И его губы на её теле

      Она выскочила в тёмный холл и помчалась, точно демоны гнались за ней. Ах, если бы только добраться до своей комнаты! Она подвернула ногу, и ночная туфля соскочила. Она приостановилась, чтобы скинуть туфлю совсем, и тут в темноте её настиг Ретт — он налетел бесшумно, как индеец. Она почувствовала на лице его горячее дыхание, руки его резко распахнули капот, обхватили её нагое тело.       — Меня вы заставили уехать из города, а сами принялись гоняться за этим своим Эшли. Клянусь богом, сегодня ночью в моей постели нас будет только двое.       Он подхватил её на руки и понёс вверх по лестнице. Голова её была крепко прижата к его груди — Скарлетт слышала тяжёлые удары его сердца. Ей было больно, и она вскрикнула, приглушённо, испуганно. А он шёл всё вверх и вверх в полнейшей тьме, и Скарлетт не помнила себя от страха. Она — на руках у чужого, обезумевшего человека, а вокруг — неведомая кромешная тьма, темнее смерти. И сам он точно смерть, которая несла её, до боли сжимая в объятиях.       Скарлетт снова глухо вскрикнула — он вдруг остановился, повернул ей голову и впился в неё таким неистовым поцелуем, что она забыла обо всём, — осталась лишь тьма, в которую она погружалась. Да его губы на её губах. Он покачивался, точно под порывами сильного ветра, и губы его, оторвавшись от её рта, скользнули вниз — туда, где распахнутый капот обнажал нежную кожу. Он шептал какие-то слова, которые она не могла разобрать, губы его рождали чувства, прежде ей неведомые.       Тьма владела ею, тьма владела им, и его губы на её теле. Она попыталась что-то сказать, и он тотчас снова закрыл ей рот поцелуем. И вдруг дотоле не познанный дикий вихрь восторга закружил её — радость, страх, волнение, безумие, желание раствориться в этих сильных руках, под этими испепеляющими поцелуями, отдаться судьбе, которая стремительно несла её куда-то.       Впервые в жизни она встретила человека, который оказался сильнее её, человека, которого она не смогла ни запугать, ни сломить, человека, который сумел запугать и сломить её. И она вдруг почувствовала, что руки её сами собой обвились вокруг его шеи и губы трепещут под его губами, и они снова поднимаются — всё выше, выше, в темноте, темноте мягкой, кружащей голову, обволакивающей.       Скарлетт оказалась в объятиях не своего законного супруга, отца своей дочери, а самого настоящего дьявола, и нёс он её не в спальню наверху, а в свою обитель, обитель зловещей тьмы — иначе было не объяснить то, что с ней происходило. Она больше не чувствовала ни боли, ни страха. Лишь желание, дикое и необузданное, подобное самому первобытному, что было в человеке.       В ней разгоралась жажда оказаться во власти того, кто силой заставил её желать его, и в то же время — самой обладать им, получить власть над ним в этой грязной игре. Не было в этом ничего похожего на чистую любовь, трепет и порыв слиться воедино душами — на все те чувства, которыми Скарлетт горела к Эшли. То, что она переживала в это мгновение, было лишь влечением плоти, животным и порочным. Тёмное и греховное чувство, которому Скарлетт не была в состоянии найти разумного объяснения и оправдания, как не была в состоянии и противиться ему.       Он нёс её не как любовник — свою возлюбленную, а как хищный зверь — добычу в своё логово. Скарлетт показалось, что чёртова лестница стала бесконечной, или время остановилось во тьме вокруг них, подобно её собственному сердцу. Если бы она правда боялась Ретта и хотела противиться ему, то вполне могла бы закричать, разбудить всех слуг в доме, прежде чем оказалась бы наверху. Вместо этого она только крепче прижималась к Ретту, чтобы не упасть, и целовала его в ответ так дико и страстно, как никогда раньше.       Скарлетт чувствовала, как первобытное, необузданное начало грешной плоти неумолимо берёт в ней верх. Упиваясь грубыми, оскорбительными ласками Ретта, она окончательно перестала быть благородной женщиной и будто превратилась в дикарку, которая повиновалась лишь инстинктам своего тела, своей грязной природе. Скарлетт впервые, хоть и не совсем по своей воле, поддалась низшему из всех существующих человеческих порывов — зову своей плоти. Закрыв глаза и чувствуя, как от рук дьявола горит нагое тело под растёрзанным капотом, она со страхом и облегчением подумала, что сдаётся.       Скарлетт больше не боялась пламени, которое в ней разжигали прикосновения Ретта — в то мгновение она сама хотела сгореть в нём дотла.       В его объятиях она всхлипывала, как будто плакала, и извивалась, но вовсе не в попытках сопротивляться, и тем более не от боли — от того, что он творил с ней своими сильными, грубыми руками, того, о чём она до этой ночи помыслить не могла. Терзая губы Ретта с ответной силой и страстью, Скарлетт чувствовала у себя на языке горечь виски и солёный вкус его крови, смешанной со слюной. Его шершавые, мозолистые пальцы неумолимо ставили отметины на нежной коже тонкой шеи, спускались на чувствительную грудь с твёрдыми горошинами сосков, больно сжимали их, заставляя Скарлетт едва слышно вскрикнуть Ретту в рот от резкой, незнакомой до этого сладостной боли, и направлялись дальше под капот…       Прежде чем тьма лестницы и коридора наверху сменилась интерьером спальни Ретта, в помутнённом и одурманенном сознании Скарлетт успела появиться мысль о том, чем было это неведомое ей чувство, которое пылало в её теле. Это было не что иное, как похоть, подобная той, которую сам Ретт испытывал к своим проституткам. Таковой, очевидно, была его месть Скарлетт за то, что она любила Эшли — силой заставить её опуститься на самое дно вместе с ним. Мгновения хватило, чтобы это осознание довело её до безумия, но было всё равно слишком поздно.       Похоть успела овладеть Скарлетт. Становясь безвольной куклой в руках Ретта, она полностью сдалась на милость ему. Во тьме больше ничего не имело значения, кроме боли и желания, смешавшихся в её теле воедино и поднимающихся в нём бурей, которая сметала всё перед собой, подобно тому, как Ретт ногой выбил дверь, преградившую его путь к тому, чтобы наконец получить желаемое.       Услышав грохот, Скарлетт задрожала сильнее, но не пошевелилась, не открыла глаза, а только безвольно прижалась к горячему телу мужа. Стоило Ретту переступить порог его спальни, она поняла — пути назад больше нет.       Опомнилась Скарлетт только тогда, когда мокрые губы Ретта исчезли с её тела, а его властные руки чересчур резко бросили её на мягкую постель и сразу отпустили. Тихо всхлипнув от такого грубого обращения, она всё ещё не могла заставить себя пошевелиться или хотя бы открыть глаза, когда спустя мгновение услышала грохот, с которым Ретт запер дверь, и последовавший за ним громкий щелчок ключа, провёрнутого им в замочной скважине. У неё сильнее, чем раньше, перехватило дыхание от смеси осознания, страха и томительного предвкушения.       Воцарилась зловещая тишина. Скарлетт вдруг пришло в голову, что никто из слуг не решится выбивать дверь в спальню хозяина и не придёт ей на помощь, даже если она криками перебудит весь дом. Она правда полностью оказалась в его власти. Ретт мог сотворить с ней что угодно, желая отомстить за измену с Эшли. Даже задушить её собственными руками, обезумев от ярости. Как тогда, внизу, когда он обхватил её голову ладонями, чтобы показать, что ему хватило бы сил раздавить её череп, если бы он того захотел. Это было правдой.       Мысль заставила Скарлетт содрогнуться всем телом — ей хотелось бы верить, что от страха, а не иного чувства, разгорающегося против её воли… Она была испорчена до самых костей. Это безумие проникло глубоко под её кожу, распостранилось по всему телу, словно смертельная болезнь, которой её намеренно заразил Ретт. Осознав это, она наконец решилась открыть глаза и посмотреть в его сторону. Прошло всего мгновение, но Скарлетт оно показалось вечностью. Её сердцебиение ускорилось, а дыхание вновь прервалось, когда её супруг, который всё это время неподвижно стоял у запертой им двери, медленно повернулся лицом к постели.       