Эпилог: тысяча и одно утро

Прошло ещё около нескольких месяцев, и все стало спокойнее. Лука больше не появлялся в их жизни, а это значит, что теперь они могут налаживать свои отношения свободно, без страха за свою жизнь. Однако оставались все ещё внутренние проблемы, которые решались не так быстро. Близость с Адрианом. Она понимала, что если они хотят нормальную семью с детьми, со свадьбой.. необходима близость, но… Она не могла даже себе представить, чтобы кто-то трогал её. Маринетт не хотела снова чувствовать боль, она не хотела дожидаться, пока парень удовлетворит свои потребности. Но понимала, что должна позволить ему это. Они даже пару раз обсуждали это с Адрианом, и Маринетт открыто говорила, что она ему доверяет и что он может с ней переспать, однако почти сразу же Адриан нежно обнимал её, целуя в макушку, и произносил: — Я тебя не трону, пока ты сама не захочешь этого. И уходил. Никаких связываний, принуждений. Только полное понимание и доверие. Маринетт много читала, что если долго не давать мужчине, он может изменить, но она даже не хотела верить, что её Адриан на такое способен. Помимо этого она часто поднимала этот вопрос у психолога, обсуждала его, слушала советы, однако решиться никак не могла. Страх будто сковывал все тело, не давая даже шанса выпутаться из этой пучины. Ей говорили, что секс — приятная вещь, которая нравится абсолютно всем, но, вспоминая все пережитое с Лукой, она просто молчала, в душе отрицая такие утверждения. Как только она представляла, как займётся этим с Адрианом, на его месте сразу вставал Лука, который грубо хватал её, и будто "насаживал", не особо думая о состоянии девушки. Для него она была лишь вещью, которой он мог пользоваться в любой момент. Но вместе с этим, она осознавала и боялась, что может пропустить тот момент, когда Адриан будет меняться и, возможно, станет как Лука. Будто будет одержим этим. Она правда пыталась… И вот.. Был день очередной день, когда они валялись на диване и смотрели какой-то фильм. Всё шло сначала очень хорошо, однако затем рука Адриана спустилась с плеча девушки на её талию, а потом и на её бедро. Нет, он не хотел её ни к чему призывать, заставлять. Он просто гладил. Однако на теле девушки его прикосновения вызвали бурную реакцию: тело покрылось мурашками, а узел, что зародился внизу живота не давал ей покоя с того самого момента, как поглаживания перешли ниже. Они и сами не заметили, как поменяли позу: теперь Маринетт сидела на бедрах Адриана и они целовались в полной темноте, пока на фоне играла какая-то мыльная опера. Его губы были мягкими, но настойчивыми. В отличие от Луки, Адриан не торопился — каждый поцелуй был вопросом, на который она отвечала дрожью и тихими вздохами. — Можно? — он прошептал, касаясь края её свитера. Маринетт замерла. Страх сжал горло, но... Но его пальцы не рвали ткань. Они ждали. Она кивнула, едва заметно. Адриан медленно приподнял свитер, обнажая её кожу — бледную, с едва заметными шрамами. Он не отпрянул. Не поморщился. — Ты прекрасна, — прошептал он, целуя её ключицу. И тогда она почувствовала это. Разницу. Его прикосновения не оставляли синяков. Они оставляли мурашки. Когда его рука скользнула под её спину, расстегивая лифчик, она не застыла — выгнулась навстречу. Когда его пальцы коснулись её груди, она не зажмурилась — издала тихий вздох, граничащий со стоном. Это было... Нежно. Страшно. Ново. — Адриан... — её голос дрогнул, когда его ладонь опустилась ниже, к краю её трусиков. — Скажи "стоп", и я остановлюсь, — он прижал лоб к её, глаза в глаза. Но она не сказала. Потому что впервые за долгое время... Она хотела этого. Их близость была нежной, медленной, наполненной трепетом и заботой. Тепло. Адриан не торопился. Его пальцы скользили по её коже, как будто изучая каждый сантиметр, каждую веснушку, каждый шрам. Он целовал их — не с жалостью, а с благоговением, словно эти следы были частью её истории, а не её боли. — Ты такая красивая, — прошептал он, касаясь губами её плеча. Маринетт вздохнула. Его голос, его дыхание, его тепло — всё это было так ново. Когда он снял с неё последнюю деталь одежды, она на мгновение застыла, ожидая привычного рывка, грубых рук, боли. Но Адриан лишь прижал её ладонь к своей груди, давая ей почувствовать, как сильно бьётся его сердце. Но её тело всё ещё помнило другое. Рывок. Боль. Стыд. Лука никогда не спрашивал. Даже их первый раз с Куффеном был.. отвратительный.. Он тогда взял её силой. Было больно и страшно, но она думала, что так и должно быть. Что фильмы и книги врут говоря, что можно ловить кайф от секса. Она зажмурилась, пытаясь прогнать воспоминания, но они впивались в кожу, как иглы. — Нетти, — Адриан приподнялся на локте, его зелёные глаза мягко всматривались в её, — ты дрожишь. Она не ответила. Слова застряли в горле. "Что, если он разозлится?". Но Адриан не злился. Он медленно отстранился, его пальцы разжали её ладонь, освобождая. — Мы можем просто лежать, всё нормально, — сказал он, — или я уйду, если тебе так комфортнее. Его голос был тихим, без намёка на разочарование. Маринетт резко вдохнула. — Нет! — она схватила его руку, неожиданно для себя самой, — я.. я не хочу, чтобы ты уходил. Она не врала. Она всё ещё чувствовала как тянет внизу живота только от одних его касаний. Как от его страстных, но нежных поцелуев она чувствовала, что намокла от того, что хочет ещё.. Но боялась. С Лукой такого не было и сейчас она понимала, что несмотря ни на что Адриан у неё первый. Первый кто вызывает такие эмоции, такое.. желание.. А её Адриан лишь улыбнулся, но не настаивал. Просто лёг рядом, продолжая гладить её пальцы. — Тогда скажи, что тебе нужно. Она не знала. Никто раньше не спрашивал. Его прикосновения были другими. Когда он коснулся её плеча, его пальцы скользили по коже, словно проверяя — не слишком ли быстро, не слишком ли сильно. — Так нормально? — спросил он, и она кивнула, не в силах говорить. Его губы коснулись её ключицы — лёгкие, почти невесомые. — А так? Она сглотнула. — Да... Он не торопился. Каждый поцелуй, каждое касание — всё было вопросом, на который она могла ответить. И впервые за долгое время... Она чувствовала. Не страх. Не ожидание боли. А тепло. Когда его рука скользнула ниже, к её животу, она инстинктивно напряглась. — Стой, — прошептала она. Адриан тут же замер. — Хорошо. Но он не отстранился. Не вздохнул с раздражением. Он просто ждал. — Я... — её голос дрогнул, — я не знаю, смогу ли... — Ничего страшного, — он прижал её ладонь к своей груди, чтобы она почувствовала его сердцебиение, — мы можем остановиться, — он напоминал, что она тоже может выбирать. Но она не хотела останавливаться. Она хотела попробовать. — Можно... медленно? — выдохнула она. Адриан улыбнулся. — Конечно. И когда его пальцы коснулись её там, она поняла: Не должно было быть больно. Лука всегда входил в нее резко, без подготовки, причиняя боль. Адриан готовил её. Один палец. Потом два. Размеренные, плавные движения. Он водил пальцами медленно, наблюдая за её реакцией. Когда она вздрогнула, он замедлился. Когда её бёдра сами потянулись навстречу — продолжил. — Ты вся дрожишь, — улыбнулся он, целуя её шею. Она не ответила. Потому что впервые в жизни её тело отвечало — не замирало, не цепенело, а горело от желания. Но когда он навис над ней, чтобы войти в неё, она вздрогнула. Видел тень в её глазах — ту самую, что появлялась всегда, когда её тело вспоминало другое. Адриан медленно отстранился, лёжа рядом, но не убирая руку с её кожи. — Дай мне показать тебе, каким это должно быть, — его голос звучал низко, тёпло, — ты просто лежишь. Ничего не должна. Он начал с поцелуев. Сначала колени — его губы скользнули по тонкой коже с внутренней стороны. Потом бёдра, где пульс бился так отчётливо. Каждый поцелуй был вопросом, каждое прикосновение — разрешённым. Он изучал её — каждый вздох, каждый мускул. Когда она вжалась в диван, он замедлялся. Когда её ноги раздвинулись чуть шире — продолжал. Мягкий свет от настольной лампы окутывал их тела золотистым сиянием, когда Адриан опустился между её дрожащих бёдер. Его дыхание стало чуть глубже, но руки оставались невероятно нежными. — Ты уверена? — его губы коснулись внутренней стороны её бедра, оставляя горячий след. Маринетт кивнула, сжимая плед, который был на диване в кулаках. Он начал неспешно: Сначала просто тёплые поцелуи — от колена вверх, давая ей привыкнуть к каждому новому прикосновению. Пальцы осторожно раздвинули её, обнажая сокровенное местечко. Первое касание языка заставило её вздрогнуть — но это было приятное потрясение. — Дыши, солнышко... — Адриан прошептал, чувствуя, как её мышцы напряглись. Его язык скользнул снизу вверх медленно, как будто пробуя на вкус каждый миллиметр. Когда он обхватил губами самый чувствительный бугорок, Маринетт вскрикнула: - Её пальцы впились в его волосы, но не отталкивали. - Бёдра приподнялись навстречу. - В груди защемило от нового, незнакомого наслаждения. Адриан не торопился: - Чередовал плавные круговые движения языком. - С легкими посасывающими движениями. - Иногда отступал, чтобы поцеловать внутреннюю поверхность бёдер. — Ты... это... — Маринетт не могла собрать мысль, когда он ввёл два пальца внутрь, продолжая ласкать языком. Тело само пошло навстречу: - Мурашки бежали по животу. - Пальцы ног сжались. - Дыхание сорвалось в прерывистый стон. Когда волна накрыла её, Адриан не отстранился — продолжал мягкие движения, пока последние судорожные вздохи не стихли. И когда она впервые кончила от его ласк, вскрикнув и вцепившись в его волосы, Адриан лишь прижал губы к её внутренней стороне бедра, давая отдышаться. — Видишь? — он приподнялся, вытирая влажный подбородок, — это должно быть именно так. Её глаза блестели от невысказанных эмоций — страх растворился, оставив после себя трепетное удивление. — Теперь ты готова? — спросил он, гладя её живот. Маринетт кивнула — и на этот раз в её глазах не было страха. Только доверие. И когда он вошёл в неё, медленно, давая привыкнуть, а затем постепенно начиная двигаться, это уже не было испытанием. Это было единением. Она не помнила как начала ловить тот кайф, то удовольствие, о которых всегда говорили. Не помнила как начала стонать громче, как томно звала Агреста по имени, прося не останавливаться. Она изголодалась по ласке, по любви и сейчас ей показали как это должно быть. Её тело, которое раньше лишь замирало в ожидании конца, теперь тянулось к нему. Её пальцы впились в его спину, её ноги обвили его бёдра, её губы ловили каждый его стон. — Адриан... — её голос сорвался, когда новая волна накрыла её, смывая все страхи, все воспоминания. Он прижал её к себе, следуя за ней, шепча её имя, как молитву. Чуть позже Маринетт лежала, прижавшись к груди Адриана, и слушала, как бьётся его сердце. Оно стучало быстро, но ритмично — так же, как пульс у неё в висках. "Это… было по-другому", — пронеслось в голове. Не боль. Не грязь. Не стыд. Тепло. Дрожь. Мурашки, которые до сих пор бежали по коже. Она осторожно провела ладонью по своему животу, потом выше — к груди, где ещё сохранялось тепло его губ. "Моё", — вдруг осознала она. Не Луки. Не того, кто считал её вещью. Её. Адриан не забрал ничего — он "дал''. Дал ей почувствовать, что её тело может не замирать, а отвечать. — Ты в порядке? — он приподнялся на локте, касаясь её щеки. Маринетт кивнула. Не могла объяснить, что впервые за долгое время чувствовала себя… целой.. Через неделю они снова остались одни. Адриан читал на диване, а Маринетт сидела рядом, уткнувшись в эскизы, но мысли её были далеко. "А что, если я…". Она отложила карандаш. Повернулась. И сама прикоснулась к его руке. — Нетти? — он поднял брови, но не двигался, давая ей выбрать. Её пальцы дрожали, когда она скользнула ладонью под его футболку, касаясь тёплой кожи. — Я… хочу попробовать, — прошептала она. Не "ты можешь". Не "давай". "Я хочу". Адриан замер, потом медленно убрал книгу. — Что именно? — его голос был тихим, но в глазах вспыхнуло понимание. Она не ответила словами. Просто наклонилась и сама прижалась губами к его шее. Его резкий вдох стал лучшей наградой. Но не всё шло гладко. Однажды ночью, когда они уже почти полностью слились, её тело вдруг вспомнило. Руки Луки. Грубый смех. Боль. — Стой, — вырвалось у неё резко, почти как крик. Адриан мгновенно остановился, отстранился, даже не закончив движение. — Всё хорошо, — он тут же убрал руки, хотя его дыхание было прерывистым. Он не настаивал, не давил, не заставлял. Но Маринетт, к своему удивлению, не почувствовала вины. Потому что он не злился. Не упрекал. Она потянулась к нему, прижимая ладонь к его щеке: — Не сейчас. Но… — она не могла это объяснить, но он и не просил. Он прикрыл глаза, кивнул, потом обнял её, просто чтобы она чувствовала — он здесь. И это было важнее любой страсти. После того случая они двигались медленнее. Иногда Маринетт зажималась — и Адриан тут же отступал. Иногда она вела его руки туда, где хотела ласки. А однажды… Она разбудила его ночью, целуя его плечо, шепча: — Я готова. И на этот раз он был тем, кто дрожал от её прикосновений. После того вечера секс стал не просто "регулярностью" — а их выбором. Общим. Осознанным. Маринетт больше не боялась, что Адриан станет как Лука — потому что он доказал, что её "нет" для него важнее любого "да". И каждый раз он приносил просто невероятное удовольствие не только девушке, но и, конечно же, парню. Они буквально испробовали каждый сантиметр в квартире, разные позы, углы проникновения. И оба были счастливы. Ещё одна травма закрыта. Неужели теперь все будет очень даже хорошо? Правда… Осталось ещё пару проблем: знакомство с родными как со стороны Адриана, так и со стороны Маринетт. Было бы, кажется, странным, если бы девушка, только выйдя из абьюзивных отношений, начала сразу же встречаться с другим. Но её саму это мало волновало. Все проблемы начали исчезать, она начала краситься, вдохновение на новые эскизы и, даже, коллекции так и лезли в голову и она уже днями и ночами сидела за машинкой, стараясь все реализовать. Адриан только был рад, что его девушка была полна сил и энергии, однако просил её хотя бы не убивать своё здоровье, побольше спать и увеличивать активности, на что получал легкий поцелуй в губы и его Нетти убегала обратно к машинке. Он, на самом деле, начал даже ревновать её к швейному аппарату, иногда ругаясь на него шепотом, когда, просыпаясь один в кровати, видел, как Маринетт спала, положив голову на руки за столом, согнувшись в три погибели. А потом родители Маринетт сами проявили инициативу и позвали пару на званый ужин, говоря, что они и так догадались, что те вместе. Это было очень волнительное событие, и Маринетт предложила… Позвать также и Габриэля Агреста.

