***

      Улицы по вечерней поре были пустыми, разве только ещё несколько рабочих с того же завода, что и Кенни, медленно брели домой. Темнота по-осеннему спустилась рано, заставляя идти больше наугад и через каждые пятьдесят шагов наступать в размытую дождём дорожную грязь. Фонарей, как до войны, не жгли, хоть и был глубокий тыл — экономили для фронта, да и нечего порядочным людям в такое время бродить по улицам. Или на заводе должен быть, если ночная смена, или дома сидеть.       — До завтра, Кенни, — махнул рукой последний его попутчик, и дальше Аккерман пошёл один.       Кенни хотел было задрать голову и посмотреть на звезды — была у него такая драматичная привычка, — но затекшая за день шея отозвалась тупой ноющей болью. Аккерман сплюнул от досады и прибавил шагу, кутаясь в ватник.       Дом у него был самый обычный, как и у всех на этой улице, крепкий, из сруба, с небольшим двориком и полоской земли. В тот же год, что поставил дом, Кенни посадил там две яблони. Огородик он держал условный, больше для порядка, а всю остальную землю у него облюбовали принесённые откуда-то ветром ромашки. Сейчас вся земля была засажена — в войну не до ромашек, голодно. Правда, парочка цветков всё же уцелели — выросли в самом углу, и дети упросили их оставить. Кенни махнул на это рукой, и в самом деле, должно же быть хоть что-то человеческое среди войны. Да и ромашки годились на лекарство, так что не просто так занимали землю вместо картошки или свёклы.       Дом, как и ожидал Кенни, был погружён в темноту. Аккерман удовлетворённо хмыкнул, сжимая в кармане выданный сегодня кулёк с сахаром. То то же завтра мелкотня будет пищать от восторга, когда он выложит его перед ними на стол.       Кенни отворил калитку и тихо зашёл во двор, не издав ни звука. И только тогда увидел маленький огонёк в боковом окошке. Ну конечно, сегодня Кенни не ждали — ушёл он на три дня, однако сумел извернуться и за два выполнил норму за четыре, — и паршивец решил воспользоваться его отсутствием.       Зайдя в дом так, что не скрипнула ни одна половица, Кенни остановился на пороге комнаты, прямо за спиной Леви. Щуплый десятилетний мальчишка сидел на старой, но ещё добротной табуретке и под тусклым светом керосиновой лампы чинил сапоги. Рядом, на полу, стояло ещё две пары, а одна уже была готова.       Кенни не двигался, наблюдая за его работой, хотя очень хотелось от души влепить мальчишке затрещену. Но Аккерман сдержался и принялся ждать, когда Леви сам его заметит.       Мальчишка проворно закончил с сапогами, отложил инструменты и отëр рукой лоб. Его серые глаза постоянно щурились и наверняка были болезненно красными от долгой работы в потёмках, но Леви их сознательно игнорировал. Немного передохнув, он потянулся к следующей паре, но видимо почувствовал взгляд, направленный на него, потому что вдруг резво повернулся и столкнулся взглядом с тёмными глазами Кенни.       — Дядя?! — сдавленно охнул он и замер пойманным зайцем.       Кенни, больше не таясь, шагнул к нему и от души влепил подзатыльник. Леви тихо хныкнул, не сдержавшись, и быстро прикрыл голову рукой, чтобы не прилетело снова. Это бы его не сильно спасло, если Аккерман-старший захотел бы влепить ему ещё одну затрещину, а Кенни на самом деле очень хотел. Но больше хотелось поднять паршивца со стула и налупить по мягкому месту.       — Я тебе что говорил, а? — тихо, чтобы не разбудить остальных, рыкнул Кенни, — в школу ходить и за мелкими следить! Работать я тебе говорил?       — Не говорили, — одними губами признался Леви куда-то в пол, не глядя на разъярённого дядю. Он бы вообще ничего не ответил из-за собравшегося в груди комка упрямства, но уже успел выучить, что Кенни такое раздражало больше всего.       — Не говорил. Потому что работать должен я. Потому что я — мужчина, а ты, — Кенни ткнул заскорузлым пальцем прямо в грудь племянника, — ещё ребёнок.       — Другие тоже дети, а на заводах работают по двенадцать часов и больше! — не выдержав, вспылил в ответ Леви. Спор этот был у них давнишний, и никто не желал в нём уступать.       — И пусть работают, там фронт близко, деваться некуда. А мы в тылу, и работать ты не будешь! — Леви вскинулся, набрал полную грудь воздуха, чтобы наконец доказать дяде свою точку зрения, но Кенни высказал своё мнение первым. Голос при этом у него был таким, что спорить дальше было бесполезно. — Ты ребёнок и ты будешь ходить в школу, раз она работает, будешь носиться по улицам, будешь балбесничать с мелкими. Но работать ты не будешь! Пока я не сгину, не будешь. И если ещё раз поймаю, что ты в тайне от меня что-то делаешь за деньги или за продукты, выпорю так, что всю оставшуюся жизнь сидеть будет больно. Понял меня?       Леви насупился, но иллюзий в отношении дядиных угроз у него не было. Кенни был грубым и где-то слишком жёстким, но он и вправду тянул их, хотя изначально совсем не горел желанием брать к себе детей. И если он что-то обещал, то выполнял в точности.       — И старику Зицу я завтра лично скажу, чтобы больше свои сапоги тебе на починку не совал. Иш взялись, пока меня нет!       Продолжая распекать их соседа, Кенни прошёл в дом, скинул ботинки и ватник и сел за стол. Когда он шёл домой, думал, что все-таки побрянчит тихонько посудой и поужинает тем, что найдёт в кастрюлях. Но спор отбил ему весь аппетит, и заморачиваться с ужином больше не хотелось.       — На вот, — Кенни достал из кармана кулёк и, вытащив из него один кусок сахара, подтолкнул его к Леви.       Глаза мальчишки тотчас загорелись, спор был временно оставлен, а белый кусочек мигом перекочевал в детскую ладонь. Не стесняясь, Леви поднёс сахар ко рту и с наслаждением облизал.       — Вкусный что ли дядькин гостинец? — хмыкнул, глядя на него, Кенни и завернул кулёк обратно.       Остальное он решил раздать утром, чтобы всё было честь по чести. Вряд ли бы кто-то утащил лишний кусок, но так было вернее и правильнее что ли. И так его почти не видят, пусть хоть сахар из дядиных рук запомнят. Глядишь, останется что-то хорошее в памяти из этих лет.       Так, немного задумавшись, Кенни и сидел за столом. Встать бы, раздеться, да ноги гудели. Болью отдавала и спина, наводя на мысли, что ничего в мире не меняется, и сколько бы времени не прошло, а голод и войны всегда будут следовать за людьми.       — Дядя, Вы устали, поешьте.       Кенни оторвал взгляд от щербинки на столе, на которую оказывается смотрел всё это время, и увидел перед собой тарелку водянистой похлёбки. Где-то в ней плавали нарезанная картошка, морковь и немного капусты. Рядом лежал кусок хлеба, с большим трепетом отрезанный от буханки, которая полагалась им по хлебным карточкам.       Леви, споро накрывший на стол, стоял напротив и смотрел хоть и не прямо, но очень внимательно. Видно было, что спор его расстроил, но ужином он ни в коем случае не хотел подлизаться к дяде. Это было не в его духе, как в прочем и не в духе Кенни. Заподозри он такое, просто встал бы и ушёл и ещё долго не обращал бы на племянника внимания — так сильно претило ему подобное. Но нет, Леви накрыл для него без лишней мысли, просто потому что знал, как тяжело приходится дяде, и хотел чем-то помочь. Он бы и работать пошёл, но Кенни был категорически против.       — Спасибо за ужин, — не поскупился на похвалу Кенни, откладывая ложку, когда тарелка опустела, а со стенок он тщательно собрал хлебом.       Леви кивнул и, по-хозяйски забрав посуду, пошёл ополаскивать её. Кенни в это время нашёл силы подняться и добрëл до кроватей.       До войны он жил один, и потому кровать у него имелась только одна. Но когда к нему в эвакуацию из столицы прислали племянников, пришлось сколотить ещё две. Одна из них была поуже и предназначалась для Микасы — всё же девочка, свою, отдельную койку иметь должна. Другая — широкая, была для мальчишек. Они были щуплыми и поэтому вполне помещались втроём на одной кровати. Но сейчас стояла промозглая осень, и хоть недостатка в дровах пока не испытали, на водянистой похлёбке всё равно было неуютно. Оттого дети частенько, как и в этот раз, спали все вместе — для теплоты.       