К Скарлетт, чёрные как ночь волосы которой разметались по бархату покрывала, красиво переливаясь серебром в свете луны, пробивающемся сквозь плотные занавески на окне, в то время как её припухшие и потемневшие от чересчур грубых поцелуев губы были приоткрыты, а нагая под разорванной тканью капота грудь быстро и прерывисто вздымалась.       Занятая своими мыслями и переживаниями, Скарлетт не заметила, как Ретт в считанные мгновения пересёк просторную комнату и остановился у изножья кровати. Будто смирившись и молча ожидая своей участи, она даже не пыталась встать или хотя бы прикрыть свою грудь одеялом. Его тёмная, высокая фигура зловеще нависла над ней. Решившись наконец заглянуть ему в глаза, Скарлетт похолодела, поскольку ей показалось, что до утра она и правда может не дожить.       Над ней склонялся даже не дикарь, не индеец или янки, налетевший на неё во тьме у подножия лестницы — это был кто-то намного хуже. Хуже самого страшного демона. И в разы опаснее. Когда его взгляд, пылающий чистым гневом и звериной похотью, скользнул с её лица на тело, крик, больше похожий на чувственный стон, застрял в горле Скарлетт, так и не прозвучав.       Краем глаза она заметила, что Ретт не убрал ключ из замочной скважины. Инстинкт самосохранения где-то на задворках разума кричал ей броситься к двери, пока не стало слишком поздно. Желание, с каждой секундой разгоравшееся внутри неё всё сильнее, кричало остаться, позволить ему делать с собой всё, что угодно.       Скарлетт не шевелилась, содрогаясь от неудержимой жажды почувствовать на себе не только его голодный взгляд, а и грубые ласки, его силу, его горячие руки вновь, как минуту назад. Хищные, помутневшие от желания глаза Ретта собственнически прошлись по очертаниям груди, судорожно вздымающейся в распахнутом капоте, его взгляд очертил твёрдые вершины тёмных сосков, отчётливо выделяющиеся на молочной коже со свежими отметинами, оставленными его пальцами, и тогда… Тогда Скарлетт, сама не осознавая, что делает, незаметно развела свои ноги в стороны, словно желая показать ему то, что находилось между ними.       А между ними, к её ужасу, стыду и изумлению, вовсю разгорался жар и разливалась липкая влага. Так сильно и обильно, как никогда раньше.       Будто прочитав мысли жены, Ретт вернул внимание к её глазам. Несколько долгих мгновений он молча смотрел на неё, как охотник смотрит на добычу, зная, что она уже в ловушке и никуда не сбежит. Скарлетт боялась дышать, наблюдая за тем, как губы её мужа исказила такая дьявольская усмешка, какой она никогда прежде не видела.       Тогда Скарлетт поняла, что молить его о пощаде бесполезно.       — Вот ты и попалась, кошечка моя, — хриплым, не своим голосом выдохнул Ретт за мгновение до того, как налетел на неё, будто коршун на кусок свежего мяса.       Прежде чем Скарлетт успела опомниться, он наклонился, схватил её за талию и грубо притянул в свои объятия, одновременно разрывая до конца несчастный капот на ней, всё равно превратившийся в бесполезную тряпку. Она негромко вскрикнула, испугавшись неожиданного треска ткани, и почувстовав, как нитки, натянутые до самого предела, больно впились в чувствительную кожу.       В следующее мгновение ей стало совсем не до них, поскольку Ретт, нетерпеливо отбросив остатки мешающего капота на пол, набросился на обнажённое и беззащитное перед ним тело с намного большей силой.       В его пылких прикосновениях не осталось ни следа той чувственности и любовного трепета, с которыми он ласкал Скарлетт на лестнице. Да, это всё ещё были ласки — только грубые, полные похоти и желания заявить на неё своё право, показать, что лишь он и никто другой владеет этим телом. Скарлетт было больно, очень больно, когда руки Ретта безжалостно хватали её за грудь, а его пальцы жестоко сжимали соски, оставляя на бледной коже ужасные следы. На её глазах появились горячие слёзы. Ей хотелось сопротивляться, хотелось, чтобы он прекратил…       Однако что было в разы хуже, чем его грубость — то, как тело Скарлетт неумолимо предавало её. Казалось, боль, которую Ретт причинял ей своими прикосновениями, наоборот, только сильнее распаляла её плоть. Скарлетт не хотела и не могла чувствовать ничего подобного, но когда Ретт, одной рукой сдавливая её бедро, второй скользнул между стройных ног, в то место, где всё горело огнём, у неё против воли вырвался стон, совсем не похожий на вызванный болью или протестом. Скорее, призывающий.       Этого оказалось достаточно, чтобы та часть разума Скарлетт, которой ещё не успела завладеть похоть, внезапно взбунтовалась. Тело её почти уступило звериным ласкам Ретта, однако сознание не собиралось так просто мириться с этим. Стоило только пальцу Батлера бесцеремонно, но почти нежно, по сравнению с остальными его прикосновениями, дотронуться до внутренней стороны бедра Скарлетт, опасно близко к пылающему средоточию её желания, как вдруг она, сама того не ожидая, начала вырываться из его хватки.       Скарлетт готова была стерпеть любую боль, которую он мог ей причинить — в конце концов, ей было бы не впервой. Она давно привыкла. Однако позволить ему играть с её телом столь грязным и мерзким образом, чтобы подчинить себе, заставить её поверить, что она получает удовольствие и сама хочет большего… Нет, этого Скарлетт допустить не могла.       Потому она отчаянно брыкалась, безуспешно пытаясь сбросить его руки, которые, как ей казалось, были повсюду, со своего нагого, беззащитно трепещущего под ним тела. Чувствуя её жалкие попытки освободиться, Ретт только смеялся, холодно и жестоко. Его дыхание обдавало лицо Скарлетт мерзким коньячным амбре. Батлер был намного сильнее своей супруги и прижимал её своим телом к постели крепко, не давая малейшей возможности ударить его, зато давая почувстовать сквозь ткань брюк его… сильное желание (к своему огромному стыду, после трёх браков и трёх детей Скарлетт знала, что это такое, слишком хорошо для леди).       Признавая собственное бессилие и не желая смотреть на Ретта, она отвернула раскрасневшееся лицо в сторону и уткнулась носом в подушку, в то время как его руки продолжали бесстыдно шарить по её дрожащему телу, вытворяя с ним самые унизительные вещи, которые Скарлетт только могла себе представить, и которые, к её потрясению, работали. Когда боль от более жестоких терзаний его пальцев отступала, внутри неё вновь и вновь разгоралось ненавистное ей пламя.       Она хотела, чтобы грубые посягательства Ретта были ей противны, однако его пальцы вдруг начали скользить по вершинам её груди почти ласково (учитывая, что он считал лаской), и когда его острые ногти снова небрежно задели измученные соски, дыхание Скарлетт потяжелело, а по телу её прошла странная дрожь. Пользуясь её замешательством, Батлер второй рукой снова коснулся внутренней стороны её бедра и предпринял новую попытку подняться ею выше. Скарлетт к тому моменту вновь перестала сопротивляться. Тело в очередной раз за ночь предало её. О, как она желала, чтобы он немедленно прекратил, чтобы делал ей больно, как раньше, чтобы убрал прочь свои грязные руки…       Чтобы не смел убирать их, пока не погасит тот дьявольский огонь, который насильно распалил в ней. Чёрт бы его побрал… Нет, лучше умереть, чем пережить такое унижение, чем подчиниться ему…       Однако Ретт нарочно кружил пальцами вокруг заветного средоточия её плоти, так близко к нему и в то же время — нестерпимо далеко. Он мастерски играл на струнах нервов Скарлетт, доводя её до крайней границы безумия, заставляя вонзать ногти глубоко в постель и отворачиваться, чтобы он не заметил, как она кусает губы, пытаясь подавить отчаянные, умоляющие стоны… Как вдруг обе руки Ретта одновременно исчезли с её тела.       Не успела Скарлетт, разомлевшая от его прикосновений, прийти в себя, как грубые пальцы Батлера схватили её снова, на этот раз — за подбородок. Она сдавленно вскрикнула от неожиданного контраста боли с обманчивыми ласками. Ретт, не обратив на это никакого внимания, резко повернул голову жены в свою сторону. Скарлетт пришлось снова посмотреть на него, дрожа от страха и неудовлетворённого возбуждения. Дьявольский огонь, пляшущий в совсем чёрных зрачках Ретта, стал ещё более зловещим. Крик застрял в горле Скарлетт, когда его губы вновь овладели её.       