***

Маринетт стояла перед зеркалом, нервно поправляя складки на своем новом синем платье. Пальцы предательски дрожали, никак не желая ложиться ровно на ткань. "Почему я так волнуюсь? Это же просто ужин... нет, врешь себе. Это не просто ужин. Это отец Адриана. Тот самый Габриэль Агрест" – пронеслось в голове. В отражении она увидела, как Адриан подошёл сзади. Его теплые руки мягко обняли её за талию, губы коснулись чувствительной кожи шеи. — Ты выглядишь потрясающе, — прошептал он, и его дыхание вызвало мурашки на её коже. Маринетт автоматически улыбнулась, но в глазах, как в бездонных синих океанах, плескалось беспокойство. "Он правда так думает? Или просто хочет поддержать? Нет, Адриан никогда не лжёт... но это платье слишком открытое, шрамы могут быть видны... а вдруг...". — А если твой отец... — голос сорвался на полуслове. Она сжала его руки, ища опоры. Адриан мягко развернул её к себе. Его зелёные глаза смотрели прямо в душу, без тени сомнения: — Неважно, что он подумает. Ты – моя семья. Сердце Маринетт бешено застучало. "Семья... он сказал "семья". Не "моя девушка", не "моя женщина"... семья. Как мама и папа. Как дом..". Она почувствовала, как по щекам текут предательские слёзы. "Но почему тогда мне так страшно? Почему кажется, что все может рухнуть в один момент?". Его ладонь нежно прикоснулась к её щеке, стирая слёзы: — Я вижу, как ты дрожишь. Мы можем отменить... — Нет! — она резко вдохнула, цепляясь за его рубашку, — я... я хочу. Просто... "Просто боюсь, что твой отец увидит во мне ту же разбитую девчонку, что и Лука. Боюсь, что он поймет, какая я на самом деле...". Родители Маринетт знали о Луке. Знают ли они, что их дочь теперь с другим? "Знают. Но понимают ли? Видят ли они, как я изменилась? Или для них я навсегда останусь той глупой девочкой, которая...". А Габриэль Агрест... "Холодный. Расчетливый. Тот, кто видит людей насквозь. Что он увидит во мне? Жертву? Претендентку на состояние? Или...". Адриан будто прочитал её мысли. Его руки крепче обняли её: — Он увидит то же, что и я. Сильную, прекрасную женщину, которую я люблю. Маринетт закрыла глаза, прижавшись лбом к его груди. Сердце Адриана билось ровно и уверенно. "Может быть... может быть, всё будет хорошо. В конце концов, я уже не та беспомощная девочка. Я пережила ад. Я выстояла. И теперь у меня есть он". Она глубоко вдохнула и выпрямилась, встречая свое отражение в зеркале. В синих глазах больше не было страха – только решимость. — Тогда пошли. Пора познакомить тебя с моими родителями... официально.