Кенни неслышно подошёл к широкой кровати, где, переплетаясь конечностями, спали младшие. Эрен, обняв подушку обеими руками, громко и как-то по-смешному сопел. Одну ногу он вытянул, а вторую согнул так, что совершенно оттеснил лежащего посередине Армина к Микасе и собрал в кучу своё одеяло. Кенни, покачав головой, вытащил одеяло из-под его ноги и укрыл Эрена по плечи. Мальчишка на секунду перестал сопеть, даже сквозь сон почувствовав, что стало теплее, а потом повернулся на другой бок и улыбнулся в подушку, даже не проснувшись. Армин же, почувствовав, что что-то изменилось, распахнул глаза, но увидев Кенни, успокоится и пробормотал:       — Здравствуйте, дядя.       — Спи давай, — буркнул ему в ответ Кенни и тоже натянул на них с Микасой одеяло.       Армин так и сделал: притиснулся ближе к девочке и вновь провалился в сон, устроив голову у неё на плече. Микаса не проснулась, только обняла младшего сильнее, как настоящая мать, оберегая его от возможного холода.       Кенни всегда удивляли эти двое: Армин был самым милым и самым ранимым ребёнком, которого он видел в своей жизни. Про себя Аккерман как-то сравнил его с ромашкой — такой же чистый, простой и нежный, что можно сломать одним неосторожным движением. Как только он оставался таким в войну? Удивительно было и то, что соседская шпана не трогала Армина, хотя вполне превосходила по количеству защищающих его Эрена, Леви и Микасу. Вполне возможно, что Армин каким-то образом завоевал их любовь. Его в принципе любили все в их небольшом городке и старались как-нибудь приласкать.       Микаса же, хоть и была лишь на пару лет младше Леви, виделась всем маленькой, но серьёзной хозяйкой. Она была немногословна и всегда чем-нибудь занималась — прибиралась в доме, готовила и старалась привлечь к этому буйного Эрена. Кенни считал, что эти качества у неё были от Аккерманов, и в тайне очень гордился племянницей.       Он гордился и Леви — тот был в его глазах толковым парнем. По-своему Кенни привязался и к Армину и уже совсем не раздражался громким Эреном, хотя они и не были его родными племянниками — мальчишки были друзьями Микасы и их почему-то отправили в эвакуацию вместе с ней.       — Дядя, ложитесь, Вы же устали.       Что-то он расчувствовался сегодня, Леви уже успел разобрать его постель, пока он укрывал младших и какое-то время смотрел, как они спят.       — У самого-то небось ноги отнимаются, — хмыкнул старшему племяннику Кенни и, быстро раздевшись, уложил мальчишку с собой. Перекладывать Микасу было лишним — и девчонку напугаешь, и спину надорвëшь, — да и вдвоём теплее, хоть не замёрзнут под утро.       Леви не сопротивлялся, только свернулся калачиком и придвинулся дяде под бок. Сон сморил его почти мгновенно. Кенни немного понаблюдал за ним, а потом почти ласково откинул со лба отросшие пряди. Леви во сне нахмурился и фыркнул, когда несколько волосинок пощекотали нос. Кенни ещё немного посмотрел за ним, но и сам стал засыпать, попеременно думая то о войне, то о заводе, куда нужно было идти уже завтра, то о том, что Леви был слишком похож на него самого. ***       Кенни не мог не понимать стремления Леви работать, но поэтому же и не мог позволить ему это.       Когда Кенни было чуть больше, чем сейчас Леви, тоже разразилась война. И хотя она была не слишком масштабная и быстро закончилась, разруху принесла ужасную. И Кенни, как старший ребёнок и почти уже взрослый мужчина пошёл работать.       Жили они в деревне, родители были привязаны к земле и надрывались на полях. Себе еды оставалось немного, едва хватало, чтобы не окочуриться от голода, а денег и вовсе не видели. Поэтому Кенни решил податься в ближайший город.       Парень он был рукастым и выносливым, а потому место ему нашлось быстро. Взяли его в кузницу, правда только подмастерьем, но деньги платили хорошо по тем временам: заказов от страны было много, мехи работали с зари и до поздней ночи. Кенни надрывался изо всех сил, таская тяжести, подавая инструменты, раздувая меха и прочее, прочее, прочее. Когда в первый раз свело спину, он подумал, что просто перетрудился. Но когда боль стала постоянной, и никакие примочки, присланные матерью, не помогали, пошёл всë-таки к доктору.       