22. Когда рука, которую ты хочешь держать, - это оружие.

Она сидела под забранным решёткой окном, словно оно могло её чему-то научить. Свет, что лился через него, был бледным, фальшивым, менялся лишь в едва заметных, затаённых шагах. Не рассвет. Не сумерки. Просто мягкий, неподвижный серый цвет, который размывал края всего. Она потеряла счёт часам, проходившим между одним морганием и следующим. Не было ветра. Не было пения птиц. Не было запаха земли или дождя. Только гул чар в стенах — низкий и постоянный, словно сам дом дышал на языке, которого она не знала. Она не говорила. Не ела. Она подтянула ноги под себя и прижалась плечом к стене, позвоночник болел от соприкосновения с камнем, глаза были устремлены на кусочек неба, которого она не могла достичь. Иногда она представляла, как мир продолжает вращаться за ним. Люди смеются. Деревья колышутся. Лиса пробирается между изгородями в месте, которое она когда-то знала. Но здесь ничего не вращалось. Время притупилось. Смягчилось. Стало обманом света и тишины. Такой тишиной, что отращивает зубы. Что стекает по горлу и гнездится за рёбрами. Её разум зациклился. Побег. Поражение. Боль. Её мозгу было трудно осознать, что она здесь, под окном, которое не открывается. Дышит воздухом, что пахнет пылью и воспоминаниями. Она больше не плакала. В её груди было что-то слишком острое для слёз. Что-то кованное из железа. Что-то истощённое. Вместо этого она шептала вопросы небу, пока горло не начинало гореть. Думают ли они, что я уже мертва? Забыли ли они меня? Забуду ли я, каково это — быть тронутой, хотя бы раз, ветром? Никто не отвечал. Только стены. Только медленный, жестокий ритм мира, который отказывался двигаться. Прошёл ещё один день, а может, два или три. Трудно было понять. Время в Поместье не двигалось нормально. Не было часов. Не было солнца. Не было неба, которому она могла доверять. Единственным изменением было углубление тишины, притупление мыслей. Комната никогда не нагревалась. А магия в стенах была слишком устойчивой, чтобы дать ей ритм, за который можно было бы ухватиться. Всё оставалось подвешенным, словно сам дом был пойман в долгом вдохе, который он никогда не отпускал.

***

Сначала раздалось тиканье. Мягкое. Размеренное. Невозможное. Гермиона знала, что в её комнате нет тикающих часов. Ни одних, которые она когда-либо слышала. И всё же оно было — медленное и намеренное, эхом отдающееся в её сне, как сердцебиение, доносящееся откуда-то из-за стен. Тик. Тик. Тик. Она стояла в коридоре, которого не узнавала — длинном, узком, с обоями, такими выцветшими, что они казались пеплом. Свечи над головой мерцали, отбрасывая тусклый золотой свет, который не достигал пола. Воздух был тяжёлым от чего-то, чему она не могла дать названия, словно влажный пергамент и последние страницы книги, сгоревшей слишком медленно. Её руки были пусты. Она посмотрела вниз. Ни палочки. Ни обуви. Только звук её собственного дыхания — и это проклятое тиканье. Тик. Тик. Тик. Она медленно повернулась, не уверенная, идёт ли она или её тянут. Коридор изгибался невозможными путями — углы складывались в углы, двери вели в другие коридоры вместо комнат. Каждый раз, проходя мимо одной, она ловила своё отражение в стекле — вспышку себя в свете свечей, бледную, размытую и мерцающую, как воспоминание. Она прошла мимо зеркала. Затем ещё одного. А в третьем остановилась. Потому что в нём она не стояла. Она сидела. Скрестив ноги. Голова опущена, руки сложены на коленях. Глаза открыты — но не видят. Не моргают. Просто ждут. А за ней, отражённые в стекле, стояли высокие чёрные часы. Их маятник двигался медленно, но стрелки шли назад, каждое движение мягкое и неестественное. Стеклянное лицо было затуманено. Тик. Тик. Она отступила назад, но тиканье следовало за ней. Голос прошептал сквозь сон — не громкий, не жестокий. Знакомый. — Ты оставила их позади. Гермиона обернулась. Никого не было. — Ты выжила. И это заставило тебя забыть. Её ноги снова двинулись, не совсем по её воле. Коридор сузился. Перед ней открылся ещё один коридор — этот холоднее, с каменными стенами, увешанными портретами, которые были неправильными. Лица не были нарисованы. Они были настоящими. Прижатыми к стеклу. Кричащими. Но беззвучными. В конце коридора: дверь. Деревянная. Высокая. Инкрустированная серебряной филигранью, изгибающейся в формах, которые она не могла разобрать. Тиканье стало громче. Уже не позади. Не впереди. Внутри неё. Она шагнула к двери— И замерла. Сначала её ударил запах. Лаванда. Но неправильная. Обугленная. Словно что-то знакомое подожгли и оставили тлеть. Она потянулась к ручке. Та была холодной, обжигающе холодной. Её пальцы сомкнулись вокруг неё. Тиканье остановилось. И в внезапной тишине голос прошептал ей на ухо: — Приди и найди меня. Она проснулась с рывком, дыхание застряло в горле. Кожа была влажной от пота, волосы прилипли к виску. Комната была тёмной. Камин погас. Она села прямо на полу, прижав руку к груди. Ни тиканья. Ни голоса. Только запах холодного камня и что-то слабое на её коже — жжёная лаванда.