Это не было тем, что обычно называли поцелуем — Скарлетт показалось, что Ретт почти насиловал её рот своими губами и языком. Её глаза снова намокли, однако на этот раз не от его грубости, а от осознания того, что даже этим он только больше воспламенял её порочную страсть.       Будто почувствовав нетерпение Скарлетт, Ретт решительно положил ладонь на вьющиеся между её разведёнными ногами волосы. Его палец бесцеремонно прикоснулся к Скарлетт там, где её плоть горела сильнее всего, и она, на мгновение потеряв самообладание, простонала ему в рот. Ей никогда не было так хорошо, как в этот момент, когда его губы терзали её собственные так пылко, а его палец так умело ласкал, гладил её между сжимающимися бёдрами.       Одурманенная удовольствием, которое приносили его прикосновения, Скарлетт даже не заметила, как свободной рукой Ретт перехватил оба её запястья, почти неощутимо завёл их ей за спину и прислонил к гладкому дереву спинки кровати. Опомнилась она, казалось, только когда его горячая рука вдруг исчезла с её тела, оставив после себя холодное и влажное неудовлетворение. В следующее мгновение Скарлетт почувствовала, как вокруг её хрупких запястий, которые Ретт держал крепкой хваткой, обернулось что-то холодное и скользкое, напоминающее шёлк.       Прежде чем она успела окончательно прийти в себя, Батлер (не зря ведь он гордо носил звание капитана) ловко затянул свой длинный галстук вокруг её запястий в прочный двойной узел. Глаза Скарлетт, осознавшей своё незавидное положение, раскрылись в непритворном страхе. Она забрыкалась намного сильнее, чем раньше, начала отчаянно дёргать руками… крепко привязанными к деревянным перекладинам кровати за её спиной. Чем сильнее она тянула их, пытаясь освободить, тем больнее галстук Ретта, хоть и был шёлковым, врезался в её нежную кожу.       Понимание, что она оказалась в ловушке, охватило Скарлетт леденящим кровь ужасом, сквозь который до её сознания долетел дьявольский смех Ретта. Склонившись над своей жертвой, он больно впился зубами в мягкую мочку её уха, а когда она испуганно вскрикнула, прошептал в него с придыханием:       — Прости, кошечка, но я не хочу, чтобы твои острые коготки мешали мне этой ночью. Они портят всё удовольствие.       Только в этот момент Скарлетт почувствовала, какая опасность на самом деле нависла над ней. Она поняла — всё, что до этого делал с ней Ретт, было лишь безобидной игрой по сравнению с тем, что он задумал. Прежде, отдаваясь ему, Скарлетт полагала, что это она управляет им, а не наоборот. Она знала, что он не зайдёт слишком далеко. Не посмеет. Однако демон, привязавший её к кровати, мог запросто убить её. Ничто его больше не останавливало.       Кровь отчаянно билась в висках охваченной новой волной паники Скарлетт. Не помня себя от страха, она задёргалась, однако всё, что могла сделать — греметь спинкой кровати, проклиная Ретта всеми известными ей грязными ругательствами. Он, наблюдая за этими жалкими попытками, снова холодно рассмеялся и сбросил с себя рубашку. Глаза Скарлетт невольно скользнули по его груди, покрытой густыми чёрными волосами, во тьме напоминающими шерсть. Ей показалось, что в этот момент он больше походил на зверя, чем на человека. В горле у неё резко пересохло.       — Отвяжите меня сейчас же! Иначе, клянусь, я убью вас собственными руками! — Скарлетт не сомневалась, что сможет выполнить это обещание, как только освободится. Однако чем яростнее она пыталась разорвать ткань, связывающую её руки, тем сильнее затягивала узел.       Впервые Скарлетт чувствовала себя настолько беззащитной. Страх завладел ею — острый, будоражащий её тело, как мысли о том, что с ней может сделать Ретт, и его взгляд, который она чувствовала на своём нагом теле.       — Тише, кошечка. Ты же не хочешь перебудить весь дом? — оставаясь в одних брюках, с мерзкой ухмылкой на лице он вновь накрыл её тело своим. Скарлетт забрыкалась, пытаясь сбросить его с себя — естественно, безуспешно. Она собиралась выкрикнуть, что именно этого и хочет добиться, однако Ретт снова беспощадно закрыл ей рот своим.       Он проглотил крик Скарлетт, который, неожиданно для неё самой, перешёл в чувственный стон, когда Ретт, мучая её губы, руками вновь охватил её тело. Его ласки казались ей поразительно нежными и трепетными в сравнении с жестоким поцелуем и больно врезающейся в запястья тканью. Этого было достаточно, чтобы огонь страсти вспыхнул в ней ещё сильнее. Страх того, что Ретт может сделать с ней всё, что захочет, быстро перешёл в запретное, томительное желание — чтобы он это сделал, и поскорее.       По коже Скарлетт бегали сотни пугающих мурашек. Она не могла поверить, что пылала вожделением к демону, который привязал её к кровати, силой удерживал в своей власти, заставляя подчиняться ему, и что её тело, сквозь унижение, страх и терзания, всё равно отзывалось на его опытные любовные ласки. Самым худшим было то, что он это прекрасно знал.       Знал Ретт то, что в глубине души Скарлетт всегда хотела именно этого — чтобы он взял её в свои руки и силой подчинил себе, хотя бы на одну ночь снимая с неё ответственность за происходящее в её жизни, позволил ей раствориться в этих прикосновениях, в этой боли, чтобы она больше ничего не чувствовала и ни о чём не думала. С самой первой их встречи на барбекю, многие годы назад, Ретт не переставал видеть Скарлетт насквозь, видеть её самые сокровенные, тайные желания — те, в которых она не могла признаться самой себе, и те, которые этой ночью он заставил проявиться впервые.       Правда была в том, что всю жизнь Скарлетт подчиняла людей себе, но никогда не подчинялась сама. Только в это мгновение, в плену смертельного страха и с привязанными к кровати руками, она осознала, насколько сильно на самом деле устала быть во всём главной, иметь власть над другими. Настолько, что хотела почувствовать, каково это — чтобы подчиняли её, брали власть над ней.       До появления Бонни на свет и до того, как Скарлетт решила отказать ему в интимной близости, Ретт честно пытался завоевать если не любовь, то хотя бы её благосклонность нежностью и заботой. Причина, по которой у него ничего не вышло, скрывалась в том, что она на самом деле не испытывала потребности в ласке. Доказательством этому было то, что Ретт так и не смог заставить её желать его, проявляя к ней любовь, но как только он причинил ей боль, унизил, применил грубую силу — Скарлетт сразу воспылала страстью к нему.       Это было правдой, которую она не могла больше скрывать или отрицать. Скарлетт не имела другого выбора, кроме как признать, что в глубине души она всегда имела потребность не в романтике и чувственности, а в таком грубом отношении к себе. Его жестокие, наглые прикосновения сделали то, с чем ласковые не справлялись — смогли разжечь в ней пламя первобытной похоти и желание быть взятой.       — Тебе ведь это нравится, кошечка, — горячее дыхание Ретта опалило шею бессильно дрожащей под ним Скарлетт. — Я знаю, что до конца этой ночи ты будешь умолять меня.       Не дожидаясь, пока кошечка осознает его слова, Ретт вцепился губами в бархатную кожу шеи Скарлетт. Поцелуй больше походил на укус. Она подавила крик, вызванный одновременно болью и трепетным наслаждением, пронзившим её естество. Неосознанно сжимая дрожащие ноги, она дала себе слово, что скорее умрёт, чем станет умолять его о чём угодно. Что бы он с ней ни делал…       — Тихо, дорогая, — Ретт ласково коснулся своим шершавым языком места укуса. Вытерпеть это для Скарлетт оказалось куда мучительнее боли. — Тебе придётся держать свой красивый ротик на замке, если ты не хочешь, чтобы я заткнул его тем, что осталось от твоего капота.       