но границы этих тел — тепла, дыхания, тени — были очевидны, слишком очевидны. Я сидела напротив него, протирая себя мыльной мочалкой, как он изо всех сил старался не смотреть. Это было… почти трогательно. Брамс сидел скованно, почти по-военному выпрямив спину, глаза его бегали по пространству ванной — на кран, на кафель, на собственные руки, на пену, куда угодно, только не на меня. Он прикусывал губу, дыхание его было прерывистым, и пальцы чуть дрожали, когда он набирал воду в ладони и осторожно обмывал себе плечо. Движения — как у человека, которого посадили в храм рядом с музой и запретили поднимать взгляд.

Милый мой. Даже сейчас… такой сдержанный. Такая борьба между желанием и уважением.

— Брамс, — мягко позвала я его, склонив голову набок. Он поднял глаза — на миг. А затем тут же снова опустил взгляд, будто прикоснулся к раскалённому. — Я стараюсь, — прошептал он хрипло. — Очень стараюсь. — Стараешься не смотреть? Он едва заметно кивнул. — Ты… слишком красива. И я не хочу быть… — он замялся, подбирая слово, — неуважительным. Я не сдержала улыбки, тёплой, туманной. — Ты не обязан так мучиться, — сказала я, поднимая ладонь и чертя ею круги по воде. — Я перед тобой. Открытая. Я доверяю тебе. Это ведь не игра, правда? Он закрыл глаза на миг. Дыхание его стало чуть глубже. Я видела, как он медленно отпускает зажим в плечах, как пальцы перестают дрожать, как он делает шаг… не телом — душой. Шаг навстречу. Я молча повернулась к нему спиной, убрав волосы на одно плечо, и тихо сказала: — Можешь… помыть мне спину? Несколько секунд он молчал. Но я чувствовала — как воздух между нами сгустился, как напряглись его руки, и как он, наконец, отмер, взяв мыло. Его движения были неуклюжими, будто он мыл хрустальную чашу, о которой знал только из книг. Он растирал пену между ладонями слишком долго, и лишь потом, осторожно, как будто просил прощения, коснулся моей спины. Сначала — просто теплом рук. Потом — чуть плотнее. Он вел ладонями от плеч к пояснице, чуть замедлившись на лопатках, будто изучая рельеф моей кожи. Каждое его движение было неуверенным, но в этой неуверенности было что-то… очень искреннее. Я чуть склонила голову вперёд, закрыв глаза. Вода шептала, а его дыхание — тёплое и сбивчивое — касалось моего затылка. — Всё хорошо? — прошептал он, будто боялся потревожить. — Да, — выдохнула я. — Просто… непривычно. Но хорошо. Он продолжил, теперь чуть увереннее. Кончиками пальцев он смывал пену, оставляя за собой дорожки нежности, и я чувствовала, как от этих лёгких касаний моё сердце начинает стучать не спеша, но громко. Это не была страсть. Это было… приближение. Уважительное. Осторожное. Почти святое. Я развернулась, глядя на него с мягкой полуулыбкой: — А теперь я, — сказала я, забирая у него мыло. И он позволил — как будто отдавал в мои руки не только тело, но и часть своего внутреннего мира. Когда вода вокруг нас стала почти прозрачной, а пар медленно сползал по кафельным стенам, я нащупала флакон шампуня на краю ванны и, повернувшись к нему, тихо сказала: — Давай я тебе голову помою? Он кивнул — чуть смущённо, но с тем самым, открытым доверием, от которого внутри всё мягко сжималось. Я плеснула немного густой массы на ладони, вспенила, и осторожно прикоснулась к его волосам. — М-м… — он выдохнул. — Холодно. — Потерпи, сейчас будет тепло. Пальцами я втирала пену в его кожу, круговыми движениями, нежно и неторопливо. Его веки чуть опустились, губы дрогнули — он, похоже, не ожидал, что так приятно. Я чувствовала, как он расслабляется под руками, как податливо наклоняет голову, позволяя мне умыть его, будто… он не взрослый мужчина, а ранимый, недоверчивый мальчик, которому впервые показали заботу через прикосновение. — А пахнет… — он глубоко вдохнул воздух, — ты тоже этим пахнешь, да? — Наверное, — я улыбнулась. — Ваниль, немного миндаля. Нравится? Он открыл глаза, и в его взгляде было то же самое, что в голосе: — Очень. Очень по-тебе. Когда я закончила, он чуть неохотно выскользнул из-под моих рук. — Теперь моя очередь, — сказал он, взяв флакон и понюхав его ещё раз, как будто хотел запомнить. Его пальцы были осторожны, но смелее, чем раньше. Он повторял мои движения, вспоминая, как я делала. Его ладони скользили по моим волосам мягко, как по шёлку, а пена стекала с концов прядей, оседая на моих плечах. — Не царапай, — прошептала я, когда он немного надавил. — Прости… я стараюсь быть… нежным. Я смеялась тихо, наклонив голову вперёд, и сказала: — У тебя получается. Он помог мне смыть шампунь, откинув мои волосы назад, и в этот момент я поняла: мы стали ещё ближе, телом — да, но душой куда сильнее. Молчаливый ритуал ухода, который для него стал откровением, стал и для меня чем-то священным. Мы вышли из ванны, закутались каждый в полотенце. Я в своё — мягкое, пушистое, тёплое, он в более простое, чуть грубоватое, но зато смех в его глазах был тёплее любой ткани. Он посмотрел на меня с лёгкой, виноватой улыбкой: — Я... всё ещё немного краснею. — Это ничего, — ответила я, — ты просто становишься мужчиной. Он склонил голову и с тихой нежностью добавил: — Нет. Я просто становлюсь твоим.