Врач, старый, но интеллигентный старичок, осмотрел его со всей дотошностью: крутил, вертел, выслушивал, стучал, так что под конец Кенни уже хотел плюнуть и уйти, так и не дождавшись вердикта.       — Межпозвоночная грыжа у Вас, молодой человек, — проговорил наконец старик, и слова его прозвучали очень неожиданно.       — Грыжа? — глупо переспросил Кенни. Он думал, ну потянул там или застудил, а тут…       Грыжа. Слово отозвалось в голове чем-то неприятным, будто взвизгнула тупая пила. Кенни и сам ощутил себя старым, тупым инструментом, которым больше не пользуются, а забросили в сарай и оставили гнить. А ведь ему всего четырнадцать.       — Мне ведь всего четырнадцать, — повторил он зачем-то вслух и по-глупому умоляюще посмотрел на старика-доктора. Будто от этого тот бы согласился изменить диагноз, как мать могла смилостивится и сменить ему наказание, когда он в детстве шалил.       Старик посмотрел на него с едва уловимым внутренним сожалением и отошёл вымыть руки. Вода с грохотом разбивалась о железную раковину, и этот звук показался Кенни неприветливым и неприятным.       — По-хорошему, Вам нужно бросить работу и съездить отдохнуть в санаторную лечебницу, — сказал наконец доктор, возвращаясь к своему столу и начиная что-то писать.       — Но я не могу! У меня ведь семья, как они без меня? Не выдюжат же!       — То-то и оно, — старик устало вздохнул и произнёс это так тихо, что вполне было не услышать, но так и не перестал заполнять журналы. — То-то и оно.       — Да что оно-то? Вы толком говорите, без всех этих присказок, — зло бросил Кенни, — лекарство какое надо, примочки.       — Лекарство я Вам выпишу, молодой человек, но перво-наперво Вам нужен покой.       После этой фразы Кенни как-то резко сдулся и сгорбился. Какой ему покой, когда зиму пережили только благодаря заработанным им деньгам и продуктам, что он каждую неделю носил из города. Сейчас ещё лето, можно ягоды с грибами найти, траву съедобную набрать. А придут холода, что они буду делать, если он уйдёт с работы? Даже на месяц или пару недель нельзя отлучиться — желающих на его место пруд пруди, все хотят на еду и дрова заработать.       — Не могу я уйти с работы, — с тихим надрывом признался Кенни, — помрут без меня мои. Сделайте что-нибудь, чтобы прожил подольше, а там будь что будет.       Доктор сжал губы в тонкую напряжённую линию и чуть заметно покачал головой. Что будет дальше, ему было абсолютно ясно: сейчас мальчишка окончательно сорвёт себе спину и будет мучиться с ней всю оставшуюся жизнь. Хотя будет ли это жизнь — в двадцать лет со спиной как у дряхлого старика? Стоила ли война таких жертв: не тактических, исчисленных убитыми бойцами, а вот этих, совсем не заметных для истории — тысяч мальчишек, так рано ставших взрослыми и положившими здоровье, чтобы преодолеть разруху?       — Лекарство получите внизу, в аптеке. Раз в неделю будете приходить ко мне на процедуры, я выпишу Вам талон на вечернее время, чтобы не отпрашивались с работы и не сидели в очереди. Если боль станет нестерпимой между приëмами, приходите немедленно.       Кенни даже опешил, а старик всё продолжал и продолжал говорить чётким командным голосом, как и что ему принимать, какие процедуры будет необходимо сделать. Будто военный намечал план взятия вражеских позиций. И Аккерман кивал ему, ошеломленный таким участием.       Ту зиму Кенни и правда продержался неплохо — старик обхаживал его как хрустального. Кенни было это непривычно и странно, но он был благодарен ему всей душой, ведь излечивая одну спину, врач спасал от голода пять. Потому, как только весна вошла в силу, мать испекла из остатков муки хлеб и велела Кенни отнести его доктору — в благодарность за то, что они благополучно прожили зиму.       — Что это Вы такое придумали? Нет, нет, уберите сейчас же!       Старик отпирался громко и долго, несколько раз выставлял Аккермана за дверь, но тот всё равно возвращался и упрямо пытался оставить хлеб доктору. Сдался врач только после того, как Кенни упомянул свою мать:       — Ради мамы примите, доктор. Не обидьте уж её.       