Решительности Скарлетт хватило только на то, чтобы сдавленно всхлипнуть, когда Ретт начал покрывать грубыми, жадными поцелуями всю её шею. Пока ртом он безжалостно терзал её бледную кожу, руки его, вновь обхватив сразу обе её груди, ласкали их пылко и чувственно, тискали налившиеся кровью соски, заставляя Скарлетт отчаянно кусать губы, чтобы оставаться тихой и не распалять сильнее его гнев. Она выгибалась всем телом под Реттом, пытаясь не то сбросить его с себя, не то наоборот — податься ближе к нему, навстречу его настойчивым прикосновениям.       Едва заметные попытки сопротивления Скарлетт стремительно ослабевали по мере того, как вихрь из сладких мучений от рук и губ Ретта заставлял её гореть внутри. Никогда раньше она не хотела отдаться ему так сильно, как в это мгновение — после того, как он сломил её волю, привязал к кровати и не оставил ей выбора, кроме как желать его.       Ретт нетерпеливо скользил мокрыми губами по шее Скарлетт вниз, проходился языком по острым ключицам, не переставая пальцами играть с её грудью. Когда он обхватил горячими губами твёрдый сосок, тело Скарлетт непроизвольно содрогнулось, сильнее, чем раньше, и она не успела подавить громкий, полный удивления вздох, переходящий в стон наслаждения. В те времена, когда Скарлетт ещё делила с ним постель, Ретт любил прибегать к подобным ласкам, но тогда они не вызывали у неё почти ничего, кроме стыда и недоумения. Однако в этот раз… Всё было совсем иначе.       Наверное, всё дело было в ткани, которая крепко связывала её руки, не давая ей возможности сопротивляться и обостряя все её чувства до высшего предела. Тело Скарлетт будто стало натянутой струной, которую Ретт задевал каждый раз, когда снова и снова проходился шершавым языком вокруг мягкой части соска, прежде чем взять его выступающую твёрдость в рот. Она поражённо ахнула и затряслась, когда Ретт нарочно слегка задел сосок своими зубами. Острая боль, на мгновение вспыхнувшая в её нежной плоти, была самой сладкой, какую Скарлетт чувствовала в своей жизни. Она ненавидела себя за то, что хотела, чтобы он повторил это ещё раз. И он повторил.       По мере того, как Ретт губами, языком и зубами умело ласкал её груди, всё напористее истязая их тёмные вершины, Скарлетт дрожала всё сильнее. Когда он снова несильно прикусил одну из них, её ноги начали непроизвольно трястись. Почувствовав, что это вызвало у него довольную ухмылку, ей захотелось умереть от стыда. Долго умирать, к счастью или сожалению, Скарлетт не пришлось, поскольку Ретт оставил её грудь в покое и скользнул вниз, не отрываясь от бледной кожи. Его губы коснулись дрожащего, покрытого незаметными следами беременностей живота, вызывая новый табун мурашек по всему её телу.       Она затряслась не то от сильного вожделения, не то от безмолвного плача, когда руки Ретта грубо и бесцеремонно подхватили её под округлые ягодицы, больно стиснули их и потянули в разные стороны, разводя пошире ноги, между которых разливалось липкое, позорное свидетельство желания Скарлетт. К своему огромному стыду, она подчинилась сразу, и не подумав сопротивляться. Не только потому, что со связанными за спиной руками ничего не могла сделать.       Какой был от этого толк, если Ретт всё равно победил? Своими извращёнными, грязными ласками он подчинил её волю себе, заставил её забыть обо всём, кроме мучительной жажды, завладевшей её телом и требовавшей немедленного утоления. Даже узлы галстука, вонзаясь в её тонкие запястья, почти не мешали Скарлетт получать удовольствие от любовных игр. Наоборот — они добавляли её чувствам особой остроты. Во всём этом был виноват только он, демон Ретт.       Ретт, голова которого незаметно опустилась точно между её широко разведёнными, чуть присогнутыми в коленях ногами. А лицо его, соответственно, оказалось всего в нескольких дюймах от… Почувствовав его опаляющее дыхание на своём дрожащем естестве, Скарлетт на мгновение замерла. Глаза её раскрылись в изумлении и ужасе. Нет, она не могла в это поверить. Ретт не мог нарочно почти уткнуться лицом в её… Никогда в жизни Скарлетт ещё не хотела умереть на месте так сильно. Ей казалось, что это сейчас произойдёт.       Она и правда готова была умолять его остановиться, но не смогла заставить себя сказать ни слова. В отчаянии Скарлетт сделала единственное, на что была ещё способна — попыталась свести ноги вместе, чтобы хоть немного закрыться от Ретта. Она была остановлена его грубыми руками, которые легли сразу на оба её колена и сильно надавили на них, разводя её ноги ещё шире. Не имея сил противиться, она позволила ему это сделать.       Горячие слёзы, вызванные унижением и ненавистью, не столько к Ретту, сколько к своему телу, брызнули из глаз Скарлетт. Она плакала не столько от понимания того, в каком грязном, стыдном положении оказалась, сколько от осознания, что мокрое желание, трепещущее между её бёдрами, где находилась голова Ретта, воспламенилось пуще прежнего. Он, несомненно, это чувствовал.       Скарлетт подумала, что хуже быть уже не может.       — Я всегда мечтал попробовать тебя на вкус, моя кошечка.       Прежде чем слова, которые он выдохнул во внутреннюю сторону её бедра, донеслись до её помутнённого сознания, Ретт сделал нечто намного более грязное, чем всё, что Скарлетт могла от него ожидать — прикоснулся своими губами к самой средине её плоти, источающей горячую влагу. Не просто прикоснулся — он припал к ней, будто умирающий — к источнику жизни.       Сдавленный вскрик вырвался из груди Скарлетт и превратился в протяжный стон. Если бы её руки не были надёжно связаны за спиной, она бы закрыла ими горящее от стыда лицо. Вместо этого Скарлетт закрыла глаза так крепко, как только могла, отчаянно пытаясь убедить себя, что всё это происходит не на самом деле, не с ней. Однако, как бы ни старалась, она не была способна сбежать от волны сладострастного, извращённого удовольствия, волной поднимающегося в её теле от той его части, которую Ретт… Нет, лучше бы она и правда умерла.       У Скарлетт против её воли вновь вырвался томный вздох, когда язык Ретта… Она и в мыслях не могла произнести такое извращение. Чтобы помешать ему творить с ней столь мерзкое непотребство, она предприняла очередную попытку свести ноги — конечно, он снова ей этого не позволил. Более того — она сделала только хуже себе, поскольку невольно обхватила коленями шею Ретта, будто сама прижимала его голову ближе к своему телу. Осознав это, Скарлетт сильнее заплакала от унижения и неизвестного ей ранее наслаждения, которое насильно дарил ей Ретт своим ртом.       Леди о том, что мужчина может делать подобное с женщиной, и знать не полагалось, не то что думать. Но ведь не зря же Ретт всё время говорил Скарлетт, что леди она никогда не была… Вероятно, это было правдой. Будь она настоящей леди, то не стала бы получать удовольствие от его развратных, порочных ласк, будучи привязанной к постели, и тем более не стала бы желать, чтобы он не останавливался. А она желала.       Ретт вкушал Скарлетт, как самое изысканное блюдо, которое когда-либо пробовал. Его язык почти ласково скользил по мокрым лепесткам её дрожащего естества, и с каждым движением в ней загорались сотни до этого незнанных, прекрасных чувств. Скарлетт ненавидела Ретта за то, что он вытворял с ней своим нечистым ртом, и за то, что он насильно заставлял её трепетать от наслаждения на его языке, делая её порочной подобно ему самому. Она до последнего не была намерена сдаваться на милость восхитительной дрожи, пробирающей её тело от горячих поцелуев Ретта между её бёдрами, и белому дурману, постепенно окутывающему её сознание…       Нет, Скарлетт не могла больше этого вынести. Она сгорала изнутри — это было превосходно и мучительно в равной степени. Ей ничего не оставалось, кроме как, позабыв о собственной гордости и всех клятвах, молить Ретта прекратить это безумие, пока не стало слишком поздно. Пока он, дьявол, не забрал её грешную душу навсегда.       — Ретт… — Скарлетт едва слышно выдохнула, когда внутри неё начало возростать чувство, особо пугающее своей силой, опаляющее и нестерпимое.       