.

Ох, боже. Как же он ненавидел это. Лучше б его там добили. Когда он лежал в грязи под проливным дождем в окопах. Когда над его головой свистел свинец. Когда он не мог встать из-за истощения и в жалких сантиметрах от его лица проехал танк. Прямо по трупам товарищей, не добив его, видимо, посчитав таким же жмуриком. Жмурик. Смешное слово. Наверно, уменьшительно-ласкательное? Или нет? Звучит как да. На вкус вроде тоже. Уменьшительно-ласкательные всегда вкусные. Вкуснее, чем звания. На слух так точно. На язык он ничего из этого не пробовал. Первое не по-мужски как-то, а второе тошно. Даже в мыслях тошно. Как запах металла. И вкус. Это кровь такая металлическая или пули? Нет, точно не пули. Пули в коробках и магазинах их оружия. А вокруг это гильзы лежат. И вкус у них не столько металлический, сколько пороховой. Интересно, сколько пороха он уже вдохнул и съел? Вдохнув особенно глубоко, он услышал хрипы. В легких. Это его легкие так хрипят? Странно хрипят. Булькают даже. В носу стало больше железа. Только запаха или полноценного железа? Говорят, в человеческом теле железа на небольшой гвоздь. Сейчас он его выплюнет, и станет легче. Так ведь? Когда в тебе гвоздь — это плохо. А может, это и не его кровь вовсе? Он ведь на войне. На войне людей много. Может, кто-то сейчас тоже лежит и слушает, как булькают его легкие, и думает о гвоздях внутри него? А этот кто-то свой или чужой? Если свой, то почему молчит? Если чужой, то почему не нападает? Или почему чужого свои не подобрали? Те свои, которые для Петера чужие. Может, и его за труп приняли? Не опознали живого да прошли мимо. Мимо него тоже свои пройдут? Те свои, которые свои. Те свои, которые чужие, ведь прошли. Может, они все тоже жмурики на самом деле? И свои, и чужие. И чужие свои, и свои чужие. Сколько он уже пролежал в грязи и глине, пока по его лицу бегали насекомые, а меж пальцев копошились черви? День? Два? Может, он преувеличивает и прошли жалкие секунды? Или, наоборот, преуменьшает, и прошли уже годы? Может, эти мелкие твари не просто ползут по своим тварьским делам? Они им уже пируют? Обгладывают кости так, будто мясо на них — это хлеб, и пьют из вен кровь, будто это вино. Там, глубоко под землей. Нет, не под землей. По крайней мере, не глубоко. Если все умерли, то кому его закапывать? Они бы тоже хотели, чтобы их закопали. Так, говорят, правильно. Так положено умереть. Под землей. В коробке. Даже если остальные умерли, приведут подкрепление. И своих чужих, и чужих своих. И они тоже будут лежать в земле, слушать, как булькают легкие, и думать о гвоздях в теле. Кап. Что это? Мокрое. Как земля вокруг. Но не липкое, как кровь, которой она пропиталась. Кап, кап. Вот опять. Что это такое под землей капает? Капельник пещерный? Он провалился куда-то? В шахту? Неужто в ту, в которой молодняком работал? Быть того не может. Она далеко. Она дома. А он не дома. Он между чужими и своими. А если он между, то для кого он сам свой и для кого чужой? Кап, кап, кап, шлеп. Шлеп. Это точно не капельник шлепнул. Да и откуда в шахте земля, раз он в ней лежит? Там камень один. Значит, высоко он еще. Может, еще не до конца разложился? А если не до конца, то, может, его еще вытащат? Или закопают по-человечески? Нет, закапывать его не надо. И так душно из-за дыма и пороха. Под землей и того не будет ведь. Кап, шлеп, шлеп, ШЛЕП. Ритмичный шлеп напоминает шаги. Они становятся все громче и громче. Почему-то стало без разницы, свои или чужие это шаги. Он не хочет в духоту. Он хочет дышать. Металлом, порохом, но дышать. Петер пытается подать признаки жизни, не уверенный в том, что вообще способен на это. Но не получается. Он пытается снова и снова, шаги все ближе и ближе, но, кажется, даже сердце отказываеться биться, как бы он ни пытался. ШЛЕП, ШЛЕП, шлеп, кап. Шаги утихают, а паника нарастает. Стой! Свой или чужой, раскопай его. Не оставляй его в этой духоте. Стой, стой, стой, стой, СТОЙ! Он делает громкий вдох, широко раскрыв глаза. Дождь не идет. Вокруг нет трупов или гильз. Нет дыма, насекомых и даже земли, в которой он тонул. Есть его койка. В коморке вагона первого класса. Есть закрытое наглухо окно и чьи-то удаляющиеся шаги в коридоре. А. Ахах. Кошмар. Это просто кошмар. Война позади. Он вернулся с нее. Вернулся. Вернулся телом. А голова все возвращалась и возвращалась туда. Проэцировала запах гильз, пороха и земли. Запах- Нет. Он не будет продолжать размышлять об этом. Его антидепрессанты и без того кончились. А до станции еще день пути. Он посмотрел в грязное и запотевшее окно. Похоже, они стояли. - Да