***

Тихий домашний ужин без пафоса. Они вошли в пекарню, и знакомый аромат свежего хлеба обволок Маринетт, как тёплое одеяло. Мари осматривалась, словно она тут впервые.. Но сегодня даже этот уют казался чужим. Скучала, хоть была тут не так давно. Адриан ничего ей не запрещал. "Как же давно я не чувствовала себя здесь дома... с тех пор как..." – мысль оборвалась сама собой, когда её взгляд упал на родителей. Они так старательно делали вид, что всё нормально. Как будто не замечали, как её руки дрожат, когда она поправляет салфетку. Адриан мягко коснулся её локтя: — Всё хорошо? Она кивнула, но внутри всё сжималось. "Он не должен видеть, как я боюсь. Не должен знать, что до сих пор чувствую себя грязной, недостойной...". За столом царила неестественно лёгкая атмосфера. Том рассказывал о новых рецептах, Сабина смеялась чуть громче обычного. Адриан ловил каждое её движение — она чувствовала его взгляд на своей коже, как физическое прикосновение. И вдруг... Холодный сквозняк. Маринетт инстинктивно сжала пальцы Адриана под столом, когда в дверях появилась высокая фигура. Габриэль Агрест вошёл, как входит в свои офисы – будто пространство должно было само под него подстроиться. Его ледяной взгляд скользнул по интерьеру пекарни с едва заметным презрением, прежде чем остановился на них. — Отец, — голос Адриана прозвучал ровно, но Маринетт почувствовала, как он напрягся — Так это та девушка, из-за которой ты забросил все проекты? — Габриэль даже не поприветствовал остальных. Адриан медленно поднялся: — Из-за которой я наконец начал жить, а не существовать по твоему сценарию, методично исправил он. "Боже, он защищает меня... Но почему от этого так больно?" — Маринетт видела, как её мама незаметно сжала руку своего мужа. — Мы рады, что наша дочь нашла человека, который её ценит, — голос Сабины звучал твёрже, чем обычно. Том добавил, явно сдерживаясь: — Особенно после всего, что ей пришлось пережить... Габриэль поднял бровь, и Маринетт почувствовала, как по спине пробежали мурашки. — И что именно она "пережила"? — его тон сделал кавычки почти осязаемыми. Гробовая тишина. Маринетт опустила глаза, но вдруг... "Нет. Хватит. Я больше не жертва". — Отец, — Адриан встал между ними, — это не твоё дело. — Всё, что касается моей семьи – моё дело, — Габриэль отхлебнул вина, — особенно если это может повлиять на репутацию Агрестов. — Репутацию? — Маринетт встала, и её голос впервые за вечер звучал твёрдо, — Вы боитесь, что я опозорю ваше имя? Что папарацци увидят шрамы и догадаются? Её руки дрожали, но не от страха – от ярости, которая наконец прорвалась наружу. Габриэль холодно улыбнулся: — Вообще-то, мадемуазель Дюпен-Чен, Вы уже позорите нашу семью. Ваши... истории с папарацци – последнее, что нужно нашему бренду. Он повернулся к Адриану: — Кстати, я договорился о твоей встрече с дочерью нашего партнёра. Завтра в 10 утра в "Le Grand Paris". Не опаздывай. И, даже не попрощавшись, вышел, оставив после себя тяжёлую тишину. Маринетт опустилась на стул, внезапно обессиленная. — Прости... Я не смогла... стать ровней тебе. Я не та, кого он хотел бы для тебя...— девушка сама осознавала, что после того, что с ней сделал Лука, она не понравится Габриэлю. Никто бы из адекватных родителей не захотел себе в невестки такую, как она. От этого осознания хотелось плакать. "Я снова всё испортила. Как всегда. Он потеряет из-за меня всё — карьеру, семью...". Слёзы так и норовились потечь из уголков глаз, однако тёплые пальцы Адриана мягко сжали её руку. — Маринетт, — он наклонился так, чтобы видеть её глаза, — ты – лучшее, что когда-либо случалось со мной. Она хотела возразить, но он продолжил: — Если я поссорюсь с отцом – я потеряю лишь кучу ненужных фотосессий. Если я потеряю тебя... — его голос дрогнул, — я потеряю себя. "Он действительно так думает... После всего...". Маринетт не сдержалась — бросилась в его объятия, пряча лицо в его плече. — Прости, что приношу тебе столько проблем... И вдруг почувствовала, как его губы коснулись её уха: — Единственные "проблемы", которые ты мне принесла – это невозможность думать о чём-то, кроме тебя, — его шёпот заставил её вздрогнуть, — и твои божественные стоны, которые сводят меня с ума. Маринетт фыркнула сквозь слёзы и шлёпнула его по плечу, но щёки её пылали. "Как он умеет разрядить обстановку... Как будто знает, что мне нужно в этот момент...". Том громко кашлянул, но в его глазах читалось одобрение. Сабина подняла бровь, но губы её дрогнули в сдерживаемой улыбке. Адриан, довольный эффектом, вернулся к торту, но в этот момент его телефон вибрировал. Сообщение от Габриэля: «10:00. Le Grand Paris. Если не явишься – я сам навещу твою "невесту". Уверен, у нас найдётся о чём поговорить наедине.» Лёд пробежал по спине Адриана. Он моментально удалил сообщение, но его пальцы сжали телефон так, что костяшки побелели. — Всё в порядке? — Маринетт коснулась его руки. Он мгновенно разжал пальцы и накрыл её руку своей: — Абсолютно, — его улыбка была тёплой, но в зелёных глазах бушевала буря. "Он что-то замышляет..." — мелькнуло у Маринетт, но в этот момент Адриан нежно поцеловал её пальцы, пытаясь успокоить девушку, чтобы она не переживала.

***

На следующее утро солнечный луч пробивался сквозь шторы, играя на идеально отглаженном костюме Адриана. Он стоял перед зеркалом, с непривычной тщательностью завязывая галстук – тот самый, что подарила ему Маринетт. "Как же он ненавидит эти встречи..." — думала она, сидя на смятой простыне и обхватывая колени. Пальцы впивались в кожу, оставляя красные отметины, но она не замечала этого. — Ты правда пойдёшь? — её голос прозвучал тише, чем она планировала. Адриан резко развернулся, и в его зелёных глазах вспыхнуло что-то тёплое, несмотря на весь гнев минувшего вечера. — Пойду, — он сделал шаг к кровати, поправляя манжету, — чтобы лично сказать этой девушке, что моё сердце уже занято самой упрямой и прекрасной дизайнершей Парижа. Маринетт почувствовала, как в груди что-то ёкнуло, но страх всё ещё сжимал горло: — Но... твой отец... он ведь... — слова застряли, как будто Габриэль уже стоял за дверью. Адриан опустился перед ней на колени, его пальцы нежно разжали её собственные, сцепленные в замок. — Мне плевать, — он поцеловал её в лоб, и его губы были тёплыми, несмотря на утреннюю прохладу, — я не позволю никому, даже отцу, решать, кого мне любить. В этот момент его телефон зажужжал. Очередное сообщение от Габриэля. Адриан даже не взглянул, просто перевернул экраном вниз, не прерывая зрительного контакта. — А если... — Маринетт проглотила ком в горле, — если он... — Тогда я выберу тебя, — его голос не дрогнул ни на секунду, — снова и снова. В сотый раз. В тысячный. Она увидела это в его глазах — ту самую стальную решимость, которая когда-то заставила его бросить вызов всему миру ради неё. И впервые за это утро её пальцы расслабились, найдя его ладонь.