Во тьме комнаты немедленно раздался резкий, громкий шлепок. Тяжёлая ладонь Ретта опустилась на её мягкую ягодицу. Скарлетт не сдержала тихого возгласа, когда её нежную кожу в таком интимном месте обожгла мгновенная, жгущая боль. Её тело затряслось от унижения и негодования. Никогда раньше он не позволял себе поднимать на неё руку… Однако возможности толком осознать произошедшее и заплакать пуще прежнего Ретт ей не дал. Через мгновение после шлепка он коснулся языком самой особой точки сладострастия между ногами Скарлетт, находящейся в тёмных волосах, вьющихся над её лоном. Этого оказалось достаточно, чтобы она забыла о стыде, о ненависти и обо всём остальном.       Осталось лишь восхитительное тепло, которое расплёскивалось внутри Скарлетт, подталкиваемое умелым языком Ретта. Ей показалось, что посередине бёдер у неё начало биться второе сердце. Будто вся кровь в её теле прилила к тому месту, где сосредоточилось развратное блаженство. Когда Ретт немного замедлил ласки лишь для того, чтобы следом обхватить её заветную плоть своими горячими губами, Скарлетт окончательно потеряла самообладание. Она громко и чувственно застонала, не осознавая, что начала незаметно подаваться бёдрами навстречу его лицу, и незамедлительно получила шлепок по второй ягодице. Однако болезненный вскрик Скарлетт снова наполнился извращённым наслаждением, поскольку Ретт принялся терзать своим ртом второе сердце между её ног более грубо, почти яростно.       Казалось, что демон нарочно стёр для Скарлетт границу между блаженством и болью, мучениями и сладострастием. Он заставил её тело воспринимать два противоположных друг другу чувства как одно целое, будто их больше не существовало по отдельности. Чем больнее Ретт ей делал, тем острее для неё становилось наслаждение, и наоборот — чем сильнее было наслаждение, тем ярче, невыносимее казалась боль.       Он двигал языком вокруг средоточия чувственности Скарлетт грубо, не лаская, а мучая, и одновременно — даря ей небывалое удовольствие, сжигающее дотла и пускающее корни глубоко между её ног. Ей оставалось только безмолвно молиться, чтобы эта пытка поскорее кончилась… Однако, как только она подходила к самому краю бездны, как только перед её глазами появлялась манящая тьма, как Ретт, чувствуя, что Скарлетт близка к падению, нарочно замедлялся. Он не прекращал ласки, не убирал свои губы с её естества, но сбрасывал её с пика, лишь для того, чтобы поднять к нему снова, и так — раз за разом.       К третьему разу Скарлетт, не вытерпев, громко заплакала. Она никогда не испытывала таких прекрасных мучений, но её тело достигло предела своих возможностей. Искры страсти, пылающие между её ног, казалось, могли начать пожар. Она извивалась, подаваясь бёдрами навстречу губам Ретта, брыкалась на смятой постели, насколько ей позволяли привязанные руки. Он, и не думая останавливаться, снова и снова скользил языком по её самому чувствительному месту, чем доводил Скарлетт до томительной агонии. Не останавливался Ретт, почувствовав, как сильно она начала дрожать, охваченная долгожданной волной подступающего блаженства…       Однако стоило Скарлетт поверить, что демон и правда её помиловал, как он вдруг прекратил. Прежде чем она успела осознать, что произошло, его лицо снова возникло перед ней, а руки совсем исчезли с её горящего мучительным неудовлетворением тела. Бесстыдные губы Ретта, вокруг которых блестела липкая влага, вытянулись в самой подлой ухмылке, на которую он был способен. Скарлетт уставилась на него глазами, широко раскрытыми от ужаса. Нет, она не могла в это поверить… Он не мог так поступить с ней… Он бы не посмел…       — Я же говорил, что ты будешь умолять меня, дорогая.       Скарлетт отчаянно помотала головой, хотя едва ли не впервые в жизни правда была готова умолять его. Если бы Ретт только причинил ей боль, бил, душил её — она бы всё вытерпела молча. Однако у него в самом деле получилось сломать её. Скарлетт казалось, что если он не прикоснётся к ней немедленно, то она умрёт.       — Умоляй меня прикоснуться к тебе.       Скарлетт хотела, правда хотела, но сил у неё хватило лишь на то, чтобы слабо всхлипнуть, сотрясаясь и плача. Очередной сильный шлепок не заставил себя ждать. На её ягодицах, наверное, расцветали тёмные следы пальцев Ретта. Она смогла только дёрнуться и коротко вскрикнуть. Хотя боль была обжигающей, в тот момент она показалась Скарлетт сущим пустяком по сравнению с нестерпимой потребностью в его прикосновении к её изнемогающему естеству.       Ретт, конечно, наблюдал за ней с наслаждением мучителя. Глотая горькие слёзы, Скарлетт тряслась под его хищным взглядом. Она правда хотела, чтобы он сделал с ней что угодно, лишь бы прикоснулся снова, лишь бы удовлетворил невыносимое желание, которое разжёг в ней и бросил пылать. Почувствовав, что Ретт начал медленно отстраняться от неё, Скарлетт застыла в ужасе. Нет, он не мог просто оставить её здесь, не мог…       Она открыла рот, и в самом деле собираясь умолять его остаться, но замерла изумлённо, осознав, что Ретт не поднимался с кровати, а потянулся к её рукам и ослабил галстук, которым они были привязаны к деревянным перекладинам. Прежде чем Скарлетт поняла, что её натёртые запястья освободились от плена холодного шёлка, сильные руки Ретта схватили её за талию и грубо перевернули на живот — легко, будто она не весила ничего. Не давая ей опомниться, он наградил её новым, ещё более сильным шлепком по мягкому месту — теперь оно было перед ним во всей красе.       Скарлетт только и успела подумать затуманенным разумом, что ни перед кем раньше не представала в таком откровенном и постыдном положении, когда Ретт сделал его ещё унизительнее. Вцепившись пальцами в её бёдра, он потянул их наверх, заставил её, приподнимая эту часть тела над постелью, опереться на дрожащие колени и локти. Когда она подчинилась, Ретт бесцеремонно развёл ей ноги в стороны, открывая себе вид на то, что считанные минуты назад ласкал ртом.       Скарлетт и не думала сопротивляться. В таком положении она хотя бы могла зарыться лицом в подушки и тихо плакать от стыда, чувствуя, как внутри неё томится мучительное нетерпение. Свидетельством его была липкая влага, которая капала с неё на некогда чистые простыни.       Понимая, насколько грязный и похабный вид на её тело открывается Ретту, Скарлетт не пыталась хотя бы немного свести дрожащие ноги, присогнутые в коленях, или опустить приподнятые, горящие от его рук ягодицы. Она плакала в подушку всё сильнее, мысленно умоляя, чтобы Ретт прикоснулся к ней. Наконец, её безмолвные молитвы были услышаны. Одной рукой он крепко взял Скарлетт за бедро, а второй пролез посредине её раздвинутых ног. Коснувшись пальцами истекающих влагой лепестков её плоти, он ласково раздвинул их, чтобы добраться до самого сокровенного. Лишившись самообладания, Скарлетт почти упала задней частью своего тела на постель, однако сильная хватка Ретта на её бедре не дала этому произойти.       Он приложил все силы, чтобы удерживать её дрожащее тело в таком положении, пока его пальцы настойчиво порхали вокруг самой чувствительной точки её естества, вновь поднимая Скарлетт на самую вершину блаженства… Лишь для того, чтобы, как и прежде, в самый последний момент грубо остановиться, доводя её до безумия.       Когда его руки снова исчезли с её тела, Скарлетт отчаянно захныкала, нетерпеливо ёрзая на простынях.       — Умоляй меня, — произнёс грубый голос за её спиной, который показался ей совсем чужим. По тому, как он изменился, Скарлетт могла понять, что Ретт сам находился на грани терпения.       Почему он медлил, она недоумевала? Почему подавлял свою похоть и не мог просто взять желаемое, как делал всегда? Что ему мешало?       — Умоляй, — повторил Ретт, бесцеремонно раздвигая складки её плоти и грубо проникая в неё сразу двумя пальцами.       Дёрнувшись, Скарлетт тихо взвизгнула. Не только от неожиданности, но и от лёгкой боли, на мгновение пронзившей её тело — оно оказалось не готовым к тому, как резко он вошёл. За прошедшие с рождения Бонни годы у них с Реттом ничего не было, и её лоно стало настолько тесным, что едва пропускало в себя два его пальца. Скарлетт снова чувствовала себя девственницей. Однако горячая влага, которой благодаря его стараниям было много, хорошо справилась со своим естественным предназначением, смягчая неприятное проникновение.       