чтоб вас. - Прохрипел, хватая сигареты и быстро накидывая на плечи форму кондуктора. Шаги были резкими и рваными, колени до сих пор подрагивали и не держали его тушу по-человечески. Даже не спрашивая ни у кого причину стоянки, он вышел сначала в тамбур, а после распахнул дверь из поезда. Он будет курить, пока не наступит утро или его легкие не будут выплюнуты. В ту душную комнату с промокшими от пота простынями он возвращаться не хотел категорически. Как в гробу. Да все эти вагоны выглядели как гробы. Особенно ВИП-вагон. Замурованный как бункер, он скорее напоминал железный запаянный гроб. Недаром он даже приближаться не хотел. Петер ненавидел пассажиров первого класса, что же будет с так называемыми ВИП? Кабы глотки им не перегрызть. Ходят такие все расфуфыренные. Богачи. Только и делают, что жрут и спят, да болтают о высоком. И вот это он защищал там, на фронте? Ради этого он шел отдавать богу душу вместе с миллионами других? Эти уеб- Бух. Вдруг мир в буквальном смысле перевернулся с ног на голову. В колене отдавало тупой болью, в лодыжке острой, а в голове и тем и другим сразу, так еще и в ушах зазвенело. Открыв глаза, мужчина понял, что лежит в непозволительно высокой желтой и мокрой траве. Видимо, пока он спал, успел начаться и закончиться дождь. Поэтому он просто навернулся со ступенек. Полежав в траве на одном боку какое-то время, Петер тяжело вздохнул не очень-то хрипящими легкими. - Похуй. - Заявил он, доставая чуть влажную от лежания в траве пачку с сигаретами и переворачиваясь на спину. Вынув заветный табак, он зажал его меж зубов, достал из другого кармана зажигалку, в которой осталось подозрительно мало бензина, и, с третьего раза, закурил. Легкие вдыхали дым легко и с удовольствием, а тихие хрипы показались сонному мозгу едва ли не мурлыканьем. Выдыхать не спешил. Пролежал так пару секунд, проглотил табак и выдохнул его изо рта и носа. А потом закашлялся, и теперь хрипы показались ему уже отнюдь не мурлыканьем. Горло пронзила острая боль. Похоже, заболел. Надо подняться, чтобы не разболеться сильнее. Но он и не планировал этого действа. Петер продолжил лежать в траве, почесал отросшую щетину и посмотрел вперед. Или наверх. Для него вперед, для других наверх. Он ожидал, что небо будет черным. Ночь ведь. А нет. Отдавало синевой, хоть и в облаках. И где-то выше, если бы он посмотрел для себя наверх, а для других прямо, было что-то белое. Рассвет близился. Петер сделал еще одну затяжку. Красиво. На войне он редко смотрел на небо. Но во всех воспоминаниях оно было пасмурным. Как в кино. Или то не облака были, а дым от огня? Может, и это на самом деле дым, а не облака? Он посмотрел на небольшой кусочек просвета между тучами. Крохотный такой. Выдохнул дым он на сей раз тонкой струйкой прямо в эту щель, но, увы, табак не смог дотянуться аж до неба и заполнить даже такой небольшой промежуток. Сколько бы дыму пришлось лететь, чтобы добраться до облаков? Наверно, далеко. Он вспомнил дым из трубы их поезда, что вылетал ввысь, пока они ехали. Такая махина по рельсам едет. Бронированная даже. С трубой широкой и высокой. По ней выстрели — и вмятины не останется. Даже от взрыва, наверно. Говорят, это величайшая гордость инженеров их великого государства. Лучшего средства передвижения по земле человек еще не создавал. Смог ли дым из этого монстра добраться до облаков? Вроде нет. А самолеты могут добраться? Они ведь летают. А даже если и доберутся, смогли бы они заделать эту щель в тучке? А Великий Вождь смог бы устроить все так, чтобы заделать эту щель? - Тучка. - Слабо произнес кондуктор. Уменьшительно-ласкательно. Не по-мужски. А что значит по-мужски для неба? Для него вообще значит что-то его обращение к нему? А сам Петер? Где он, а где это глубокое небо? Где та война и все в ней участвовавшие, где эти чины, звания, любовь народа, где сам Великий Вождь- - Петер! Что вы сдесь разлеглись?! - Разрушил вселенскую тишину злобный голос. Вышеназванный и бровью не повел. И так понятно. Это крыса тыловая стоит. Герр майор Саргас вообще-то, но для Петера он не более чем тыловая крыса, не ступавшая ни разу на настоящее поле битвы. - Немедленно вернулись в свой вагон! Коли не спите, так за работу примитесь! И приведите себя в надлежащий вид! Не смейте показаться пассажирам весь в грязи! - Кричал на него начальник. А для него это звучало не более чем жужжанием мухи. - Jawohl, sire. - Вяло произнес он, забыв, что это не враг, а свой, и говорить ему надо на своем. Наверно, потому что он не свой, а свой-чужой. Потому что где они, и где это небо.