***

Кафе "Le Grand Paris". Адриан вошёл в кафе, и сразу же ощутил на себе десятки любопытных взглядов. Хрустальные люстры, запах дорогого кофе, приглушённый звон серебряных ложек — всё здесь кричало о роскоши, которую он ненавидел. Его пальцы непроизвольно сжались, когда он заметил за столиком у окна Лиллу Росси. "Ну конечно.. отец не мог придумать ничего оригинальнее?" — в голове пронеслось с горькой иронией. Лила сидела в облегающем платье цвета бордо, её идеальный маникюр постукивал по фарфоровой чашке. Увидев его, она сделала то, что всегда делала лучше всего — сыграла улыбку, которая не дотягивала до глаз. — Адриан, — её голос был сладким, как сироп, — я начала бояться, что ты передумал. Он сел, отодвинув меню. Его ладони оставили влажные отпечатки на полированной поверхности стола. — Лила, давай без игр. Ты умна и прекрасно понимаешь, зачем мы здесь. Её брови изящно поползли вверх, но в карих глазах вспыхнуло что-то холодное. — Габриэль считает, что наш союз будет... взаимовыгодным, — она намеренно сделала паузу, — ты получаешь влияние в мире моды, я — доступ к капиталам Агрестов. Идеальный брак, не находишь? Адриан почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — У меня есть девушка. — Маринетт? — Лила фальшиво засмеялась, — очаровательно. Ты действительно готов променять влияние, связи, будущее на ту, кого никто даже не вспомнит через год? Адриан медленно поднялся, опираясь руками о стол так сильно, что костяшки побелели. — Она — моё будущее. А твои интриги меня не интересуют. Лила нахмурилась, её маникюрные пальцы сжали салфетку. — Ты совершаешь ошибку. — Единственная моя ошибка — это потратить на тебя пять минут. — Вот что ты передашь моему отцу, — его голос был тихим, но каждое слово падало, как молот, — что если он ещё раз попытается продать меня, как лот на аукционе, я не просто откажусь от фамилии. Я разорву каждую бумагу, каждое соглашение, каждую ниточку, что связывает меня с этой проклятой империей. Лила впервые за вечер выглядела искренне шокированной. Её губы дрогнули, смазав безупречную помаду. — Ты... ты не можешь быть настолько... — Глупым? — он резко выпрямился, — Нет, Лила. Это называется "иметь принципы". Хотя тебе, конечно, не понять. Он развернулся и вышел под вспышки внезапно появившихся фотографов, не удостоив её последним взглядом.

***

В это время Маринетт старалась не думать о встрече Агреста с Лилой. Темнота. Только лунный свет рисовал призрачные узоры на стенах. Маринетт сидела, прижавшись спиной к изголовью, её пальцы впивались в подушку Адриана так сильно, что казалось, вот-вот порвут ткань. Тень сомнения все равно пролегла в ее мыслях: "Он сейчас с ней. С той, которая идеальна во всём. Которая никогда...". Маринетт осознавала, что по социальному статусу намного ниже Андриана Агреста. И его отец эту мысль ещё раз озвучил. Дюпен-Чен верила в то, что Агрест старший сможет сделать всё возможное, чтобы разлучить их, так как он считал, что она ему не пара. Лила Росси… она видела несколько раз эту девушку и всегда завидовала ее уверенности, ее красоте, ее стилю. Лука часто сравнивал ее с Росси, говоря, что она недостаточно красива, что ей нужно меньше есть, больше тренироваться, чтобы подкачать фигуру. Она хотела верить в любовь Адриана, однако она понимала, что красота Лилы может пересилить все… Мысли обрывались, как рваные нитки. Она закрыла глаза, но тут же увидела их вместе — элегантных, красивых, подходящих друг другу, как две детали пазла. Но сейчас.. ей ничего не оставалось, кроме как сидеть, свернувшись клубочком в темной комнате, обнимая подушку Адриана и надеясь, что он скоро придет и хотя бы немного у них будет совместного времени до того момента, пока он не уйдет к другой, сказав, что Маринетт по сравнению с другими просто ничтожна… Адриан вернулся домой раньше, чем Маринетт ожидала. Дверь распахнулась с такой силой, что картины на стене дрогнули, а дальше она услышала его шаги — быстрые, твёрдые, словно он бежал к ней. — Нетти?! Его шаги — быстрые, неровные — приближались по коридору. Маринетт инстинктивно сжалась в комок, сердце колотилось так, что звенело в ушах. "Он вернулся. Почему? Почему так быстро? Что-то случилось? Может, Лила отказала ему? Или… он сам передумал? А может… он пришёл сказать, что всё кончено?". От этих мыслей её затошнило. Но.. Когда Адриан ворвался в спальню, она увидела его таким, каким никогда не видела — рубашка помята, волосы в беспорядке, в глазах буря. — Боже правый... — его голос сорвался, когда он увидел её — маленькую, дрожащую, с мокрыми от слёз ресницами. Он рухнул перед ней на колени, его руки дрожали, когда касались её лица. — Ты думала, что я... что я мог... Маринетт не выдержала и разрыдалась. Все страхи, все сомнения вырвались наружу в рыданиях, которые сотрясали её хрупкое тело. — Я-я не хочу тебя терять... но она... она такая идеальная, а я... Адриан прижал её к себе так сильно, что стало больно, но эта боль была сладкой, реальной. — Ты для меня идеальна. Твои шрамы — это часть тебя. Твои страхи — я буду разбирать их по камешку, сколько понадобится. Ты... — он отстранился, чтобы она видела его глаза, — ты моя жизнь. Маринетт ничего не говорила, обнимала блондина так, словно всё это счастье может рассыпаться в любой момент, а он.. её любимый Адриан.. уйдёт.. Хотя она и старалась не обращать ни на что внимание и верить только тому, кто доказал, что Маринетт имеет право на счастье, на то, чтобы любить и быть любимой. Когда она успокоилась, они сидели на кухне и пили чай с печеньем, но на телефон Дюпен-Чен пришло сообщение от Альи. Адриан же продолжал пить чай, не интересуясь кто и зачем пишет Мари как это делал Куффен. Голубоглазая девушка с интересом посмотрела на сообщение от подруги, которая прислала ссылку на статью, подписав: «Ты видела? Офигеть, да? Это такой скандал.» Маринетт неуверенно перешла по ссылке: На экране мелькнул заголовок: «Наследник империи Агрест публично отрекается от семьи ради неизвестной девушки!» Дальше фото и цитаты: Адриан, выходящий из кафе "Le Grand Paris", окружённого журналистами. «— Господин Агрест! Правда ли, что вы разорвали помолвку с Лилой Росси? — Никакой помолвки не было, — его голос звучал твёрдо, несмотря на вспышки камер, — моё сердце принадлежит другой. И если мой отец или кто-либо ещё считает, что я променяю её на деньги или статус — они глубоко ошибаются. — Но ведь это значит, что вы теряете наследство! Ваше место в совете директоров! Вы готовы на это? — Она — моя жизнь. И если мне нужно будет отказаться от всего ради моей любимой, то я откажусь. От фамилии Агрест тоже» Девушка не веря пошла в гостиную и включила телевизор на нужную передачу. Новости. Экран телевизора вспыхнул яркими кадрами: Адриан, окружённый журналистами, его решительное лицо в крупном плане. — Господин Агрест! Правда ли, что вы разорвали помолвку с Лилой Росси? — Никакой помолвки не было и быть не могло, — его голос звучал чётко, несмотря на шум толпы, — моё сердце принадлежит Маринетт Дюпен-Чен. И если кому-то кажется, что статус или деньги могут изменить моё решение — они глубоко ошибаются. — Пусть мой отец подаёт в суд, лишает наследства, делает что угодно. Я выбираю её. Всегда. Маринетт не могла дышать. Мир сузился до этих кадров, до его слов, которые разрывали её сердце и склеивали заново. — Зачем... — её голос был хриплым от слёз, — зачем ты так рисковал? Я не стою... Адриан подошел к ней, заправляя прядь волос за ухо, а потом резко развернул её к себе. Его глаза горели. — Ты стоишь больше, чем все богатства мира. Ты — мой дом. Моя семья. Моё "навсегда", — он прижал её ладонь к своей груди, где сердце билось в бешеном ритме, — и если мне придётся каждый день доказывать это — я буду делать это. До конца наших дней. В этот момент что-то переключилось внутри. Маринетт вдруг осознала — он не просто говорит. Он клянётся. Перед всем миром. Перед ней. Её пальцы дрожащими шагами поднялись к его лицу, ощупывая знакомые черты — шрам на брови, ямочку на щеке, тёплые губы. — Я верю, — прошептала она. Впервые по-настоящему веря. И когда он прижал её к себе, а по телевизору продолжали крутить скандальные кадры, Маринетт наконец-то поняла — это не конец истории. Это самое начало. Их начала. Для Маринетт наконец-то все встало на свои места. Все сомнения ушли далеко-далеко. Она поняла, что когда человек любит, для него даже какие-то недостатки будут чем-то прекрасным. Именно так было у нее с Лукой, именно это и происходит сейчас с Адрианом. Он для неё идеален. Она для него идеальна и никак по-другому. Они настоящая семья и никакие преграды им ни по чем. Как бы это странно ни звучало, благодаря Лиле Росси она это поняла. Сейчас для Маринетт Дюпен-Чен начинается новая жизнь без прошлого, которое принесло ей много боли. С тем человеком, который ценит её, которого она любит. Прижимаясь ближе к груди, слыша мерное биение сердца своего парня, она благодарила всех, кто позволил ей быть счастливой.