Кроме того, стоило Ретту второй рукой коснуться средоточия её удовольствия, снова начать гладить его, как Скарлетт сразу расслабилась, и тогда его пальцы скользнули в ней легко — как по маслу. Когда её плоть податливо разошлась вокруг них, он проникнул более глубоко… Пока, наконец, не коснулся определённой точки, нетронутой ранее никогда.       Горячая волна, прошедшая по телу Скарлетт, заставила её громко ахнуть и прогнуть спину. К своему огромному стыду, она неосознанно подалась бёдрами назад, в сторону пальцев Ретта. Он скользил ими вперёд и назад во влаге лона, не останавливаясь и нарочно задевая самое сокровенное место, чем в который раз доводил её до сладострастного безумия. Ретт и во времена их былой близости, не обращая внимания на слабые протесты Скарлетт, подготавливал её тело для себя пальцами (чего ни Чарли, ни Фрэнк не делали), но он всегда прикасался ласково и плавно, а не так…       Ретт брал её своими пальцами грубо и яростно, сзади, как имеют проституток, но никак не леди, а Скарлетт, не в силах ничего сделать со своим телом, бесстыдно упивалась его действиями, как и предыдущими развратными ласками. Она сама не заметила, как раздвинула дрожащие ноги пошире и приподняла ягодицы повыше, резво двигая назад бёдрами, чтобы ему было удобнее доставать пальцами до заветной точки, от прикосновения к которой в её теле будто рассыпалась сотня искр.       Она отчаянно кусала губы, но всё равно громко простонала, когда Ретт, входя в неё быстрее, резко согнул свои пальцы. Скарлетт чувствовала, как плотно её лоно сжимается вокруг них. Влага внутри неё стала такой обильной, что стекала по его пальцам и руке на простыни под ними. Никогда раньше её не было так много. Как бы Ретт прежде, когда они проводили ночи вместе, ни ласкал Скарлетт, довести её до такого состояния у него впервые получилось только грубостью и силой. Кто бы мог подумать.       Скарлетт пришлось вцепиться зубами в подушку, чтобы не закричать, когда Ретт, сходу добавив третий палец, резко натянул её дрожащую плоть до самого предела. Никогда прежде чувство наполненности не было таким нестерпимо блаженным для неё. Одними губами Скарлетт молила его не останавливаться. Она снова подошла так близко… Так близко к тому, чтобы превратиться в горстку пепла, сгорев в огне, который распаляли в ней три пальца Ретта. Когда они одновременно надавили на определённую точку сладострастия, Скарлетт почудилось, что она наконец была на пути к самой вершине экстаза. Но радость её была недолгой.       Раскалённое наслаждение, искрящееся в теле Скарлетт, поднималось выше, чем во все предыдущие разы. Оно было похоже на раскат грома, предвещающий появление молнии на небе, или на бурю, сносящую всё на своём пути. Освобождение дразняще мелькнуло перед ней и снова отдалилось. Обессиленная и отчаявшаяся, Скарлетт громче заплакала в подушку, когда пальцы Ретта стали двигаться в ней резче и грубее, подводя её к самому краю бездны, опаснее, чем раньше, но недостаточно, чтобы столкнуть её в манящую тьму. Он нарочно продлевал её мучения, будто решил таким извращённым образом убить…       Скарлетт показалось, что так и было, когда Ретт вдруг отстранился и резко вынул из неё все три пальца сразу. Влажный звук, который сопроводил его действие, был грязным и похабным. Умирая от стыда и неприятного ощущения пустоты, она затряслась. Ей было больно, но не от того, как грубо его пальцы покинули её тело, а от перенапряжения и неудовлетворённости. Скарлетт никогда не испытывала такой сильной потребности. Чувствуя требовательные сокращения своего пустого лона и влагу, стекающую по бёдрам, она правда готова была умолять Ретта войти в неё.       — Умоляй, дорогая, — тотчас раздался позади неё голос, будто Ретт на самом деле мог читать её мысли.       — Ретт, прошу… — Скарлетт обессиленно прорыдала, не отрывая лица от подушки. — Прошу…       Не осталось в ней ни былой гордости, ни стыда. Только острая надобность почувствовать его внутри себя. Казалось, она была готова на всё, чтобы он это сделал.       — Громче, — после требования раздался глухой шлепок ладони по её ягодице. Скарлетт почти не дёрнулась. — Говори, чего ты хочешь от меня. Умоляй взять тебя.       Подушка насквозь промокла от её горячих слёз. У Скарлетт не осталось сил сопротивляться. Она хотела бы сгорать в этот момент от стыда, а не от желания, непрерывно капающего из неё на простыни…              — Умоляю, Ретт, — Скарлетт не могла заставить себя поднять голову. На большее она не была способна. Прошла минута, но Ретт так и не пошевелился. Она слышала его тяжёлое дыхание за своей спиной.       Скарлетт мысленно взмолилась о пощаде, когда наконец осознала, что он и правда был не намерен делать с ней ничего, пока не услышит от неё полного желания. Лучше бы Ретт и вправду убил её, чем заставлял говорить это… Она думала, что не смогла бы сделать это под страхом смерти, но первобытная жажда, пылающая в её плоти, не оставила ей выбора. Он не оставил ей выбора.       Скарлетт не успела опомниться, как почувствовала, что её губы сами собой раскрылись, и с них сорвалось то, чего она никогда раньше не произносила в своих мыслях:       — Ретт… Возьми меня.       Ей показалось, что она умерла от стыда сто раз, пока произносила эти два слова. Скарлетт не шевелилась, только продолжала дрожать и плакать в подушку. Всё, что Ретт делал с ней до этого, и близко не было настолько унизительным. Ей оставалось лишь отчаянно молиться, чтобы он не заставил её повторять… Она замерла, наконец услышав тихое шуршание ткани за своей спиной. Наверное, Ретт сбросил свои брюки на пол, или хотя бы спустил их. В сердце Скарлетт загорелось ликование.       Она приготовилась к тому, что сейчас его руки перевернут её на спину, но он не собирался этого делать. Не церемонясь и не давая ей времени осознать происходящее, Ретт перехватил Скарлетт за бёдра поудобнее и сделал то, о чём она только что просила его — вошёл в неё грубо и резко. Не просто вошёл — он почти насадил её несчастное тело на свою твёрдую плоть. Содрогаясь, Скарлетт резко подняла голову. За её вскриком последовал громкий, хриплый вздох Ретта.       Он брал её сзади, как кобель, который сношает суку. Скарлетт никогда подумать не могла, что будет заниматься подобным непотребством. Ранее она понятия не имела, что люди могут делать это так — как лошади. Ретт не занимался с ней любовью. Он грубо сношал её, как будто был зверем, а не человеком — и Скарлетт, чувствуя себя последней распутницей, подавалась бёдрами назад и стонала от поднимающегося в ней удовольствия.       Оно воспламенилось перед её глазами, как только плоть Ретта, горячая и твёрдая, как камень, бесцеремонно вторглась в её ослабленное, полностью раскрытое перед ним тело. Сначала её лоно болезненно сжалось, когда Ретт грубо проникнул в него, но благодаря обилию влаги оно приняло его в себя достаточно легко, а стоило его вершине достать до заветной точки глубоко внутри, как сладострастие разошлось по телу Скарлетт, перекрывая все неприятные ощущения.       Она бесстыдно стонала, когда Ретт, врываясь в неё сзади резкими, быстрыми толчками, терзая её плоть изнутри, снова и снова давил на внутреннее сосредоточие её порочного блаженства. Чем громче Скарлетт вела себя, тем сильнее он шлёпал её по ягодицам и хватал за бёдра, оставляя на них синяки. А в ней, вопреки всему, разгоралось желание, чтобы Ретт ударил сильнее, поскольку она упивалась его грубостью и больше не могла это скрывать.       Он и раньше, бывало, терял власть над собой в моменты близости, забывался в пылу страсти, но это… Это было что-то, о существовании чего Скарлетт до этой ночи не подозревала. Этот акт не имел ничего общего с её представлениями о том, что может происходить в постели между мужем и женой. Они сношались, как первобытные люди, одержимые инстинктами плоти. Скарлетт следовало бы сопротивляться, следовало бы не позволять Ретту осквернять своей похотью её тело… Двигая бёдрами в одном ритме с его толчками, она прятала лицо в подушку, чтобы её стоны были хоть немного тише.       