***

Что-то внутри неё начало двигаться. Это не была надежда. Надежда всё ещё была мертва. Это было что-то более механическое. Проблеск разума. Шёпот воспоминания о том, что в своей сути она стратег. Планировщик. Она и прежде перехитряла смерть. Не раз заставляла судьбу подчиняться своей воле. Она не собиралась позволить себе гнить в этом месте, пока Малфой играет марионеткой в руках безумца. У неё не было ничего. Ни палочки. Ни союзников. Ни карты. Но у неё был разум. И этого всегда было достаточно. Она сидела, скрестив ноги, на полу тем утром — или тем, что она считала утром, — глядя на слабые следы от подносов с едой, появляющихся и исчезающих. Её желудок больше не скручивало от голода, но её мозг оттачивался, словно лезвие, вновь коснувшееся точильного камня после слишком многих недель молчания. Она сделала медленный вдох, затем прошептала в тишину: — Тибби? Ничего не произошло. Она ждала полную минуту, сердце билось быстрее, чем следовало. Затем снова, громче: — Тибби. Пожалуйста. Мягкий хлопок ответил. Эльфийка появилась у камина, всё та же выцветшая наволочка окутывала её худощавую фигуру, всё те же длинные уши слегка свисали в сторону. — Вы звали, мисс? — сказала она, моргая. Гермиона выпрямилась. — Да. Я… — Её голос дрогнул, не потому, что она не знала, что сказать, а потому, что просьба о помощи всё ещё горчила, словно пепел. — Я хотела поговорить. Тибби наклонила голову. — Вы говорите. Гермиона выдохнула через нос. — Верно. Да. Я имела в виду… у меня есть вопросы. Тибби снова моргнула. Гермиона слегка наклонилась вперёд. — Ты живёшь здесь, верно? Знаешь поместье. Чары. Планировку. Тибби не ответила. Голос Гермионы смягчился. — Есть ли выход? Слабое место в защите? Что-то, о чём Пожиратели Смерти забыли? Я никому не скажу, что ты мне помогла — клянусь. Тебе не будет угрожать опасность. Глаза Тибби не дрогнули. Не сузились. Но что-то в них затихло. — Я не могу помочь вам сбежать, мисс, — мягко сказала она. — Даже если бы хотела. — Почему нет? — Потому что я связана с домом. Не с людьми в нём. Дом не хочет, чтобы вы ушли. Гермиона уставилась на неё. — Дом? — повторила она. Тибби кивнула раз, словно это всё объясняло. — Старая магия спит в камнях. Она слушает. Она помнит. Гермиона тяжело сглотнула. Эльфийка не дала дальнейших объяснений. Она сменила тактику. — А он… Драко, он когда-нибудь уходит? Тибби отвела взгляд. — Иногда. — Куда он уходит? — Я не знаю, мисс. Её челюсть сжалась. — А Волан-де-Морт? Он часто сюда приходит? Тибби не ответила. — Кто-нибудь ещё был заключён в этом крыле? — Тибби думает, вам стоит поесть, мисс, — сказала эльфийка, словно Гермиона и не говорила. — Вы всё ещё выглядите бледной. Гермиона уставилась. — Ты уклоняешься от моих вопросов. — Тибби не разрешено на них отвечать. Она открыла рот, чтобы возразить, умолять — но тут нос эльфийки дёрнулся. Мгновение спустя Тибби наклонила голову и принюхалась. Гермиона моргнула. — Что? Эльфийка шагнула ближе, скорчила гримаску и затем сказала с идеальной прямотой: — Вы ужасно пахнете. Гермиона замерла. Тибби указала крошечной, острой рукой на ванную. — Вам стоит помыться, мисс. Даже заключённые не должны сидеть в собственной грязи. Гермиона открыла рот, ошеломлённая до молчания. Затем, несмотря на себя — несмотря на всё — её губы дёрнулись. Это не была улыбка. Но это было ближе всего за последние дни. Тибби не стала ждать ответа. Эльфийка повернулась и исчезла с тихим хлопком, оставив воздух слегка колеблющимся. Снова одна, Гермиона посмотрела на свои испачканные грязью руки. Пятна на рукавах. Засохшую кровь, всё ещё коркой у локтя. Её волосы слиплись с одной стороны. Кожа казалась стянутой от грязи. Глаза горели. И она всё ещё не была ближе к побегу. Но теперь у неё было что-то. Не ответ. Не план. Только их начало. Она медленно поднялась, ноги затекли, тело ныло — и впервые направилась к ванной.

***

Ванная была больше, чем имела право быть. Гермиона стояла в дверном проёме долгое мгновение, скрестив руки на груди, взгляд скользил по пространству, словно оно могло быть пропитано проклятиями. Всё внутри было чистым, тихим, пугающе неподвижным. Стены были каменными, как и в остальном поместье, но здесь светлее — мягкий серый, испещрённый мраморными прожилками. Пол был тёплым под её ногами, зачарованным, чтобы ощущаться как летняя плитка. От этого её кожа покрылась мурашками. Ванна стояла под матовым окном, глубокая и на лапах, уже полная. Она не набирала воду. Но кто-то подготовил её заранее. Пар поднимался от поверхности, благоухая чем-то лёгким и травяным. Не парфюмированным. Не роскошным. Просто тёплым. Она вошла и заперла дверь за собой. Её одежда ощущалась как бумага на коже — жёсткая, прилипающая, прогнившая от дней пота и старой крови. Она раздевалась медленно, слой за слоем, избегая зеркала над раковиной. Ткань падала у её ног с влажным, безжизненным звуком. Кожа покрылась мурашками от воздуха. Она посмотрела на себя и почти не узнала то, что увидела. На бёдрах были синяки. Порез на колене, которого она не заметила. Выцветший рубец на плече от последнего извлечения. Она была худее, чем раньше. С впалыми глазами. Немытая. И живая. Она шагнула в ванну. Вода коснулась её кожи, и она вздрогнула — сначала от жара, затем от осознания, что это приятно. Её тело медленно погрузилось под поверхность, тяжесть воды давила со всех сторон, привязывая её к чему-то реальному. Её волосы распустились вокруг плеч. Грязь замутнила поверхность, как чернила. Она не плакала. Она просто сидела там. Дыша. Позволяя теплу проникать в суставы, которые не позволяли себе отдохнуть. Затем — после долгих минут — она двинулась. Не чтобы помыться. Ещё нет. Она наклонилась вперёд, осматривая бортик ванны. Там не было бритв. Ни острых краёв. Даже расчёска выглядела так, будто её притупили магией, зубья закруглены, чтобы ничего нельзя было сломать или превратить в инструмент. Ящики под раковиной легко открывались — но были пусты. Ни ножниц. Ни палочки. Ни даже стеклянного флакона, который она могла бы разбить. Даже здесь, даже сейчас, они позаботились, чтобы у неё не было оружия. Ни даже маленького, отчаянного. Она тяжело откинулась назад, вода мягко плеснула вокруг её рёбер. Её глаза скользнули к зеркалу. Теперь запотевшее. Размытое по краям. Всё же она могла разобрать в нём свою форму. Она не выглядела сильной. Не выглядела сломленной. Она выглядела как что-то, что перестраивает себя заново. Медленно. Тихо. Кирпичик