***

Следующие пару дней прошли в странном, почти звенящем спокойствии. Отец не звонил. Мир будто затаил дыхание. Когда Адриан предложил подняться на Эйфелеву башню, Маринетт почувствовала лёгкое беспокойство – слишком уж знакомым был этот сценарий. Но его пальцы, переплетённые с её, были тёплыми и твёрдыми, как всегда. — Закрой глаза, — попросил он у лифта, и её сердце забилось чаще. Темнота. Только его руки на её плечах, направляющие. Только ветер, играющий прядями волос. Только странный, сладковатый аромат, которого она не могла опознать. — Можешь снять. Когда повязка упала, мир взорвался светом. Сотни свечей. Море пионов, их розовые лепестки трепетали на ветру. И закат - золотой, огненный, как будто сама вселенная решила стать их свидетелем. И он. На одном колене. С бархатной коробочкой в дрожащих пальцах. — Маринетт Дюпен-Чен... Его голос сорвался, и она вдруг поняла — этот всегда уверенный в себе мужчина боится. Боится её отказа. "Он... Он серьёзно...". — Когда я впервые увидел тебя, ты была тенью, — он начал, и каждое слово прожигало её насквозь, — ты боялась собственного отражения. Думала, что недостойна даже дышать. Его большой палец провёл по её ладони, ощупывая шрамы, которые она так ненавидела. — А сегодня... Сегодня ты стоишь передо мной, и я вижу самую сильную женщину, которую когда-либо знал. Ты научилась снова любить. Себя. Жизнь. Меня. И если ты позволишь… я хочу провести каждую секунду, каждую улыбку, каждый рассвет и закат рядом с тобой. Он открыл коробочку. Кольцо. То самое, которое она когда-то нарисовала в своём скетчбуке.. сейчас.. сверкает в свете свечей. Сапфир, окружённый бриллиантами — как её глаза в лунном свете. "Он помнил...". — Ты — мой дом, — его голос дрожал, — Мой свет после долгой тьмы. Ты... ты станешь моей женой? — не приказ, а вопрос, в котором он вновь даёт ей выбор. Мир перевернулся. Замер. Она ожидала чего угодно, но только не этого… Эмоции переполняли её, она даже и подумать не могла, что Адриан, её Адриан, на это решится, потому что… ну как она могла встретить такого замечательного парня? Ее взгляд мечется из стороны в сторону, задерживается на коробочке с кольцом, потом на глаза Адриана, таких добрых, любящих… И слёзы снова потекли по её щекам. Она просто стояла с улыбкой на губах и плакала. — Е-если это шутка... — её голос предательски дрогнул, а пальцы сами потянулись к кольцу, но остановились в сантиметре, боясь поверить. Адриан поднял глаза — зелёные, влажные, без тени сомнения. — Нетти, если понадобится, я поставлю на колени весь мир, лишь бы ты поверила в это. И тогда она поняла — это не мечта. Это её новая реальность. — Дурачок... — она опустилась перед ним на колени, стирая слёзы, — Ты УЖЕ весь мой мир. Её губы коснулись его щеки, а потом – губ. Кольцо скользнуло на её палец — гладкое, неожиданно лёгкое, будто всегда принадлежало ей. Маринетт замерла, ощущая, как холод металла сменяется теплом её кожи. "Это действительно происходит...". Адриан не отпускал её руку, его пальцы дрожали. "Не слишком ли быстро? Не напугал ли её?". Ответ пришёл мгновенно — её пальцы сжали его, не отпуская, крепче, чем когда-либо. И тогда он обнял её — крепко, почти до боли, как будто пытался вобрать в себя всё: её тепло, её дыхание, самую суть её.  — Я обещаю… — его голос дрогнул, губы коснулись её виска, — каждый день буду напоминать тебе, как ты прекрасна. Как ты любима.  Он улыбался, но в глазах — лёгкое неверие.  "Она сказала "да". Она действительно согласилась". Его сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку.  Он боялся.  Не признался бы никому, но в глубине души — он боялся.  Что торопится.  Что она ещё не готова.  Что после всего, через что она прошла, само слово "брак" может испугать её.  Но даже если бы она попросила времени — он ждал бы.  Год.  Десять лет.  Всю жизнь.  Потому что она уже была его всем — даже без колец, без клятв.    Их поцелуй был другим — не страсть, не отчаяние, а что-то новое. Тихое обещание. Когда небо взорвалось салютом, Маринетт вздрогнула, но не от страха — от красоты. Алмазные брызги света отражались в её слезах, превращая каждую в крошечную звезду. — Спасибо... — её шёпот потонул в грохоте, но он услышал. Всегда слышал. Адриан прижал её к себе, вдыхая смесь запахов — пороха, пионов, её шампуня. В этом моменте было всё: Их первая встреча. Её первый искренний смех. Тысячи "прости" и "я здесь". — Это ты спасла меня, — его губы коснулись её мокрой от слёз щеки, — я должен говорить спасибо.. что доверилась мне тогда.  Тогда — в ту первую ночь, когда она, окровавленная, приползла к его порогу. Тогда — когда впервые позволила ему обнять себя, не вздрагивая.  Тогда — когда научилась снова смеяться, не оглядываясь на тени прошлого.  Готов ли он положить к её ногам весь мир? Безусловно.  Без колебаний.  Он чувствовал это каждой клеткой — эту уверенность, это право.  Не собственничество — не болезненная одержимость, не жажда контроля.  А преданность.  Готовность отдать всё, лишь бы её глаза сияли вот так — без тени страха.  Потому что до неё он не верил, что любовь может быть тихой.  Что она не обязана обжигать, рвать, требовать.  Что можно просто дышать рядом с человеком — и этого будет достаточно.  И когда салют смолк, а эхо последних залпов растаяло в ночи, они всё ещё стояли, обнявшись — два спасённых дурака, нашедших друг друга в кромешной тьме.  И в этот момент Адриан знал:  Он отдаст за эту женщину всё.  Но самое прекрасное — что ей это не понадобится.  Потому что всё, чего она хотела — это его.  Просто его.  И этого было более чем достаточно. До неё он не знал, что любовь может быть тихой гаванью. Что можно просто стоять, обнявшись, и чувствовать — этого достаточно. И когда последние искры салюта погасли, они остались стоять в темноте — два спасённых странника, нашедших дом друг в друге.

***

Они решили обойтись без пышной свадьбы. Хотя Адриан каждый вечер осторожно спрашивал: "Ты уверена?", вспоминая её давнюю мечту о белом платье и лепестках роз, Маринетт лишь качала головой. — Нам не нужен цирк, — шептала она, прижимаясь к его груди, — только ты. Только я. И те несколько человек, которые действительно важны. Когда печать опустилась на документы, а registrar объявил их мужем и женой, Маринетт задержала взгляд на новой подписи — "Маринетт Агрест" — и почувствовала, как что-то щёлкнуло внутри. Не страх. Не сомнение. Принятие. Адриан заметил это и сжал её руку так сильно, что кольцо врезалось в палец — приятной болью, напоминанием о реальности происходящего.

***

СМИ узнали случайно. На одной из редких фотосессий, теперь исключительно "для души", кто-то разглядел золотой ободок на его безымянном пальце. Адриан обычно снимал кольцо перед съёмками. Потому что каждый раз он боялся, что кто-то может увидеть обручальное кольцо и разузнать о Маринетт. Он не хотел подвергать её опасности со стороны СМИ и прочих не приятных ситуаций.. Но в тот день... В тот день он просто забыл. Или не захотел вспоминать. Фотография взорвала соцсети. Габриэля, конечно, засыпали вопросами, но старый лис лишь поджал губы, оставляя журналистов ни с чем.

***

И вот он стоит на их пороге — безупречный, ледяной, с тем же оценивающим взглядом, что и полгода назад. Адриан мгновенно встаёт между отцом и Маринетт, его спина напряжена, как тетива. — Ты здесь незванный гость, — голос низкий, опасный. Габриэль даже не моргнул. Его взгляд скользнул по комнате, задержавшись на эскизе, висящем на стене — том самом, что Маринетт сделала для конкурса молодых дизайнеров. — Выиграешь меня, — внезапно говорит он, указывая на эскиз, — и я исчезну из вашей жизни. Маринетт замирает. В горле пересыхает. Но когда её пальцы находят руку Адриана, она чувствует — он верит в неё. Без условий. Без "если". — Я выиграю, — её голос звучит твёрже, чем она ожидала, — но не ради вашего признания. Ради себя.

***

Конкурс длился три дня. Три ночи без сна. Три утра, когда Адриан находил её спящей за машинкой, аккуратно переносил в кровать и стирал следы слёз разочарования с её щёк. И когда жюри объявило результаты, даже непроницаемый Габриэль не смог скрыть лёгкого шока. — Мадам Агрест, — он делает шаг вперёд, впервые глядя ей прямо в глаза, — похоже, мой сын оказался умнее, чем я предполагал. Его поклон едва заметен, но для мира моды он громче любого скандала. На следующий день каждый журнал пестрел заголовками: "Габриэль Агрест представляет нового гения дизайна — Маринетт Агрест". Адриан вырезал эту статью и вставил в рамку. Она до сих пор висит над её рабочим столом, напоминая о том, что иногда — очень редко — сказки сбываются. Для них сбылись.