То, чем они занимались — вернее, то, что он делал с ней — было развратно и пошло. Слабые всхлипы Скарлетт, приглушённые подушкой, сливались с тяжёлыми вздохами Ретта позади неё, а дополняли их мокрые шлепки плоти, с которыми их тела соединялись в одно целое. Впиваясь пальцами в нежную кожу её отшлёпанных до красноты ягодиц, Ретт резко садил Скарлетт на свою твёрдость, чем срывал с её губ громкие вскрики и заставлял её лоно сильнее сокращаться вокруг него.       Ноги её, согнутые в коленях, затекли и неконтролируемо тряслись. Спину, которую она резко выгибала при каждом глубоком толчке Ретта, нестерпимо ломило, но Скарлетт было на это наплевать. Неудобство положения, в котором она отдавалась демону, казалось пустяком в сравнении с блаженным чувством, пылающим в её содрогающемся лоне, которое он заполнял до самого предела.       Для неё самым ужасающим открытием была не жестокость Ретта, а осознание того, что ни одна другая ночь в его объятиях не разжигала в ней и близко подобных чувств. Раньше он бывал нежен и терпелив с ней… Удовольствие, которое Скарлетт получала от его трепетных ласк, было не сравнить с тем, что охватило её, когда он причинил ей боль, унизил и грубо взял. Было ли это свидетельством того, что Ретт сломал её? Или он всего лишь помог ей узнать новую сторону себя, о которой она до этой ночи не подозревала? Скарлетт чувствовала, что эта тьма всегда была внутри неё. Этой ночью она просто вырвалась на свободу.       Скарлетт казалось, что эта сладострастная пытка никогда не кончится. В Ретта и правда будто демон вселился. Иначе было не объяснить то, как он мог так долго сдерживать собственную похоть, чтобы продолжать мучить её обессиленное тело. Ей казалось, что каждая вена, выступающая на его естестве, отпечаталась на нежных стенках её лона. Наваливаясь своим огромным телом на неё сзади и не прекращая яростных толчков, Ретт покрывал грубыми поцелуями, больше похожими на укусы, её шею, чем подводил Скарлетт к краю желанной пропасти снова.       Она извивалась в его сильных руках и умоляла… Но Ретт её не слышал, обезумев от страсти. Причиной агонии Скарлетт была не столько боль, которую он ей причинял, пронзая её тело изнутри, сколько потребность её женского начала, охваченного огнём, в успокоении. Ей казалось, что она точно умрёт, если он не позволит ей… Если не сделает всё для того, чтобы она…       Его тело, навалившееся на её спину, будто потяжелело, хватка руки на её бедре стала крепче, а его толчки в ней — быстрее и резче. Той рукой, которой Ретт свободно скользил по её телу, он обхватил и бесцеремонно стиснул её грудь. У Скарлетт вырвался очередной вскрик, когда его пальцы ущипнули каменную вершину соска, делая мучительную агонию более сладкой и нестерпимой…       В следующее мгновение, словно решив её добить, второй рукой Ретт скользнул туда, где их тела соединялись в одно целое, а её вьющиеся волосы были липкими и спутанными от их общей влаги. Когда он, не переставая яростно двигаться в ней, нашёл пальцем внешнюю точку её услады, Скарлетт отчаянно застонала и сильнее забилась в его руках. Горячие волны поднимались в её теле одна за другой, но облегчение всё равно не наступало. Демон хорошо знал, что он делал. Она едва не лишилась сознания от слишком ярких чувств.       Их было больше, чем Скарлетт могла вытерпеть. Горячая рука Ретта, которая, собственнически гуляя по её слабому телу, грубо хватала в самых чувствительных местах… Другая его рука, которой он настойчиво ласкал её плоть… И, наконец, та часть его тела, которая непрерывно двигалась в ней и давила на особую точку глубоко внутри неё… В довершение ко всему, их стонов и шлепков мокрых тел друг о друга было более чем достаточно, чтобы толкнуть Скарлетт за грань.       Вопреки намеренной грубости Ретта, с каждым его толчком в её теле разгоралось удовольствие, ослепляющее и сметающее всё на своём пути. Скарлетт не была в состоянии дождаться, когда он наконец позволит ей испытать облегчение. Она больше не владела собой. Её ноги подкосились, но Ретт, не давая ей упасть на постель, заставлял её стоять на коленях и локтях. Он ласкал её естество пальцами всё быстрее, одновременно двигая бёдрами всё с большей яростью. Скарлетт чувствовала, что он правда был близок и долго сдерживаться больше не мог. То, что скоро прекрасная пытка закончится, дарило ей как надежду, так и разочарование.       Её лоно начало сокращаться вокруг его естества, казавшегося ей раскалённым, так сильно, что Скарлетт почти испугалась. Но времени и сил на страх у неё не осталось, поскольку она стремительно падала во тьму. На этот раз, как она верила — окончательно и бесповоротно. Приближающееся блаженство искрами рассыпалась в её измученном теле, будто убивая его…       В то самое мгновение, когда Скарлетт увидела желанную вершину своими глазами, пальцы Ретта исчезли с её плоти. Он снова грубо лишил её всего. Ей никогда в жизни не было так больно. Обжигающие слёзы брызнули из её зелёных глаз.       — Нет! — окончательно потеряв самообладание, она дёрнулась в его руках и громко заплакала. — Ретт, прошу…       Совершая самые яростные, заключительные движения в ней, Ретт сделал единственное, чего до этого себе не позволял. Он безжалостно схватил длинные чёрные волосы Скарлетт, намотал их на свой кулак и дёрнул на себя с особой грубостью, заставляя её, вскрикнув, поднять голову к нему. Учитывая состояние, до которого он её к тому моменту довёл, резкая боль для неё ничем не отличалась от самой пылкой ласки.       — Ты этого хотела, да? Чтобы я брал тебя так? — Ретт склонился к её уху и разъярённо прошептал, содрогаясь от подступающего удовольствия. Он снова натянул волосы Скарлетт и вошёл в её лоно так глубоко, что перед глазами у неё посыпались искры. Ответом ему послужил громкий стон. — Говори!       У Скарлетт не осталось ни сил, ни желания сопротивляться ему.       — Да! Да! — её отчаянное признание перешло в крик самого безумного наслаждения, какое она испытывала в своей жизни.       В тот момент, когда Ретт заставил её произнести это, заставил признать и принять тьму в её душе, у Скарлетт внутри будто исчезли все границы, которые не давали ей достигнуть желанной вершины удовольствия. Весь мир вокруг погас, ничего больше не существовало для неё, кроме раскалённого блаженства, загоревшегося в её сжимающемся лоне и опалившего всё её тело в считанные мгновения. Это было не похоже на всё, что Скарлетт испытывала ранее. Она летела в бездну и не боялась разбиться.       Дело было не только в утолении естественного голода, насыщении плоти — главной была свобода, которую Скарлетт наконец обрела. Она была благодарна Ретту за то, что он заставил её познать истинную себя и свои тайные желания. Если бы не он и эта безумная ночь, она бы умерла, так и не подозревая о том, что такое — быть свободной. Свободной от самой себя, своих страхов и бессмысленных предрассудков. Скарлетт не могла поверить, в чём она отказывала себе всю жизнь. И ради чего? Или, вернее, кого…       Скарлетт казалось, будто её и правда покинули все чувства, кроме сказочной эйфории. Она не ощущала собственного тела, не ощущала совсем ничего, кроме блаженного экстаза, на тёплых волнах которого плавно покачивалась. Ей казалось, что её тело стало совсем невесомым, как облако. Порхая на высоте, к которой она поднялась от вершины своего удовольствия, Скарлетт не слышала хриплого выдоха Ретта, не чувствовала ни того, как её лоно обожгло его горячим семенем, ни того, как он придавил её своим телом к постели, почти лёг на неё со спины, пока восстанавливал своё тяжёлое дыхание.       Она начала приходить в себя и осознавать происходящее вокруг снова, только когда его руки с лёгкостью перевернули её безвольное тело, всё ещё содрогающееся от остаточных сладострастных волн, на спину. Лишь тогда приятный туман, окутавший сознание Скарлетт, начал рассеиваться, позволяя ей понять, что Ретт покинул её лоно, отстранился и отпустил её из своей хватки. Она хотела бы испытывать стыд, унижение или хотя бы омерзение, чувствуя, как его семя, густое и липкое, вытекает из неё на испорченные простыни, но у неё не осталось сил даже на то, чтобы попытаться свести разведённые в стороны ноги, не говоря о том, чтобы прикрыться одеялом.       