за кирпичиком. Она взяла ткань рядом с мыльницей и начала тереть. Каждый проход по рукам, груди, шее был напоминанием: ты всё ещё здесь. Грязь сходила. Синяки оставались. Но их тяжесть ощущалась… иначе. Словно метки. Не стыд. Не слабость. А выживание. К тому времени, как она вышла из ванны и вытерлась, её кожа была розовой от жара. Волосы мокрыми висели по спине. Она посмотрела на кучу одежды на плиточном полу — её брюки, окровавленную рубашку, носки, протёртые на пятках — и осознала с толчком, что не может их надеть обратно. Они были испорчены. Грязные, жёсткие от старого пота и крови. Рубашка была порвана на рукаве, где она оцарапала плечо, а брюки воняли страхом и немой кожей. Она не наденет их снова. Не сможет. Не после сегодняшнего. Не после воды. Не после того, как решила, что хочет жить. Волна дискомфорта прошла через неё при мысли о том, чтобы выйти обратно в комнату в одном полотенце. Она не была скромницей — не в теории — но что-то в том, чтобы он увидел её такой, после всего, заставляло её кожу ползти мурашками. И всё же у неё не было выбора. Она плотнее завернулась в полотенце и шагнула в спальню, ноги бесшумно ступали по камню. Шкаф стоял у дальней стены, высокий и вырезанный из бледного, зачарованного дуба. Она подошла к нему медленно, глаза метнулись по комнате, наполовину ожидая, что кто-то уже там. Было тихо. Спокойно. Она распахнула дверцы. Внутри, аккуратно сложенная и слабо пахнущая кедром, лежала стопка простой одежды. Чёрный свитер. Пара тёмных, потрёпанных маггловских джинсов. Нижнее бельё. Носки. Ничего роскошного. Ни шёлка, ни вышивки, ни символов дома, который всё ещё нёс кровь на своих стенах. Всё было утилитарным. Лишённым идентичности. Практичным. И всё же — чистым. И прямо сейчас этого было достаточно. Гермиона сначала потянулась за нижним бельём, её пальцы коснулись хлопка, словно он мог исчезнуть, если она замешкается. Её кожа всё ещё была влажной от ванны, капли цеплялись за заднюю часть коленей и ключицы, но ей было всё равно. Ей просто нужно было одеться. Покрыться. Защититься. Она отвернулась от открытой комнаты и позволила полотенцу упасть на пол. Воздух ударил по её обнажённой коже, как предупреждение. Её ноги скользнули в нижнее бельё первыми, руки дрожали лишь слегка, пока она натягивала ткань на бёдра. Затем джинсы — грубее, жёстче, чем она ожидала. Вероятно, зачарованные, чтобы не садиться. Она быстро натянула их, благодарная за укореняющее ощущение денима на коже. Словно дом. Словно война. Словно что-то, что она всё ещё могла назвать своим. Она потянулась за свитером, когда дверь скрипнула, открываясь. Гермиона замерла. Полностью. Её дыхание замерло в горле, когда она резко повернула голову, сердце подпрыгнуло, одна рука наполовину в рукаве. Драко стоял в дверях, наполовину войдя в комнату. И на этот раз он выглядел таким же ошеломлённым, как она себя чувствовала. На этот раз он был чистым. Это ошеломило её больше, чем она хотела признать. Его волосы были собраны назад, отведены от лица в простой узел на затылке, обычная завеса растрёпанных волн теперь приглажена и сдержана. Он носил свежую чёрную рубашку, рукава закатаны чуть ниже локтей, и тёмные брюки, всё ещё пыльные у подола, но гораздо менее растрёпанные, чем раньше. Кровь исчезла. Грязь тоже. Хаос тоже. Это делало его похожим на незнакомца. Или хуже — на версию его, которую она помнила до того, как он её предал. Контролируемого. Сдержанного. Красивого так, что всегда заставляло её немного ненавидеть себя. Она задумалась, помылся ли он только чтобы выглядеть менее чудовищным. Или сделал это по той же причине, что и она. Чтобы снова почувствовать себя человеком. Но какую бы мягкость эта мысль ни вызвала, она растоптала её. Потому что не важно, как он выглядел. Он всё ещё был здесь по той же причине. И никакая чистая кожа или собранные волосы не могли скрыть того, что он всё ещё входил в её комнату, чтобы взять что-то от неё. Её влажные волосы прилипли к шее. Спина всё ещё была обнажена. Свитер висел свободно в её руках. Её позвоночник замер, жёсткий от паники и ярости и чего-то более сырого под ними. Его взгляд не опустился. Не на её обнажённую кожу. Не на полотенце на полу. Только на лицо. Только на лицо. В его глазах было что-то странное — быстрое, острое, мелькнуло и исчезло. Узнавание, может быть. Или сожаление. Она не знала. Не волновало. Её голос нарушил тишину первым — ровный, острый, горький. — Ты когда-нибудь слышал о стуке в дверь? Драко не ответил сразу. Он просто стоял, взгляд твёрдый, челюсть напряжена. — Я не ожидал, что ты будешь… — Он оборвал себя, не потому, что это было неуместно, а потому, что слова сами по себе имели неправильный вкус. — Уязвимой? — огрызнулась она, натягивая свитер до конца, её голос был жёстким. — Потому что это было бы впервые. Ты, кажется, предпочитаешь меня беззащитной. Его выражение не изменилось. — Одетая или нет, ты никогда не бываешь беззащитной, — тихо сказал он. — Никогда не была. Гермиона рассмеялась — резко, горько. — Это богатство, исходящее от человека, который три дня назад вырвал воспоминание из моего черепа. Он не вздрогнул. Но и не спорил. Её голос понизился, теперь более опасный. — И что на этот раз? Ещё одно извлечение? Собираешься копнуть глубже? Взять что-то, что болит? Драко шагнул в комнату, позволяя двери захлопнуться за ним. Он не двинулся к ней, просто стоял у входа, словно не доверял себе подойти ближе. — Да, — просто сказал он. Честность застигла её врасплох. Она выпрямилась, скрестив руки на груди. — На этот раз без извинений? — Я уже сказал тебе, — ответил он. — Я здесь, чтобы делать то, что мне приказано. Она резко выдохнула, больше фырканье, чем смех, скрестив руки на груди, словно это могло удержать нарастающий жар внутри. — О, прости меня, — сказала она, тон пропитан притворной вежливостью. — Я постоянно забываю — ты просто следуешь приказам. Как благородно с твоей стороны, Малфой. По-настоящему. Он не отреагировал. Не visibly. Но что-то мелькнуло за его глазами — дёрганье в уголке рта, сдвиг в линии челюсти. Она нажала вперёд, шаг за шагом, словно подходила к краю обрыва и бросала вызов ему обвалиться. — Что именно ты надеешься найти, хм? — спросила она, голос теперь низкий, почти интимный в своей ядовитости. — Ты знаешь, что я не стратег. Не командир. Я не принимаю решений. Я даже не голосовала на последнем рейде, который мы провели до… Её горло сжалось, слегка, но она прорвалась сквозь. — Я не