***

Прошло около полугода после свадьбы, прежде чем тема детей впервые возникла между ними естественно - во время одного из их вечерних ритуалов, когда Адриан расчесывал волосы Маринетт перед сном. — Ты когда-нибудь... — её голос дрогнул, пальцы нервно перебирали край одеяла, — ...думал о детях? Его руки замерли в её волосах. В зеркале она видела, как его глаза расширились на мгновение, прежде чем он осторожно ответил: — Думал. Но только если ты сама захочешь. И только когда будешь готова. Она повернулась к нему, ища в его глазах подтверждение. — Я боюсь, — призналась она, прижимая его ладонь к своей щеке, — что не смогу... что всё повторится.. Адриан опустился перед ней на колени, его зелёные глаза были серьёзны. — Мы справимся. Но нам не нужно торопиться — у нас впереди вся жизнь. Когда прошло несколько месяцев после первой годовщины их свадьбы, Маринетт заметила что-то странное: у неё задержка месячных, а ещё часто начинает кружиться голова и подступать тошнота, чего ранее не было. Тест был холодным в её дрожащих пальцах. Две розовые полоски — чёткие, неоспоримые, как приговор. Мари сидела на краю ванны, сжимая тест в дрожащих пальцах. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. "Я беременна". Мысль ударила по сознанию, заставив сердце бешено колотиться. В животе ёкнуло — то ли от страха, то ли от зарождающейся радости. Она вспомнила другое утро. Другой тест. Кровь на кафеле и пустые глаза врача. "Но сейчас всё иначе", — попыталась убедить себя Маринетт, ощущая, как по щекам текут предательские слёзы. Мысль пугала и радовала одновременно. Впервые за долгое время её тело создавало жизнь и в этот раз она действительно хотела этого ребёнка. Но страх был сильнее: "А если я не справлюсь? А если... всё повторится? А если Адриан пока не готов к детям? А если..". Она вспомнила Луку. Его избиения. Кровь на полу. Выкидыш.. "Нет. С Адрианом всё иначе". Но уверенности не было. Она сделала вдох-выдох, стараясь успокоиться. Это так странно.. одновременно ощущать и счастье, и волнение.. Дверь приоткрылась, и в проёме появился Адриан — сонный, в растрёпанной футболке. — Нетти? Всё в порядке? Девушка постаралась улыбнуться и ответить, что да. Она сжала в руке тест на беременность и побежала готовить завтрак, перед этим поцеловав мужа в губы и попросив не переживать. Несколько дней девушка не знала как правильно сказать о беременности супругу, но она решилась. В тот день Адриан сидел за кухонным столом и пил чай, пока Маринетт готовила ужин. — Нетти, солнышко, точно всё хорошо? Последнее время ты бледная и сама не своя, ты не заболела? — обеспокоенно спросил блондин, а девушка еле заметно вздрогнула, но решила, что больше скрывать нельзя. — Н-нет, то есть да, то есть я не знаю! — девушка перестала копошиться перед плитой и села напротив мужа, сжав в руках фартук для готовки. — Эй, Нетти, я же вижу, что тебя что-то беспокоит, расскажи мне. Если у тебя возникли проблемы, ты же знаешь, мы вместе сможем их решить, — в его словах не было ни капли лжи, злости, только искренние переживание и волнение — К сожалению, это нельзя так просто…решить. От этого будет зависеть не только наша жизнь, но и… — девушка нервно сглотнула — жизнь нашего с тобой ребенка, Адриан… Маринетт не заметила, как начала заикаться из-за подступивших слёз, которые так невовремя появились на глазах. Она видела реакцию Агреста, который от шока разлил на себя кофе, не успев вовремя опустить чашку на стол. — Это… — он поднял на неё глаза, — ты… Его руки сами тянутся к Маринетт, но пальцы дрожат. Он боится сжать слишком сильно — вдруг она хрупкая? Вдруг исчезнет?  Её плечи под его ладонями кажутся слишком тонкими.    В его голове слишком много всего.. Страх: "А если её организм не выдержит? Если она испугается и…". Вина: "Я должен был быть осторожнее. После того выкидыша…". Воздух стал густым, словно наполненным звёздной пылью, а звуки кухни — далёкими, будто доносящимися сквозь толщу воды.  Его руки обняли её так, словно пытались собрать воедино все осколки её страхов. Но когда она прижимается к его груди, он чувствует, как её сердце бьётся в унисон с его. Это их ребёнок. Их будущее.  Пальцы Адриана дрожали — не от нерешительности, а от переполнявшего его благоговения, будто он держал в руках не просто женщину, а саму возможность новой жизни.  — Наш... ребёнок? Голос его раскололся на последнем слове, превратив твёрдое утверждение в хрупкий вопрос. В этом хриплом шёпоте слышалась вся их история:  - Страх — что после прошлого её тело не сможет выносить дитя.  - Надежда — что эта беременность станет их искуплением.  - Нежность — потому что он уже любил этого ещё неродившегося малыша.  Маринетт кивнула, уткнувшись лицом в то место, где под тонкой тканью рубашки билось его сердце. Оно стучало часто-часто, выдавая его спокойный тон.  — Я... я не знаю, как к этому относиться.. — произносит она. Её пальцы вцепились в его спину, будто боялись, что реальность рассыплется, если она отпустит.  - Воспоминание о крови на кафеле кухни.. - О пустом кабинете, где врач разводил руками.  - О ночах, когда она молилась, чтобы Лука просто не трогал её...  — Я боюсь... Она не договорила. Не смогла. Слова застряли в горле колючим комом.  Адриан отстранился ровно настолько, чтобы увидеть её глаза. В уголках губ дрожала едва заметная улыбка.  — Я тоже. Он признался в этом так просто, будто говорил о погоде. Не приукрашивая, не скрывая.  "Она выглядит… потерянной. Как тогда, в первую ночь, когда она пришла ко мне вся в синяках.. но теперь я могу дать ей не просто безопасность. Я могу дать ей семью". — Но это... Его большой палец осторожно провёл по её щеке, стирая слезу.  — Это чудо, Нетти. Он произнёс это слово с таким трепетом, будто они стояли не на кухне с разлитым кофе, а в самом сердце собора.  — Ты даёшь мне то, о чём я даже не смел мечтать. Её смех прозвучал неожиданно — звонко, по-детски, сквозь слёзы.  — Ты уверен? Мы же не планировали...  — Лучшие вещи в жизни, — он перекрыл её вопрос, прижимая её ладонь к своим губам, — случаются неожиданно. Его поцелуй на её внутренней стороне запястья был клятвой.  — Я буду с тобой на каждом шагу. Он перечислял, как заклинание:  - Каждое УЗИ — где он будет сжимать её руку, пока врач водит датчиком.  - Каждый приём у врача — где он завалит гинеколога вопросами о витаминах.  - Каждую бессонную ночь — когда он будет носить их ребёнка на руках, чтобы она могла поспать хоть час.  Когда он целует её ладонь, в голове проносится список:  - "Я найду лучшего врача в Париже". - "Перечитаю все книги о беременности. Даже те, что для врачей". - "Буду спать урывками, если ей нужно будет вставать ночью". Но вслух он говорит просто:  — Я не оставлю тебя одну. Его голос звучал низко, как гром перед дождём. Не обещание — факт. Маринетт закрыла глаза. Впервые за долгие годы её страх не кричал, а тихо растворялся, как сахар в тёплом чае.  "Всё будет хорошо". Она повторила это про себя трижды.  - Первый раз — как сомнение.  - Второй — как надежду.  - Третий — как истину.  И она поверила.  Не потому что была наивной. А потому что он уже сдержал все свои клятвы.  — Спасибо, — шепчет он. Им ещё предстоит многому научиться и многое пережить, но главное – вместе. Адриан еле слышно шмыгнул носом. Он несомненно счастлив и благодарен, что его любимая носит под сердцем их ребёнка. Беременность после выкидыша проходила тяжело. Были постоянные угрозы прерывания беременности, многие врачи даже говорили про то, что плод может застыть в развитии. Однако ни Маринетт, ни Адриан не собирались сдаваться и, соблюдая все предписания и рекомендации, была уже 40-ая неделя беременности, а это значит, что уже совсем скоро появится на свет их ребенок. Воды отошли ночью, когда вообще никто не ожидал. Адриан сразу же взял заранее подготовленную сумку, поднял Мари на руки и уже через некоторое время они были в родовом отделении. Спустя несколько часов на свет появилась она. Эмма Агрест. Дочь Адриана и Маринетт. Эмма весила чуть больше трёх килограммов, но в руках Адриана она казалась невесомой. Её тепло проникало сквозь тонкую пеленку - заставляло его сердце биться чаще. Крошечные пальцы сжали его указательный палец с неожиданной силой, и Адриан замер, боясь пошевелиться. Вдруг она почувствует его дрожь? Вдруг поймет, как он напуган? — Дыши, — шепнула Маринетт, наблюдая, как он застыл в неестественной позе, — она не фарфоровая. Но когда Эмма открыла глаза — голубые, бездонные как у своей матери — и улыбнулась именно ему, что-то щелкнуло внутри. Внезапно он понял, как нужно держать эту крошку, как подстроиться под её ритм дыхания. Она.. она была такой маленькой, миниатюрной… хрупкое маленькое создание, которое он поклялся никогда никому не давать в обиду. Теперь у него есть два самых важных человека в его жизни: Маринетт и их маленькая Эмма, которая сейчас смотрела на Адриана своими большими голубыми глазами и улыбалась. — Спасибо… — как только блондин это сказал, Маринетт подняла на него счастливый, но усталый взгляд и уже хотела было что-то сказать, но он продолжил — спасибо за шанс на счастливую жизнь. Спасибо за доверие, за любовь, за дочь… — Я люблю вас, Адриан и Эмма, — искренняя улыбка и слова, которые так грели души обоих. А малышка продолжала лежать на руках у блондина, слегка причмокивая своими губками, уже засыпая на руках у Адриана. Когда Адриан впервые берет Эмму на руки, его охватывает парализующий ужас. "Она такая... хрупкая", — его пальцы едва касаются крошечной спинки, будто боятся оставить след. Он застывает, не дыша, как будто любое резкое движение разбудит малышку. "А если я уроню её? А если сделаю что-то не так?" — мысли крутятся в голове, но тут Эмма шевелится, цепляясь крошечными пальчиками за его палец, и его сердце сжимается так сильно, что он чувствует, как в глазах темнеет от переизбытка чувств. Он не спал три ночи подряд. - Сидел у кроватки, прислушиваясь к каждому её вздоху. - Читал вслух сказки и разные истории, хотя Маринетт смеялась: "Она же ещё даже не различает слова!". - Просыпался от любого шороха, готовый броситься к дочери, даже если это просто скрипнула дверь. Но когда Эмма впервые улыбается именно ему — не рефлекторно, а осознанно, — Адриан чувствует, как что-то внутри него ломается. Ночью, когда Маринетт кормила дочь, он сидел рядом, наблюдая, как лунный свет скользит по пухлым щечкам Эммы. — Я не думал... — его голос сорвался, и он быстро вытер ладонью глаза, — что можно бояться и любить одновременно настолько сильно. Маринетт протянула ему спящую малышку, и когда та устроилась у него на груди, издав довольный вздох, Адриан понял — это навсегда. Этот страх, эта нежность, это чудо. Маринетт же боялась, что, глядя на дочь, будет вспоминать того ребёнка. Того, которого потеряла. Но когда она впервые держит Эмму у груди, чувствуя её тёплое дыхание, страх растворяется. - Это не боль. Это не насилие. Это её дочь. Её семья. - Она ловит себя на мысли, что не боится прикосновений к малышке. Не боится, что сделает что-то не так. Потому что рядом Адриан — он всегда подхватит, всегда поможет. Однажды ночью, когда Эмма плачет от колик, а Адриан качает её на руках, напевая что-то невнятное, он ужасно фальшивит, но дочь затихает, Маринетт ловит себя на мысли: "Я не ошиблась. Ни в нём. Ни в этом ребёнке".

