Приятного прочтения

      Разбирая семейные фотографии, я наткнулся на старое фото и болезненные воспоминания прошлого нахлынули на меня. Фотография была черно-белая и вся такая потрепанная. То время и все пережитое мной навсегда останутся в моем сердце тяжелым грузом. Возможно, когда-нибудь в будущем я отпущу это, но не сейчас.       В Кобе стоял один из тех знойных летних деньков. Мы с женой собирались сделать семейное фото с нашей двухгодовалой дочуркой. Фотографии тогда печатались редко и были своего рода роскошью, но мы были из тех, кому не жалко было потратить и сто, и даже двести йен на это. Фотосалон находился в соседнем более крупном городе Киото, куда мы и отправились. За фотографией сказали приезжать на следующий день, но в тот же вечер меня вызвали на работу. Я вернулся в родной город, оставив дочь и жену у родственников в Киото. Будучи военнослужащим, я был готов к тому, что меня внезапно могли вызывать на задания или отправлять на службу в другие города. И я всегда выполнял приказы беспрекословно, но это был другой случай. Меня отправляли в один из граничных городов Японии, Империя Цинь объявила войну. Я хотел отказаться ради Аими и дочери, но меня не спрашивали, это был приказ, противиться которому я не имел право, ни как военнослужащий, ни как мужчина, ни как гражданин своей страны. Прощался с семьей я по телефону, единственное, что мне позволили сделать до отъезда. - Аими, прости меня,- сердце, будто протыкали тысячи шипов.- Я вернусь. Обещаю. - Ты делаешь то, что должен, - я знал, что она не верила в это, послышались частые всхлипы и голос любимой дрогнул, - я тебе верю. - Дождитесь меня, - в глазах предательски защипало. - Обязательно, - смешок слетел с ее губ. - Тогда до встречи. - До встречи.       Друг по отделению посчитал такое прощание слишком приторным для мужчины, но я так не считал. Да и не понять этого ему, неженатому человеку, без детей, которому нечего терять. - Может у меня и нет семьи, но у меня есть, что терять,- ответил он мне. - И что же? - Жизнь.       По прибытию в Фукуоку на следующий день, мы были готовы к оборонительным действиям. Став командиром отряда, я взвалил на свои плечи тяжелый груз ответственности. Под моим командованием были как мужчины старше меня, так и вовсе совсем зеленые юнцы. Некоторым едва за шестнадцать перевалило. Война не смотрит на возраст, на здоровье, не смотрит на то, что у тебя есть семья, есть те, к кому ты можешь вернуться. Она забирает всех без разбора. Тем не менее, мы должны защищать Родину. Все время, что мы ждали врага, я обучал отряд всему тому, чему научился за десять лет работы военнослужащим. В надежде, что возможно это спасет им жизни. Мы обязаны были победить и защитить родных, оставшихся позади. Несколькими днями позже до нас дошло известие об осаждении соседних городов и продвижение армии Империи к Фукуоке. Воздух был пропитан напряжением и страхом. Даже подбадривающие слова не поднимали дух соотечественников, когда войско выдвинулось к краю города на холмистую местность, откуда обозрение могло позволить определить мощь войска противника. На рассвете вдалеке стал виден авангард армии врага. Империя одержала победу в этом сражении и в последующем, и во многих других. Шли месяца, но Япония не сдавалась, мы держались до последнего, не давая врагу продвигаться дальше, чем он уже смог. Численность их армии гораздо превышала нашу. Это была неравносильная война, охватившая уже половину Японии, но дать слабину – было роскошью, которую мы не могли себе позволить. Мне оставалось лишь надеяться, что Аими и моя малышка Хитоми не возвращались в родной Кобе и оставались в Киото, куда война еще не дошла. С начала войны прошло девять месяцев. Сколько городов, людей, детей унесли эти сражения, сколько боли и страданий принесла эта жажда власти. И вот спустя неделю после временного отступления Империи, было объявлено перемирие.       Наплевав на приказ командира, я бросил все и отправился в Киото. За те девять месяцев, что я не видел родных, защищал друзей, ранил других, убивал, мое сердце затвердело, словно черствая буханка хлеба. Но сейчас я почувствовал, как сердце медленно оттаивало. Все мысли были заняты женой и дочерью, которые были для меня всем. Добравшись до города, я немедля побрел в дом родственников. Этот контраст между разрушенными городами на юге страны и Киото, где война не оставила свой грязный и разрушительный след, заставлял надежду на вечный мир пускать корни глубоко в моем сердце. Стоя у дверей знакомого дома, я не решался войти. Я боялся. Боялся больше, чем когда стоял на передовой, больше, чем когда-либо в своей жизни. Дверь распахнулась, и я словил удивленные взгляды дяди и тети на себе. - Дядя, - я нерешительно остановился на пороге. - Прости… - одного слова было достаточно, чтобы с глаз покатились слезы, одна за другой, обжигая льдом лицо, горевшее пламенем, съедающим меня изнутри. - Они тогда уехали в Кобе? - Да. Прости нас. Прости. - Прости.       Я развернулся и ушел, не в силах слушать это дальше. Не знаю как, но ноги сами привели меня в тот фотосалон, где накануне отъезда мы делали семейное фото. Тот на удивление был открыт, и наша фотография все еще хранилась там. Забрав последнее, что у меня осталось от любимой и дочери, я убежал. Я бежал долго – несколько часов, без остановок. Бежал, пока не свалился без сил и не понял, что от этого не убежишь. Мне бы хотелось забыть все это и никогда не вспоминать нечто, приносящее столько боли. Но и выкинуть нечто столь ценное, как воспоминания, из своей жизни я не могу и никогда не смогу.