смеясь обвивается вокруг шеи

      миром правят власть и деньги: по дефолту.       язык у коко не раздвоен, а жаль, змеиному взгляду такая компания необходима. противная ухмылка затягивается петлей на шее инупи, прожигает и травмирует бледную кожу, добавляя шрамов. — я враг. — нет.       у хаджимэ детские психотравмы, сидящие комом в горле. вздохнуть мешают, свистящими хрипами выходят наружу. и разве он виноват, что бездна взывает к бездне?       инуи совсем как аканэ. и на вкус он, вероятно, такой же. — вернись.       коко смеется. сейшу затягивает петлю из психотравм на его шее одним лишь своим взглядом. ком в горле вырастает в размерах. у коконоя удушье, по альтернативному сценарию он уже сейчас падает на колени, бьется в приступе мнимого кашля, хватается за веревку психотравм. только вот инупи затягивает на шее канат. только вот коконою гордость не позволит валяться в ногах. даже у псевдоаканэ.       хаджимэ в глаза ему смеется, трогает холодными пальцами канат на шее. сейшу виновато прячет глаза. выбить бы всю дурь из него, бить до крупных синяков и рек крови, до тихих хрипов и сломанных костей. только, блять, рука не поднимается. — не люби меня, сука, я проклят. — а я обречен.       хаджимэ дрожит. психотравмы принимают образы погибших, но дорогих сердцу людей. они стоят за инупи, тянут к нему руки, мечтая заполучить себе. а сейшу их не замечает, просто смотрит на коко, как на главную святыню в этом мире.       и вроде бы плевать, а вроде никому отдавать его не хочется. утраченные возможности распускаются маргаритками в пищеводе. коко как маленький тянет руки к инупи, а тот хватает его за длинные пальцы, сверкает тяжелым взглядом. — тебя многие хотят заполучить, но только я справляюсь с твоими демонами.