Старик прекратил выпроваживать своего пациента и даже как-будто немного растерялся. Взгляд его на мгновение затуманился, словно он вспомнил свою маму, и в конце концов махнул рукой, показывая Кенни куда лучше поставить хлеб.       Аккерман бережно положил его на стол и благоговейно поправил ткань, в которую тот был завернут. После поклонился доктору в пояс, как по деревням было принято кланяться старшим и бесшумно вышел, обещая прийти через день на процедуры.       Однако в назначенное время Аккерман не явился, как не явился и через два дня, и через три. Доктор забеспокоился, зашёл после работы в кузнецу, где, как было указано в карточке, работал подросток, но хозяин развёл руками — сам задавался вопросом, куда пропал подмастерье. Тогда, мучаясь от дурного предчувствия, старик направился в деревню.       Первый же попавшийся навстречу мальчуган указал ему дом Аккерманов и, утерев сопливый нос рукавом, убежал дальше. А старик, покрепче сжав в руках свой докторский чемоданчик, шагнул на крыльцо. И обмер, увидев через открытое окно своего пациента.       Не стучась и не спрашивая разрешения войти, он с силой дёрнул дверь и с несвойственной его возрасту скоростью оказался в комнате. Да так и замер, теперь точно убедившись, что ему не почудилось с дороги и на мальчике и правда нет живого места.       — Доктор? Неужели это Вы? — было решительно непонятно, как мальчишка разглядел его с такими заплывшими глазами и даже сумел чуть приподняться на локтях.       — Лежите, лежите. Бог мой, что с Вами случилось?       Старик отмер и кинулся к Кенни, вновь укладывая его на живот и начиная осторожно осматривать. Тело несчастного подростка представляло собой один сплошной синяк, усеянный то тут, то там уже начинающими затягиваться рваными ранами. И как в насмешку над всеми его, доктора, трудами, большая часть увечий приходилась на спину.       — Ничего особенного, доктор, — сквозь зубы отвечал Кенни, мужественно терпя осмотр и последовавшую за ним обработку ран, — шпана пристала, когда домой из города шёл. Хотела деньги отнять — получка ведь была. Только я не лыком шит, деньги, понятное дело, запрятал хорошенько. Обыскали они меня всего, ничего не нашли, ну и отмутузили маленько. Да Вы не переживайте, доктор, заживёт, как на собаке! — и легкомысленно отмахнулся, будто это было пустое дело.       — Как это не переживать? — всплеснул руками врач, — неужели забыли, сколько мы бились с Вашей спиной? Как Вы вообще в таком состоянии добрались до дома?       — Дополз, — просто ответил, пожав плечами, Кенни.       Конечно, в тот момент это совершенно не было просто — от боли он едва мог сообразить в какой стороне его деревня, но он был главной надеждой семьи. О том, чтобы пожалеть себя или дать слабину Кенни даже не задумывался, знал только, что должен добраться домой и принести деньги.       — Вы правда не переживайте, доктор, — поймав взгляд старика с настойчивостью убеждал его Кенни, — занимайтесь другими, а тут обо мне уж позаботиться. Мама с сестрёнкой каждое утро и каждый вечер мне компрессы делают и отварами смазывают, где эти твари шкуру порвали.       — А кто же ходит за Вами днём?       — Да никто, вон кувшин с водой рядом стоит, пара кусков хлеба, а больше мне и не надо. И так сплю целыми днями. — Кенни чуть приподнялся и, коснувшись руки доктора, доверительно пообещал, — Вы, правда, не тревожьтесь, я больше Вас не побеспокою. Сейчас полегче стало, продуктов стали разрешать больше себе оставлять, год обещает быть урожайным. Да и денег я принёс хорошо, нам хватит, больше не будем голодать. Теперь мне можно на работу не рваться, отдохну, как Вы и говорили, спине покой устрою.       — Нет, Вы уж лучше меня беспокойте, — примирительно сказал ему в ответ старый доктор и сам сжал руку Аккермана, — я и сам буду Вас беспокоить. Пока на ноги не встанете, буду каждый день к Вам ходить.       И старик сдержал своё обещание: он, действительно, приходил ухаживать за Кенни, когда заканчивал с остальными пациентами, и благодаря его заботе тот поправился раньше, чем мог бы. Конечно, спина у него так и осталась на всю жизнь болезная, но Кенни считал её вполне разумной платой за жизнь семьи. Но позволять заплатить её Леви он не собирался.       