важна. Не ценна. Я просто девчонка, которая следовала приказам, запоминала карты, носила сумки и — что? Делала заметки на собраниях? — Она шагнула ближе. Он всё ещё не шевельнулся. — У меня нет ничего стоящего, Малфой. Так какая настоящая причина твоего прихода сюда? Его рот слегка приоткрылся, но ответа не последовало. Она не остановилась. Её голос заострился, подпитываемый всем, что она не сказала, не выкрикнула, не позволила себе почувствовать с того дня, как он втащил её в этот кошмар. — Это должно что-то доказать? Что ты верен своему хозяину? Что ты тщателен? — Она сделала ещё шаг к нему, глаза прикованы к его, её дыхание теперь дрожало — не от страха, а от ярости. — Ты берёшь какое-то глупое воспоминание назад к нему, — прошипела она, — и молишься, что этого хватит, чтобы твоя мать продолжала дышать, пока ты пытаешь меня за что-то, что вы оба знаете, у меня нет? Слова ударили воздух, как пощёчина. И в первый раз— Драко двинулся. Быстро. Слишком быстро, чтобы она отреагировала. Его рука метнулась вперёд и сомкнулась на её горле, не достаточно сильно, чтобы задушить — но достаточно твёрдо, чтобы впечатать её спиной в стену с ударом, эхом разнёсшимся по комнате, как выстрел. Её руки метнулись к его запястью, инстинкт сработал раньше мысли, но он не сжал. Он просто держал её там. Держал её там, словно единственное, что удерживало его от распада, — это её кожа под его пальцами. Его лицо теперь было в дюймах от её, дыхание тяжёлое, глаза сузились и горели — не от ненависти, а от чего-то хуже. Невысказанного. — Ты не говоришь о ней, — сказал он, голос низкий, рваный. — Никогда. Она уставилась на него, застывшая. Не от страха. А от неверия. Потому что это был первый раз, когда он коснулся её так. Не с дистанцией. Не с представлением. Не с маской. Это был Драко без брони. И это было ужасающе. Его хватка дрожала. Её голос, когда пришёл, был хриплым. — Или что? Ты закончишь то, что начал? Давай. Его глаза метнулись по её лицу, затем опустились — всего на секунду — на её губы, а затем на воротник свитера, где кожа под ним всё ещё розовела от ванны. Она увидела это — точный момент, когда он осознал, что делает. И он отпустил. Немедленно. Словно её горло обожгло его. Он отступил, словно его ударили, его рука сжималась и разжималась по боку, заклинание между ними растворилось в дыхании и тишине. Ни один из них не говорил. Её спина оставалась прижатой к стене, камень холодил сквозь тонкий хлопок свитера, её грудь поднималась и опускалась слишком быстро. Её руки всё ещё были сжаты в кулаки по бокам, уже не в защите, а чтобы остановить дрожь. А он— Он не отводил взгляд. Его взгляд был прикован к её, дикий и встревоженный, зрачки расширены, дыхание такое же рваное. Он выглядел так, словно не знал, что только что сделал. Словно версия себя, которая прижала её к стене, принадлежала кому-то другому. Его глаза — обычно мягкий, призрачный серый, цвет снега, дыма и неба перед дождём — потемнели. Углубились. Она открыла рот, чтобы заговорить, сказать что-то, что угодно, что поставит расстояние между ними— Но он опередил её. Не словами. Заклинанием. Его губы едва шевельнулись, но она увидела это. Почувствовала. *Легилименс.* Магия ударила в её разум, прежде чем она успела подготовиться. Это не было точно — не как в прошлый раз. Это было беспорядочно, срочно, торопливо. Его отчаяние просачивалось через каждый дюйм связи, буря, разбивающая её мысли, разбрасывающая защиты, как пепел. Она ахнула, голова дёрнулась назад, а затем— Она больше не была в комнате. Она снова была семнадцатилетней, сидящей за кухонным столом в Коттедже Ракушка, руки дрожали вокруг треснутой чашки, запах морской соли и крови в волосах. Рон спал на диване. Гарри стоял у раковины, молча. Она смотрела на клочок пергамента, список оставшихся крестражей, обведённый красным. Рот пересох. Горло в синяках от криков. Она чувствовала, как Драко смотрит на это, смотрит, как она смотрит на свою младшую себя. Он прошёл мимо. Затем битва за пределами хранилища Лестрейнджей — Гринготтс рушился вокруг них, тяжесть проклятий над головой. Её палочка светилась красным. Руки содраны в кровь. Она накладывала щиты быстрее, чем могла сосчитать. Там он задержался дольше. Увидел, как она двигалась. Как защищала, а не атаковала. Затем продолжил. Момент, который она не ожидала увидеть снова: поздняя ночь, где-то близ северного фронта, дождь пропитывал её куртку. Она свернулась у дерева, глаза полуприкрыты, и Драко был рядом с ней — ближе, чем она помнила. Они не говорили. Просто сидели. Дышали одним воздухом. Его рука в дюймах от её. На этом — он задержался. Смотрел на него дольше, чем следовало. Она почувствовала, как магия сжалась. А затем— Ночь после смерти Гарри. Она была на полу палатки, свернувшись вокруг себя, крик всё ещё застрял за зубами. Рон ушёл. Джинни не говорила. Никто не пришёл за ней. Мир закончился, и никто не сказал ей, что делать дальше. Она дрожала. Зубы стучали друг о друга. И где-то в настоящем, стоя прямо перед ней, Драко увидел это. Всё. Он смотрел на её горе, как вор, прижимающий ладонь к стеклянному футляру — отчаянный, пристыжённый и всё равно берущий. Она закричала. Это не было проклятием или зовом о помощи — это был звук, дикий и хриплый, вырванный из горла, как зазубренное лезвие. Колени подкосились. Голова запрокинулась назад, ударившись о стену. Руки метнулись к вискам, когда воспоминания хлынули, не по её воле, а по его. Но она чувствовала его там. Слишком близко. Слишком глубоко. Нет. Нет. Нет. Она не могла остановить слёзы. Не могла остановить обвал. Но что-то в ней — какая-то последняя, погребённая нить — лопнула. Её крик превратился в рёв, и с ним пришло давление. Не снаружи. Изнутри. Оно взорвалось из неё, как волна. Магия. Необузданная. Без палочки. Её. Оно ударило в него с импульсом таким сильным, что воздух в комнате задрожал. Раздался треск, чистый и нефильтрованный, словно разлом в земле раскрывается. Драко отбросило назад. Он ударился о противоположную стену с ворчанием, глаза широко раскрыты, ошеломлённый. Связь оборвалась на полумысли. Воспоминания рухнули. Тишина взревела. Гермиона упала на колени. Она согнулась пополам, её рвало, руки вцепились в пол, словно он был единственной твёрдой вещью, что осталась. Её рёбра болели от силы того, что она сделала. Грудь сжалась, когда вырвался рыдание — уродливое, острое и задыхающееся. Она плакала. Не потому, что была слаба. Потому что он коснулся места, которого не должен был касаться. И она вытолкнула его. Без палочки. Без тренировки. Только волей. Драко не говорил. Не двигался. Он просто смотрел на неё, задыхаясь, тонкий порез расцвёл на его щеке там, где магия скользнула мимо него. Его голос, когда пришёл, был ошеломлённым. Тихим. — Ты… — Он остановился. Сглотнул. Попытался снова. — Ты сделала это без палочки. Без тренировки. Она не посмотрела на него. Не могла. Она просто свернулась ещё сильнее, дыша рваным, надломленным дыханием, позволяя соли слёз жечь её губы. И в первый раз он не попытался завершить то, за чем пришёл. Он просто стоял там, в обломках, которые она создала, и ничего не говорил.