***

Адриан клялся, что будет помогать с ночными кормлениями. Но на практике это выглядело так: — Мари... Мари, проснись, она плачет, — тыкал он её в плечо, едва открывая глаза. — Ты же говорил, что возьмёшь первую смену, — ворчала она, зарываясь лицом в подушку. — Но ты же кормишь её лучше! В итоге он всё равно вставал — заваривал Мари чай, приносил подушку, чтобы ей было удобнее, и сидел рядом, бормоча что-то вроде: "Давай, звёздочка, кушай быстрее, а то мама устала". А однажды, когда Маринетт наконец заснула глубоким сном, он три часа ходил по квартире с Эммой на руках, потому что та упрямо не хотела засыпать. К утру он пел ей колыбельные шёпотом, очень фальшиво, и Мари, проснувшись, застала его спящим сидя с ребёнком на груди.

***

Однажды ночью, после особенно тяжёлого дня, Эмма не переставала плакать, у Мари болела спина, а Адриан разбил бутылочку с молоком, они сидели на кухне, тупо уставившись в стену. — Мы никчёмные родители, — мрачно сказал Адриан. — Да. Она точно вырастет и будет ненавидеть нас, — кивнула Маринетт. Но тут из комнаты донёсся сопящий звук — Эмма во сне засмеялась. И они переглянулись — усталые, измотанные, но безумно счастливые. — Ладно, может, не такие уж мы и никчёмные, — ухмыльнулся Адриан. — Ну, хотя бы один из нас, — фыркнула Мари, толкая его плечом.