Он выцепил старшего племянника в один из вечеров и прямо сказал ему, что знает, что Леви прогуливает школу в угоду мелкой подработки в лавке Громсона. Мальчишка сразу весь сжался, ожидая в лучшем случае тумака — в последний раз дядя вовсе не двусмысленно объяснил, что будет ждать его за это. Но Кенни решил попытаться в этот раз без осуществления угроз: он усадил Леви рядом с собой на крыльцо и, как умел, начал ему объяснять:       — Ты пойми, я ведь не от прихоти своей тебе запрещаю работать. Ну получишь ты немного деньжат, ну станет нам немного легче. А что будет потом ты знаешь? — Леви, вообще не ожидавший, что с ним будут разговаривать, а не давать по «шапке», захлопал глазами и для приличия мотнул головой. — А потом ты станешь таким же развалюхой, как я. Будешь еле ходить с сорванной спиной, с больными ногами, а есть будешь только супы да каши, потому что в желудке дырка. И это ещё ничего, может вообще пальцы или руку оторвёт. Хочешь такое?       Леви конечно же не хотел и резво замотал головой, чтобы дядя не подумал, что хочет. Звучало зловеще, хотя мальчик никак не мог понять, как, например, починка сапог может быть связаны с дыркой в брюхе.       — Вот, поэтому и талдычу тебе, дурню, что не надо тебе работать, — подвёл итог разговора Кенни, — и школу прогуливать не надо. Ты пойми, война, она когда-нибудь закончится, все войны кончаются. Но вслед за ней придёт разруха, нужно будет всё заново восстанавливать. И тогда очень будут нужны толковые люди, особенно с образованием и очень желательно здоровые. Вот тогда и придёт твой час, — и Кенни хлопнул глядящего на него во все глаза племянника по костлявому плечу, — будешь нашу страну отстраивать. Ещё и мелких себе в помощники возьмёшь. Вы только отстройте всё по уму, ладно? Чтобы мне за вас там краснеть не пришлось.       И Аккерман, даже развеселившись от своих мыслей о будущем, задорно хмыкнул. А вот Леви почему-то не улыбнулся, шутки не понял что ли?       — Ты чего?       — Дядя… — Кенни так и опешил: глаза мальчишки за мгновение наполнились слезами, а сам он вдруг бросился ему на шею и крепко обхватил руками, так что и не оторвëшь от себя. — Дядя, пожалуйста, прошу, не умирайте!       — Да я вроде не и не собирался в ближайшее время, — пробормотал Кенни в тёмную макушку, машинально начиная похлопывать племянника по спине, хотя вовсе не был приверженцем объятий и всего подобного.       — А Вы и не в ближайшее тоже не собирайтесь!       — Да ты с чего вообще взял про смерть-то?! — воскликнул Аккерман, придя, наконец, в себя после неожиданного порыва Леви. — Глупый ребёнок, как ты вообще додумался так исказить мои слова? Ты что, думаешь, я помирать стану, душу всю вылью вот так в глаза и только одному тебе? Не дождëшься! Так всех вас, паршивцев, пропесочу напоследок, чтобы до конца жизнь глупости творить не смели! Тц, тоже мне… хоронить меня, понимаешь ли, собрался.       И попытался отодвинуть Леви от себя. Но старший мальчик вцепился в него так крепко, будто и впрямь силился задержать его своими силëнками на земле.       «Ну и ладно», — подумал про себя Кенни и бросил попытки оторвать племянника. А тот, вместо того, чтобы знать меру, только придвинулся ближе и положил голову дяде на плечо. Кенни сначала было напрягся, но потом и на это махнул рукой. И правда, кому ему ещё обнимать? Папашу не видел никогда, смылся гад, как о ребёнке узнал, пелёнки грязные видите ли не для него, а матери уже почти год не видел, пускай уж.       — Дядя, а Вы точно не умрёте?       — Я ещё успею тебя за уши оттаскать и человеком вырастить, а потом ещё и твоих детей уму разуму выучить, — без злобы огрызнулся Кенни, которому как-то не очень хотелось говорить о близости или дальности собственной смерти. А Леви в ответ отчего-то фыркнул ему в шею и ласково потëрся щекой о щеку, но так, что вполне можно было и не заметить этот детский жест. Но Кенни всё равно заметил и погладил мальчика по спине, сделав вид, что отряхивает потрëпанную курточку.