Ванная была больше, чем имела право быть. Гермиона стояла в дверном проёме долгое мгновение, скрестив руки на груди, взгляд скользил по пространству, словно оно могло быть пропитано проклятиями. Всё внутри было чистым, тихим, пугающе неподвижным. Стены были каменными, как и в остальном поместье, но здесь светлее — мягкий серый, испещрённый мраморными прожилками. Пол был тёплым под её ногами, зачарованным, чтобы ощущаться как летняя плитка. От этого её кожа покрылась мурашками. Ванна стояла под матовым окном, глубокая и на лапах, уже полная. Она не набирала воду. Но кто-то подготовил её заранее. Пар поднимался от поверхности, благоухая чем-то лёгким и травяным. Не парфюмированным. Не роскошным. Просто тёплым. Она вошла и заперла дверь за собой. Её одежда ощущалась как бумага на коже — жёсткая, прилипающая, прогнившая от дней пота и старой крови. Она раздевалась медленно, слой за слоем, избегая зеркала над раковиной. Ткань падала у её ног с влажным, безжизненным звуком. Кожа покрылась мурашками от воздуха. Она посмотрела на себя и почти не узнала то, что увидела. На бёдрах были синяки. Порез на колене, которого она не заметила. Выцветший рубец на плече от последнего извлечения. Она была худее, чем раньше. С впалыми глазами. Немытая. И живая. Она шагнула в ванну. Вода коснулась её кожи, и она вздрогнула — сначала от жара, затем от осознания, что это приятно. Её тело медленно погрузилось под поверхность, тяжесть воды давила со всех сторон, привязывая её к чему-то реальному. Её волосы распустились вокруг плеч. Грязь замутнила поверхность, как чернила. Она не плакала. Она просто сидела там. Дыша. Позволяя теплу проникать в суставы, которые не позволяли себе отдохнуть. Затем — после долгих минут — она двинулась. Не чтобы помыться. Ещё нет. Она наклонилась вперёд, осматривая бортик ванны. Там не было бритв. Ни острых краёв. Даже расчёска выглядела так, будто её притупили магией, зубья закруглены, чтобы ничего нельзя было сломать или превратить в инструмент. Ящики под раковиной легко открывались — но были пусты. Ни ножниц. Ни палочки. Ни даже стеклянного флакона, который она могла бы разбить. Даже здесь, даже сейчас, они позаботились, чтобы у неё не было оружия. Ни даже маленького, отчаянного. Она тяжело откинулась назад, вода мягко плеснула вокруг её рёбер. Её глаза скользнули к зеркалу. Теперь запотевшее. Размытое по краям. Всё же она могла разобрать в нём свою форму. Она не выглядела сильной. Не выглядела сломленной. Она выглядела как что-то, что перестраивает себя заново. Медленно. Тихо. Кирпичик за кирпичиком. Она взяла ткань рядом с мыльницей и начала тереть. Каждый проход по рукам, груди, шее был напоминанием: ты всё ещё здесь. Грязь сходила. Синяки оставались. Но их тяжесть ощущалась… иначе. Словно метки. Не стыд. Не слабость. А выживание. К тому времени, как она вышла из ванны и вытерлась, её кожа была розовой от жара. Волосы мокрыми висели по спине. Она посмотрела на кучу одежды на плиточном полу — её брюки, окровавленную рубашку, носки, протёртые на пятках — и осознала с толчком, что не может их надеть обратно. Они были испорчены. Грязные, жёсткие от старого пота и крови. Рубашка была порвана на рукаве, где она оцарапала плечо, а брюки воняли страхом и немой кожей. Она не наденет их снова. Не сможет. Не после сегодняшнего. Не после воды. Не после того, как решила, что хочет жить. Волна дискомфорта прошла через неё при мысли о том, чтобы выйти обратно в комнату в одном полотенце. Она не была скромницей — не в теории — но что-то в том, чтобы он увидел её такой, после всего, заставляло её кожу ползти мурашками. И всё же у неё не было выбора. Она плотнее завернулась в полотенце и шагнула в спальню, ноги бесшумно ступали по камню. Шкаф стоял у дальней стены, высокий и вырезанный из бледного, зачарованного дуба. Она подошла к нему медленно, глаза метнулись по комнате, наполовину ожидая, что кто-то уже там. Было тихо. Спокойно. Она распахнула дверцы. Внутри, аккуратно сложенная и слабо пахнущая кедром, лежала стопка простой одежды. Чёрный свитер. Пара тёмных, потрёпанных маггловских джинсов. Нижнее бельё. Носки. Ничего роскошного. Ни шёлка, ни вышивки, ни символов дома, который всё ещё нёс кровь на своих стенах. Всё было утилитарным. Лишённым идентичности. Практичным. И всё же — чистым. И прямо сейчас этого было достаточно. Гермиона сначала потянулась за нижним бельём, её пальцы коснулись хлопка, словно он мог исчезнуть, если она замешкается. Её кожа всё ещё была влажной от ванны, капли цеплялись за заднюю часть коленей и ключицы, но ей было всё равно. Ей просто нужно было одеться. Покрыться. Защититься. Она отвернулась от открытой комнаты и позволила полотенцу упасть на пол. Воздух ударил по её обнажённой коже, как предупреждение. Её ноги скользнули в нижнее бельё первыми, руки дрожали лишь слегка, пока она натягивала ткань на бёдра. Затем джинсы — грубее, жёстче, чем она ожидала. Вероятно, зачарованные, чтобы не садиться. Она быстро натянула их, благодарная за укореняющее ощущение денима на коже. Словно дом. Словно война. Словно что-то, что она всё ещё могла назвать своим. Она потянулась за свитером, когда дверь скрипнула, открываясь. Гермиона замерла. Полностью. Её дыхание замерло в горле, когда она резко повернула голову, сердце подпрыгнуло, одна рука наполовину в рукаве. Драко стоял в дверях, наполовину войдя в комнату. И на этот раз он выглядел таким же ошеломлённым, как она себя чувствовала. На этот раз он был чистым. Это ошеломило её больше, чем она хотела признать. Его волосы были собраны назад, отведены от лица в простой узел на затылке, обычная завеса растрёпанных волн теперь приглажена и сдержана. Он носил свежую чёрную рубашку, рукава закатаны чуть ниже локтей, и тёмные брюки, всё ещё пыльные у подола, но гораздо