***

А в одну из ночей девушка сидела рядом с кроваткой дочери, наблюдая как она спит и не верила, что это всё происходит с ней.. Потому что каждый раз беря Эмму на руки, девушка боялась, что сделает что-то не так. Пока что ей было тяжело осознать, что она стала матерью, так как события в жизни очень быстро начали сменяться. Сначала встреча с Лукой. Отношения с ним. Выкидыш. Параллельно с этим встреча с Адрианом, зарождение их отношений. Их свадьба. Ребенок. А что, если она не справится? Если будет ужасной матерью, которая не справится, а дочь будет её ненавидеть? Смотря на Эмму, Маринетт часто не знала, как с ней обращаться, что стоит предпринять, чтобы не сделать малышке плохо. Адриан, безусловно, помогал, однако она видела, что он тоже боялся ей навредить, так как он часто говорил, что его иногда одолевает страх сломать её, поскольку она такая крошечная… А ещё он боялся быть как свой отец и это было видно, хоть он не говорил. Из редких его рассказов она поняла, что тот был ужасным человеком, который нанёс много травм… однако подробностей она не знала. За своими размышлениями она не заметила, как скрипнула дверь и в неё вошёл Адриан, осторожно присев рядом с девушкой около кроватки дочери. — Нетти? О чем задумалась? — тихо спрашивает он. Она не ответила сразу. Губы сжались в тонкую линию, глаза упорно смотрели на спящую дочь, будто боясь отвести взгляд. — Я... — голос сорвался на шёпот, — я не знаю, как это сделать правильно. Адриан нахмурился, но не стал торопить. Просто ждал, давая ей собраться с мыслями. — Она так беззащитна, — Маринетт обхватила себя за плечи, словно пытаясь удержаться от дрожи, — а я.. я сломана. У меня внутри столько страха, столько боли. Как я могу дать ей то, чего у меня самой не было? Её ладонь потянулась к Эмме, но в последний момент остановилась, не решаясь коснуться. — Я боюсь, что однажды проснусь и увижу в её глазах.. его. Луку. Или себя. Забитую, напуганную. Я боюсь, что из-за того, что я сломана, я могу.. — она очень тихо всхлипнула не договорив "навредить ей". Она не хочет, но так боится. Адриан медленно обнял её, но она напряглась, и он почувствовал, как её тело затряслось. Она делает глубокий вдох-выдох: — Я.. думала о нас, — прошептала Маринетт, не отрывая взгляда от спящей Эммы, — о том, как всё изменилось.. и как я боюсь не справиться. Его губы коснулись её виска — лёгкое, тёплое прикосновение. — Мы уже справляемся. Она хотела возразить, но он продолжил, указывая на Эмму: — Посмотри на неё. Она счастлива. Она любит нас. Даже когда мы разбиваем бутылочки и поём фальшивые колыбельные. Маринетт фыркнула, но в углах глаз выступили слёзы. — А если я... если я стану как... Она не договорила. Не смогла произнести его имя. Адриан сжал её руку. — Ты не он. Ты — мама, которая сидит у кроватки до трёх ночи, потому что боится пропустить её первый осознанный взгляд. Которая читает все книжки о воспитании, хотя и так инстинктивно знает, что делать. Он поднял её подбородок, заставляя встретиться взглядом. — Ты уже лучшая мать на свете. Потому что любишь её. А всё остальное... мы разберёмся. Вместе. Эмма во сне пошевелилась, и они замерли, боясь её разбудить. Но малышка лишь сладко зевнула и продолжила спать, сжимая крошечный кулачок. — Видишь? Даже она с тобой согласна, — прошептал Адриан, и Маринетт рассмеялась сквозь слёзы. Она прижалась к его плечу, слушая ровное дыхание дочери. "Вместе". Это слово грело сильнее любого одеяла. — Пойдём, — сказал он и взял её за руку, твёрдо, но нежно, — давай выпьем чаю, он понимал, что ей нужно успокоиться. Тишину нарушает только тиканье часов и редкие всхлипывания Маринетт. Адриан осторожно ведёт её за руку к столу, усаживает на стул и тут же включает чайник. Его движения точные, но в них нет привычной уверенности — пальцы слегка дрожат, когда он берёт чашки. — Я не знаю, что со мной не так, — её голос прерывается, — Эмма здорова, мы с тобой… у нас всё хорошо. Но я до сих пор просыпаюсь ночью и проверяю, дышит ли она. Боюсь, что если отвернусь — она исчезнет. Или… Я сделаю что-то не то.. Она поднимает на него глаза — в них столько боли, что Адриану хочется тут же обнять её. Но он видит, как она сжимается при его движении, и останавливается. — Ты не Лука, — шепчет Маринетт, словно читая его мысли, — я знаю. Но моё тело… Оно будто не верит. До сих пор, — она закусила губу, — и... я ненавижу это, — наконец сказала она, — ненавижу, что прошлое.. всё ещё может так влиять на меня. Чайник щёлкает. Адриан наливает кипяток, давая себе время подобрать слова. — Горячий чай с мёдом. Как ты любишь, — говорит он, ставя перед ней кружку. Маринетт обхватывает её ладонями, но не пьёт. Просто смотрит на пар, поднимающийся вверх. — Маринетт... — он провёл рукой по лицу, внезапно выглядев усталым, — ты не представляешь, как хорошо я тебя понимаю. Я знаю, каково это — бояться стать тем, кто тебя сломал. Он садится напротив, его зелёные глаза в полумраке кухни кажутся почти чёрными. Она подняла на него глаза. — Что? Она искренне не понимала. Он что? — Я... — он замялся, словно подбирая слова, — я не хотел об этом говорить. Не хотел, чтобы ты думала, что я пытаюсь сравнивать наши боли. Но.. я не такой хороший, я не идеальный и.. я не говорил тебе всего о своём отце. Он не бил меня и мою маму, но.. Пауза. Он отодвинул свою чашку, сжимая пальцы в замок и резко выдыхая через нос. Никогда он об этом не говорил.. Никому. — Мой отец. Он никогда не поднимал на меня руку. Ни на маму. Но то, что он делал... это было хуже, — его зелёные глаза в полумраке кухни кажутся почти чёрными. Маринетт замерла. — Он...? — Контроль, — Адриан усмехнулся, но в глазах не было веселья, — каждый мой шаг. Каждое слово. "Ты — Агрест. Ты должен быть идеальным". Мама... — его голос дрогнул, — она не выдержала. Не знаю, была ли её смерть случайностью или... но я знаю, что он её сломал. А после её смерти он стал одержим контролем. Моя жизнь превратилась в расписание: уроки, тренировки, светские приёмы. Один раз я опоздал на ужин на десять минут — он запер меня в кабинете на сутки. Без еды. Чтобы "дисциплинировать". Маринетт замирает. Девушка осторожно протянула руку, накрыв его ладонь своей. — Адриан... я не знала. — Потому что я не рассказывал, — он сжал её пальцы, — но когда я увидел тебя в тот вечер... я узнал. Узнал этот взгляд. Эти дрожащие руки. Это чувство, что ты застрял в клетке, даже когда дверь уже открыта.. а ещё.. Он замолчал на пару секунд. — Я не мог защитить маму. И когда увидел тебя… Голос срывается. — Ты была так похожа на неё. Забитая, напуганная, но всё ещё живая. И я подумал: если смогу спасти тебя, то, может, хоть что-то исправлю. Маринетт встаёт, подходит к нему. Её руки осторожно касаются его спины. — А теперь я боюсь, что не смогу быть для Эммы тем, кем должен, — он поворачивается к ней, и в его глазах — та же неуверенность, что и у неё, — что во мне слишком много его. Что однажды я проснусь и стану… таким же.. — Что? — Маринетт ахнула, — ты? Ты самый добрый человек, которого я знаю! — Доброта — это выбор, Мари, — он посмотрел на неё, — каждый день я просыпаюсь и напоминаю себе: не давить. Не контролировать. Не становиться им. Его голос стал тише: — Когда родилась Эмма... я боялся взять её на руки. Боялся, что однажды мои руки станут такими же холодными, как его. Маринетт вдруг обнимает его — крепко, как будто хочет впитать весь его страх. — Ты не станешь, — её голос твёрдый, — потому что ты уже не он. Ты не оставил меня. Не запер Эмму в тёмной комнате, когда она плакала. Ты… поёшь ей колыбельные, даже если фальшивишь. Адриан глухо смеётся, прижимая её к себе. — А ты не Лука. Ты читаешь ей сказки, даже если засыпаешь на третьей странице. И… прости меня, но ты до сих пор паникуешь, если она случайно упадёт. А хорошие матери иногда позволяют детям падать. Маринетт прячет лицо у него на груди. — Мы оба идиоты. — Зато свои, — он целует её в макушку. За стеной раздаётся тихий писк — Эмма проснулась. Они замирают, но малышка тут же затихает. — Мы справимся, — шепчет Адриан. — Да. Потому что у нас есть кое-что, чего не было у них. — Что? — Друг друга. Она поднимается на цыпочки, целуя его. И в этот момент оба понимают: Их страхи не исчезнут в одночасье. Но теперь они не одни. А это — уже половина победы. Они сидели так, пока чай не остыл, и Маринетт вдруг осознала: Её руки больше не дрожали. А в груди, вместо привычного страха, было что-то тёплое. Надежда. И благодарность. За то, что они нашли друг друга. Среди всех ужасов этого мира.

***

После этого разговора в их семье была только гармония, взаимопонимание. Наконец, все скелеты из шкафов были выброшены, а это значит, что начинается новая глава, полная счастья, любви и радости. Эмма росла очень быстро, достаточно легко научилась читать и иногда читали не ей сказки на ночь, а она читала Адриану, который приходил уставший домой и никак не мог отказать дочери в прочтении её любимой книги. Правда, он достаточно быстро засыпал, лежа с Эммой в объятиях, из-за чего та брала все в свои руки и по слогам, но все-таки читала. Лунный свет струился в детскую, выхватывая из полумрака трогательную картину: Адриан, раскинувшийся полусидя рядом с кроватью Эммы, с приоткрытым ртом. Маринетт замерла в дверях, вдыхая знакомый аромат детской – ванильный шампунь, воск от цветных карандашей и едва уловимый запах новых страниц из любимой книги дочери. Её пальцы непроизвольно сжали косяк, когда в памяти всплыл другой образ – она, дрожащая, прислушивается к шагам за дверью. Теперь же единственными звуками были: - Ровное сопение Адриана - Старательное бормотание Эммы: "И... и тогда принц... пр-роснулся!". Девочка, увидев мать, тут же подняла глаза – такие же голубые, как у неё самой, но с собственной искоркой. — Мама! Папа уснул раньше меня! – прошептала она гордо, демонстрируя раскрытую книгу, – но я почти дочитала! Маринетт опустилась на край кровати, улавливая тепло от спящего мужа. Её пальцы сами потянулись поправить одеяло, но остановились в сантиметре от Адриана – не хотела будить. Вместо этого она обняла Эмму, впитывая запах детских волос – сладкий, как летнее утро. — Пойдем в нашу кровать, звёздочка, – прошептала она, чувствуя, как дочь вяло кивает, уже клюя носом. По дороге в спальню Эмма вдруг пробормотала: — Папа сегодня смешно похрапывал... Как дракончик! — Да? – Маринетт рассмеялась, прижимая дочь к себе, – тогда нам повезло, что наш дракончик добрый. Уложив Эмму под одеяло, она ещё долго сидела, наблюдая, как лунный свет скользит по детскому личику – такому безмятежному, такому беззащитному. Её пальцы сами нашли шрам на боку – давний "подарок" Луки, но теперь это было просто напоминание: раны заживают. Когда она наконец легла, обнимая дочь, в памяти всплыли обрывки воспоминаний: - Первая встреча с Адрианом – его растерянный взгляд через плечо Луки. - Их первый ужин наедине, когда она впервые расслабила плечи. - Момент, когда он впервые взял Эмму на руки – такой же испуганный, как и она. Эмма во сне прижалась к ней сильнее, и Маринетт вдруг осознала – она благодарна. Не Луке, нет. А той странной цепочке событий, что привела её к этому моменту: к теплой постели, детским ручкам, обнимающим её шею, и храпу доносящемуся из детской – их дракончик явно перевернулся на другой бок. За окном зашелестели листья, словно перелистывая страницы их истории. Новая глава начиналась завтра – с утренними блинами, детским смехом и, возможно, новыми страхами. Но теперь она знала: Страх – это просто тень. А свет в их доме горел достаточно ярко, чтобы рассеять любую тьму. Однажды встретившись с человеком, никто даже и представить не может, как может разделиться жизнь на "до" и "после". Главное, не упускать свой шанс и не бояться делать шаги