менее растрёпанные, чем раньше. Кровь исчезла. Грязь тоже. Хаос тоже. Это делало его похожим на незнакомца. Или хуже — на версию его, которую она помнила до того, как он её предал. Контролируемого. Сдержанного. Красивого так, что всегда заставляло её немного ненавидеть себя. Она задумалась, помылся ли он только чтобы выглядеть менее чудовищным. Или сделал это по той же причине, что и она. Чтобы снова почувствовать себя человеком. Но какую бы мягкость эта мысль ни вызвала, она растоптала её. Потому что не важно, как он выглядел. Он всё ещё был здесь по той же причине. И никакая чистая кожа или собранные волосы не могли скрыть того, что он всё ещё входил в её комнату, чтобы взять что-то от неё. Её влажные волосы прилипли к шее. Спина всё ещё была обнажена. Свитер висел свободно в её руках. Её позвоночник замер, жёсткий от паники и ярости и чего-то более сырого под ними. Его взгляд не опустился. Не на её обнажённую кожу. Не на полотенце на полу. Только на лицо. Только на лицо. В его глазах было что-то странное — быстрое, острое, мелькнуло и исчезло. Узнавание, может быть. Или сожаление. Она не знала. Не волновало. Её голос нарушил тишину первым — ровный, острый, горький. — Ты когда-нибудь слышал о стуке в дверь? Драко не ответил сразу. Он просто стоял, взгляд твёрдый, челюсть напряжена. — Я не ожидал, что ты будешь… — Он оборвал себя, не потому, что это было неуместно, а потому, что слова сами по себе имели неправильный вкус. — Уязвимой? — огрызнулась она, натягивая свитер до конца, её голос был жёстким. — Потому что это было бы впервые. Ты, кажется, предпочитаешь меня беззащитной. Его выражение не изменилось. — Одетая или нет, ты никогда не бываешь беззащитной, — тихо сказал он. — Никогда не была. Гермиона рассмеялась — резко, горько. — Это богатство, исходящее от человека, который три дня назад вырвал воспоминание из моего черепа. Он не вздрогнул. Но и не спорил. Её голос понизился, теперь более опасный. — И что на этот раз? Ещё одно извлечение? Собираешься копнуть глубже? Взять что-то, что болит? Драко шагнул в комнату, позволяя двери захлопнуться за ним. Он не двинулся к ней, просто стоял у входа, словно не доверял себе подойти ближе. — Да, — просто сказал он. Честность застигла её врасплох. Она выпрямилась, скрестив руки на груди. — На этот раз без извинений? — Я уже сказал тебе, — ответил он. — Я здесь, чтобы делать то, что мне приказано. Она резко выдохнула, больше фырканье, чем смех, скрестив руки на груди, словно это могло удержать нарастающий жар внутри. — О, прости меня, — сказала она, тон пропитан притворной вежливостью. — Я постоянно забываю — ты просто следуешь приказам. Как благородно с твоей стороны, Малфой. По-настоящему. Он не отреагировал. Не вздрогнул. Но что-то мелькнуло за его глазами — дёрганье в уголке рта, сдвиг в линии челюсти. Она нажала вперёд, шаг за шагом, словно подходила к краю обрыва и бросала вызов ему обвалиться. — Что именно ты надеешься найти, хм? — спросила она, голос теперь низкий, почти интимный в своей ядовитости. — Ты знаешь, что я не стратег. Не командир. Я не принимаю решений. Я даже не голосовала на последнем рейде, который мы провели до… Её горло сжалось, слегка, но она прорвалась сквозь. — Я не важна. Не ценна. Я просто девчонка, которая следовала приказам, запоминала карты, носила сумки и — что? Делала заметки на собраниях? — Она шагнула ближе. Он всё ещё не шевельнулся. — У меня нет ничего стоящего, Малфой. Так какая настоящая причина твоего прихода сюда? Его рот слегка приоткрылся, но ответа не последовало. Она не остановилась. Её голос заострился, подпитываемый всем, что она не сказала, не выкрикнула, не позволила себе почувствовать с того дня, как он втащил её в этот кошмар. — Это должно что-то доказать? Что ты верен своему хозяину? Что ты тщателен? — Она сделала ещё шаг к нему, глаза прикованы к его, её дыхание теперь дрожало — не от страха, а от ярости. — Ты берёшь какое-то глупое воспоминание назад к нему, — прошипела она, — и молишься, что этого хватит, чтобы твоя мать продолжала дышать, пока ты пытаешь меня за что-то, что вы оба знаете, у меня нет? Слова ударили воздух, как пощёчина. И в первый раз— Драко двинулся. Быстро. Слишком быстро, чтобы она отреагировала. Его рука метнулась вперёд и сомкнулась на её горле, не достаточно сильно, чтобы задушить — но достаточно твёрдо, чтобы впечатать её спиной в стену с ударом, эхом разнёсшимся по комнате, как выстрел. Её руки метнулись к его запястью, инстинкт сработал раньше мысли, но он не сжал. Он просто держал её там. Держал её там, словно единственное, что удерживало его от распада, — это её кожа под его пальцами. Его лицо теперь было в дюймах от её, дыхание тяжёлое, глаза сузились и горели — не от ненависти, а от чего-то хуже. Невысказанного. — Ты не говоришь о ней, — сказал он, голос низкий, рваный. — Никогда. Она уставилась на него, застывшая. Не от страха. А от неверия. Потому что это был первый раз, когда он коснулся её так. Не с дистанцией. Не с представлением. Не с маской. Это был Драко без брони. И это было ужасающе. Его хватка дрожала. Её голос, когда пришёл, был хриплым. — Или что? Ты закончишь то, что начал? Давай. Его глаза метнулись по её лицу, затем опустились — всего на секунду — на её губы, а затем на воротник свитера, где кожа под ним всё ещё розовела от ванны. Она увидела это — точный момент, когда он осознал, что делает. И он отпустил. Немедленно. Словно её горло обожгло его. Он отступил, словно его ударили, его рука сжималась и разжималась по боку, заклинание между ними растворилось в дыхании и тишине. Ни один из них не говорил. Её спина оставалась прижатой к стене, камень холодил сквозь тонкий хлопок свитера, её грудь поднималась и опускалась слишком быстро. Её руки всё ещё были сжаты в кулаки по бокам, уже не в защите, а чтобы остановить дрожь. А он— Он не отводил взгляд. Его взгляд был прикован к её, дикий и встревоженный, зрачки расширены, дыхание такое же рваное. Он выглядел так, словно не знал, что только что сделал. Словно версия себя, которая прижала её к стене, принадлежала кому-то другому. Его глаза — обычно мягкий, призрачный серый, цвет снега, дыма и неба перед дождём — потемнели. Углубились. Она открыла рот, чтобы заговорить, сказать что-то, что угодно, что поставит расстояние между ними— Но он опередил её. Не словами. Заклинанием. Его губы едва шевельнулись, но она увидела это. Почувствовала. Легилименс. Магия ударила в её разум, прежде чем она успела подготовиться. Это не было точно — не как в прошлый раз. Это было беспорядочно, срочно, торопливо. Его отчаяние просачивалось через каждый дюйм связи, буря, разбивающая её мысли, разбрасывающая защиты, как пепел. Она ахнула, голова дёрнулась назад, а затем— Она больше не была в комнате. Она снова была семнадцатилетней, сидящей за кухонным столом в Коттедже Ракушка, руки дрожали вокруг треснутой чашки, запах морской соли и крови в волосах. Рон спал на диване. Гарри стоял у раковины, молча. Она смотрела на клочок пергамента, список оставшихся крестражей, обведённый красным. Рот пересох. Горло в синяках от криков. Она чувствовала, как Драко смотрит на это, смотрит, как она смотрит на свою младшую себя. Он прошёл мимо. Затем битва за пределами хранилища Лестрейнджей — Гринготтс рушился вокруг них, тяжесть проклятий над головой. Её палочка светилась красным. Руки содраны в кровь. Она накладывала щиты быстрее, чем могла сосчитать. Там он задержался дольше. Увидел, как она двигалась. Как защищала, а не атаковала. Затем продолжил. Момент, который она не ожидала увидеть снова: поздняя ночь, где-то близ северного фронта, дождь пропитывал её куртку. Она свернулась у дерева, глаза полуприкрыты, и Драко был рядом с ней — ближе, чем она помнила. Они не говорили. Просто сидели. Дышали одним воздухом. Его рука в дюймах от её. На этом — он задержался. Смотрел на него дольше, чем следовало. Она почувствовала, как магия сжалась. А затем— Ночь после смерти Гарри. Она была на полу палатки, свернувшись вокруг себя, крик всё ещё застрял за зубами. Рон ушёл. Джинни не говорила. Никто не пришёл за ней. Мир закончился, и никто не сказал ей, что делать дальше. Она дрожала. Зубы стучали друг о друга. И где-то в настоящем, стоя прямо перед ней, Драко увидел это. Всё. Он смотрел на её горе, как вор, прижимающий ладонь к стеклянному футляру — отчаянный, пристыжённый и всё равно берущий. Она закричала. Это не было проклятием или зовом о помощи — это был звук, дикий и хриплый, вырванный из горла, как зазубренное лезвие. Колени подкосились. Голова запрокинулась назад, ударившись о стену. Руки метнулись к вискам, когда воспоминания хлынули, не по её воле, а по его. Но она чувствовала его там. Слишком близко. Слишком глубоко. Нет. Нет. Нет. Она не могла остановить слёзы. Не могла остановить обвал. Но что-то в ней — какая-то последняя, погребённая нить — лопнула. Её крик превратился в рёв, и с ним пришло давление. Не снаружи. Изнутри. Оно взорвалось из неё, как волна. Магия. Необузданная. Без палочки. Её. Оно ударило в него с импульсом таким сильным, что воздух в комнате задрожал. Раздался треск, чистый и нефильтрованный, словно разлом в земле раскрывается. Драко отбросило назад. Он ударился о противоположную стену с ворчанием, глаза широко раскрыты, ошеломлённый. Связь оборвалась на полумысли. Воспоминания рухнули. Тишина взревела. Гермиона упала на колени. Она согнулась пополам, её рвало, руки вцепились в пол, словно он был единственной твёрдой вещью, что осталась. Её рёбра болели от силы того, что она сделала. Грудь сжалась, когда вырвался рыдание — уродливое, острое и задыхающееся. Она плакала. Не потому, что была слаба. Потому что он коснулся места, которого не должен был касаться. И она вытолкнула его. Без палочки. Без тренировки. Только волей. Драко не говорил. Не двигался. Он просто смотрел на неё, задыхаясь, тонкий порез расцвёл на его щеке там, где магия скользнула мимо него. Его голос, когда пришёл, был ошеломлённым. Тихим. — Ты… — Он остановился. Сглотнул. Попытался снова. — Ты сделала это без палочки. Без тренировки. Она не посмотрела на него. Не могла. Она просто свернулась ещё сильнее, дыша рваным, надломленным дыханием, позволяя соли слёз жечь её губы. И в первый раз он не попытался завершить то, за чем пришёл. Он просто стоял там, в обломках, которые она создала, и ничего не говорил.

***

Драко не вернулся на следующий день. И не на следующий. Он не появлялся, как казалось, целую неделю. Ни шагов в коридоре. Ни поворота замка. Ни скольжения сапог по камню. Ни взмаха его палочки, ни пустых слов, ни холодного приказа встать. Только тишина. И мягкий звук подносов с едой, появляющихся, как по часам, и исчезающих нетронутыми. Гермиона не знала, чего ожидала. Возмездия, возможно. Новой попытки сломать её. Что он вернётся с подкреплением. Или с яростью. Или, что хуже, с раскаянием. Но тишина растягивалась, пока не стала собственной формой мучения. Она не скучала по нему. Но отсутствие кого-то, с кем можно говорить, всё равно давило на её рёбра. Она знала, что он не ушёл. Он ждал. Или наблюдал. Или, подумала она с горечью, боялся. И это — это — означало, что она сделала что-то настоящее. Она вытолкнула его. Она это почувствовала. Тот всплеск жара откуда-то из-под рёбер. Тот прилив давления, который разорвал его заклинание, отбросил его от неё, словно его поразило проклятье. Без палочки. Без заклинания. Только инстинкт. Только ярость. Впервые с момента прибытия в поместье она коснулась настоящей силы. Не заученной. Не отрепетированной. Не заёмной. Её. А теперь она не могла найти её снова. Она пыталась, после третьего дня. Она ждала, пока комната не станет тёмной, тихой и неподвижной. Затем села, скрестив ноги, на пол, закрыла глаза и попыталась вспомнить, как это чувствовалось. Она представила его лицо — холодное, непроницаемое. Его руку на своём горле. Вспомнила крик. Потребность вытолкнуть его. Она сосредоточилась на том месте в груди, где жила её магия. Она тянулась к ней всем, что у неё было. Ничего. Она попробовала снова. Сильнее. Всё равно ничего. Она шептала заклинания под нос — те, что знала, те, что едва помнила, — пытаясь силой вытянуть слова в воздух. Но комната оставалась неподвижной. Неизменной. Безучастной. Ни всплеска жара. Ни мерцания. Ни огня. Только она, снова одна. Она откинула голову назад к стене и уставилась в потолок. Может, это был случайный всплеск. Или, может, это работало, только когда она ломалась. Может, ей нужно было быть напуганной, чтобы достичь этого. Или в ярости. Или беспомощной. Или… Она ненавидела мысль, которая пришла ей в голову следующей. Может, это работало, только когда он был здесь. Она резко встала, шагая по комнате туда-сюда. Пальцы подрагивали по бокам, пульс был слишком быстрым. Ей нужно было что-то сделать. Нужно было понять, что произошло. Но магия не приходит, когда ты умоляешь. Она приходит, когда хочет. А теперь она ушла.

***

Она проснулась под серым светом, льющимся через забранное решёткой окно, таким же безжизненным, как всегда. Запах завтрака не пришёл, и воздух всё ещё нёс ту же холодную тяжесть, что и всегда. Она медленно села, протирая сонные глаза, сердце уже начало учащённо биться. Ей понадобилось мгновение, чтобы это заметить. Там — на полу рядом со столом, прямо там, где её ноги коснулись бы, если бы она сидела в кресле. Книга. Нет — не просто книга. Её дневник. Потёртый, в кожаном переплёте, угол всё ещё загнут с того раза, когда она уронила его в лужу у убежища в январе. Корешок потрескался. Швы на задней обложке разошлись месяцы назад. Но это был её. А рядом — лежа на чистом пергаменте, словно дыхание, ждущее вдоха, — её перо. Зачарованное. То, что записывало даты и записи, как только она начинала писать. Она смотрела на него. Долго не двигалась. Она знала, что это. Не доброта. Не подарок. Возможность. Тест. Или ловушка. Её горло сжалось, края разума уже закручивались в подозрении. Кто это принёс? Тибби? Драко? Кто-то другой? И почему сейчас, после дней тишины? Она соскользнула с кровати и подошла осторожно, босая, медленно. Кожа была прохладной под её пальцами. Знакомой. Её инициалы всё ещё были вырезаны в углу — дрожащее заклинание, над которым однажды подшучивал Гарри, говоря, что оно делает её слишком драгоценной для войны. Она подняла его. Пролистала первые несколько страниц. Его не трогали. Записи были на месте. Имена. Даты. Наброски. Кодовые фразы. Детали, которые мог написать только тот, кто пережил два года крови и огня. Последняя запись заставила её замереть. ВОЕННЫЙ ЖУРНАЛ – ЗАПИСЬ 401 Дата: 7 января, третий год Местоположение: Маггловское убежище, Восточный район Она пробежала глазами по строчкам — разрозненные мысли о Драко, хижине, последствиях их миссии. Дата ударила её, как кулак. Прошли дни. Может, недели. Она даже не знала, всё ли ещё январь. Её пальцы дрожали, когда она опустилась в кресло, перо уже стояло вертикально, наготове, с чернилами. Она заколебалась. Затем вдохнула и прошептала: «Запись 402.» Перо двинулось само. ВОЕННЫЙ ЖУРНАЛ – ЗАПИСЬ 402 Дата: Неизвестно, третий год Местоположение: Поместье Малфоев, Тюремное крыло Она смотрела на пустую строку под этим. Затем, медленно, начала писать. Я не знаю, кто это оставил здесь. Если это ты, Малфой, знай: я не сломаюсь. И если ты это читаешь, надеюсь, ты подавился каждым словом, которое я не говорю вслух. Она остановилась. Чернила высохли быстрее обычного. Её рука слегка дрожала на пере. Она захлопнула дневник, внезапно испугавшись того, что могла бы признаться. У неё снова были её слова, а слова были опасны. Особенно когда кто-то другой мог их читать. Она старалась не думать о том, сколько дней прошло с его последнего визита. Сначала это казалось победой. Словно её магия сделала что-то необратимое — словно, возможно, она сломала его каким-то тихим, удовлетворительным способом. Но затем тишина растянулась дольше. Еда продолжала появляться. Дверь оставалась запертой. Дневник лежал нетронутым на её столе. И тишина перестала казаться покоем и начала ощущаться как рок. Ей было всё равно, ушёл ли он. Так она себе говорила. Повторяла это каждое утро, обходя комнату по периметру, проверяя чары, которые не видела, но чувствовала. Повторяла каждую ночь, лёжа свернувшись под свитером, всё ещё полностью одетая, боясь заснуть слишком глубоко. Ей было всё равно. Но правда была тяжелее. Потому что если он мёртв — и никто другой не знает, что она здесь, — то она умрёт в этой комнате. И никто никогда её не найдёт. Эта мысль перевернула её желудок. Она сидела, скрестив ноги, перед холодным камином, пальцы крепко сжаты на коленях. Её голос был хриплым, когда она наконец сказала это вслух. — Тибби. Хлопок раздался через несколько секунд — мягкий, нежный, словно звук не хотел её беспокоить. Эльфийка появилась рядом со столом, моргая на неё своими большими, стеклянными глазами. — Вы звали, мисс? Гермиона тяжело сглотнула. — Мне нужно знать, где он. Тибби наклонила голову. — Кто, мисс? — Малфой, — сказала Гермиона, резче, чем хотела. — Тот… кто должен держать меня в живых. Эльфийка не ответила. Гермиона быстро встала, что-то поднялось в её груди — что-то близкое к панике, хотя она отказывалась это назвать. — Мне просто нужно знать, не собираюсь ли я сгнить здесь в одиночестве. — Она оборвала себя. Провела рукой по спутанным волосам. Отвела взгляд. Тибби моргнула раз. Дважды. — Мастер Драко жив, мисс, — мягко сказала она. — Он… восстанавливается. Гермиона повернулась к ней, настороженно. — Восстанавливается от чего? Тибби слегка покачала головой. — Тибби не разрешено говорить. Что-то в груди Гермионы ослабло — но она не дала этому проявиться. Она расправила плечи, заставила голос звучать увереннее. — Хорошо, — пробормотала она. — Потому что, если я умру здесь из-за того, что он истёк кровью где-то в коридоре, я буду проклинать этот чёртов дом. Тибби выдала едва заметную улыбку. — Тибби запомнит это, мисс. Эльфийка дала едва уловимую улыбку, такой маленький жест, что он едва существовал — но он был настоящим. Настоящим так, как ничто другое в этом месте не было уже много дней. Гермиона повернулась, когда Тибби отступила к камину, уже начиная исчезать с этим мягким, характерным хлопком— — Подожди, — быстро сказала Гермиона, слово вырвалось, прежде чем она успела подумать дважды. Эльфийка замерла, снова став твёрдой. Гермиона откашлялась. — Какой… день сегодня? Тибби наклонила голову. — Сегодня одиннадцатое февраля, мисс. Гермиона моргнула. Понадобилось мгновение, чтобы тяжесть этого осела. Февраль. Её грудь заныла, когда реальность проникла в неё. Всё это время. Так долго с тех пор, как она в последний раз держала палочку. С тех пор, как видела небо без решёток перед ним. С тех пор, как в последний раз во что-то верила. Тишина растянулась между ними. — Спасибо, — тихо сказала она. Тибби кивнула раз и затем, с мягким хлопком, исчезла. Гермиона тяжело опустилась в кресло у стола и долго смотрела на свой дневник. Затем, потянувшись за пером, прошептала: Запись 403.