Скарлетт безвольно раскинула дрожащие руки и ноги на смятой постели, подобно тряпичной кукле. Всё ещё ослеплённая сильнейшим экстазом, она не могла пошевелиться, или просто не хотела. Темнота спальни кружилась вокруг Скарлетт, потрясённой до глубины души и — самое главное — свободной. Она плавала в ласковых объятиях сладкой неги, без единой мысли в голове, казалось, целую вечность, хотя на самом деле прошли считанные минуты с момента, когда Ретт отпустил её.       Как только удовольствие начало отступать, её накрыла такая сильная усталость, как будто она целый день работала на плантации в Таре. Веки её стали невыносимо тяжёлыми, и она не заметила, как начала погружаться во тьму желанного сна… Скарлетт наивно поверила, что Ретт, получив своё, оставит её в покое так просто. Однако, стоило ей расслабиться, как он напал на неё снова, из тьмы — как тогда, на лестнице. Скарлетт глазом не успела моргнуть, как его руки вновь охватили её тело и принялись терзать его с загоревшимся только сильнее желанием.       На этот раз Скарлетт совсем не хотела сопротивляться. Она не сразу осознала, что прикосновения Ретта больше не были яростными и грубыми. Его будто бы подменили — он не имел ничего общего с демоном, который владел ею только что. Руки его гуляли по её телу с лаской, чувственностью и любовью, каких она прежде от него не получала. Это испугало бы Скарлетт больше, чем его жестокость, если бы после всего безумия у неё осталась хоть капля страха.       Ретт, только что мучивший её подобно зверю, неожиданно превратился в самого трепетного любовника. И хотя она была настолько измучена грубым соитием, что самые нежные его ласки заставляли её жалобно вздрагивать, ей было наплевать. Скарлетт вдруг осознала, что он не сломил её волю — наоборот, она чувствовала себя сильнее, чем когда бежала из охваченной пламенем Атланты, или когда убила янки. Ретт сделал её сильной, освободив тьму, заключённую глубоко внутри неё. Скарлетт никогда не чувствовала себя такой могущественной, как в этот момент, когда, принимая самую порочную сторону себя, охотно отвечала на его ласки.       Тело Скарлетт после того, как она медленно спустилась с вершины блаженства, стало слишком чувствительным. От самых лёгких прикосновений Ретта к её груди она дёргалась и прерывисто вздыхала. А когда он, вновь накрыв её собой, неожиданно вобрал твёрдый сосок в свой горячий рот — на этот раз очень ласково, а не грубо, как раньше — с её губ слетел тихий, умоляющий стон. Несмотря на усталось и опустошённость, которую ощущала Скарлетт, от неугомонных рук Ретта её плоть снова начинала пылать.       Она думала, что не сможет испытать желание вновь так скоро, но умелые ласки и поцелуи Ретта, поражающие своей нежностью в сравнении с былой грубостью, в считанные минуты смогли разжечь в её естестве огонь не слабее прежнего. Скарлетт ничего не оставалось, кроме как поддаться ему.       Губы Ретта, казалось ей, были снова повсюду — не кусали, как раньше, а нежно целовали её влажную кожу. Руки его больше не оставляли синяков и не шлёпали, а чувственно гладили плавные изгибы тела Скарлетт. Спускаясь липкими поцелуями от её вздымающейся груди к дрожащему животу, он прерывался лишь для того, чтобы хриплым голосом прошептать слова, которых она разобрать не могла. На мгновение ей послышалось, что Ретт говорил… о любви?       Догадка заставила Скарлетт замереть. Ранее этой ночью, когда Ретт прижимал её к двери столовой, она списала его признание на действие алкоголя. Ведь не мог же демон, получающий удовольствие от её страданий, как в этот момент, в самом деле… Закончить мысль она не успела, поскольку рука его вновь проскользнула между её бёдрами. Ощутив пальцы Ретта на своей плоти, ещё более чувствительной, чем раньше, Скарлетт громко простонала. Выгибаясь навстречу ему, она раздвинула дрожащие ноги пошире. Для неё больше не существовало стыда — только наслаждение, удивительно быстро накрывшее её.       Умелыми движениями пальцев Ретт унизительно скоро поднял Скарлетт на вершину сладострастия вновь. На этот раз он не стал сбрасывать её, как она боялась, а наоборот, не останавливался и после того, как она начала умолять его прекратить, не в силах вынести его прикосновений к своей плоти, слишком раздражённой после второго за ночь экстаза. Когда Ретт, с дьявольской усмешкой на лице, наконец убрал руку, Скарлетт наивно поверила, что её страдания подошли к концу. Однако, позволив ей перевести дыхание, он снова набросился на неё с настойчивыми ласками. Она тихо заплакала, понимая, что ночь только начинается, и безвольно отдалась ему.       Нежными прикосновениями, которые обессиленной Скарлетт казались мучительнее любой пытки, Ретт снова и снова умудрялся заставить её тело желать его. Ей казалось, что она была слишком опустошённой, чтобы хотеть его, но всё равно начинала гореть внутри и в конце концов уступала ему. Ретт, видимо, получив своё удовольствие, взять её во второй раз сил не имел, однако это совершенно не мешало ему раз за разом доводить Скарлетт до экстаза руками. Наслаждение, которое настигло её в третий раз, было не таким ярким, как прежде, но всё равно заставило её забыться на несколько долгих мгновений, растворяясь в объятиях Ретта, пока неудержимые волны тепла накатывали на её тело одна за другой и тянули ко дну.       Скарлетт не помнила, в какой момент она перестала осознавать происходящее с её телом и стала безвольной куклой в руках Ретта, в какой момент для неё перестало существовать всё, кроме его прикосновений, ласк и поцелуев, отвечать на которые у неё просто не осталось сил. Остаток ночи в её воспоминаниях был непроглядной тьмой, среди которой полыхала только неугасающая страсть — как его, так и её.       Ей показалось, что когда она взмолила демона о пощаде, за окном начало светать. Хотя, скорее всего, это было не так, она бы не удивилась, будь это правдой. К тому времени обессиленное тело Скарлетт достигло предела своих возможностей, и она тихо плакала, не в силах больше дать Ретту то, что он требовал от неё снова. Но он всё равно не успокаивался, пока не добился своего ещё раз. В конце концов, она сдалась, содрогаясь, и только тогда он помиловал её. После этого она была настолько слабой, что не могла дышать, не то что двигаться или думать. Скарлетт чувствовала себя полностью опустошённой, как телом, так и душой. Свободной и счастливой, как никогда раньше.       Спасительный сон одержал победу над уставшим сознанием Скарлетт вскоре после того, как заключительная волна блаженства, полученная от ласк Ретта этой ночью, постепенно отпустила её. Тогда и Ретт наконец отпустил её, но руки свои с её тела так и не убрал. Она сомневалась, что это не было сном, когда почувствовала себя в сильных объятиях — не страстных, а спокойных, ласковых. Скарлетт не помнила, как его руки обвились вокруг её талии, а её голова оказалась на его покрытой волосами груди — помнила только то, как умиротворённо чувствовала себя в тот момент.       Впервые за несколько лет, показавшихся ей вечностью, она засыпала, ощущая тепло его тела и тихое сердцебиение, слушая глубокое, сопящее дыхание. Она не осознавала, насколько сильно скучала по этому. Больше всего поражало Скарлетт то, какой счастливой она себя чувствовала — после всего произошедшего. Её тело пылало, как после долгих мучений, и ей следовало бы хотеть умереть от стыда, или убить Ретта… Вопреки этому она желала только одного — никогда не покидать его объятий и этой постели, на которой она, снова и снова отдаваясь на милость дьяволу, впервые почувствовала себя живой.       Только этой ночью и только оказавшись безвольной куклой в руках Ретта, Скарлетт смогла позволить себе быть настоящей. Честной, открытой, неидеальной — какой раньше её не видел никто, и какой она боялась увидеть саму себя.       Всю свою жизнь Скарлетт носила маски, играла роли — особенно перед Реттом. Она не могла позволить никому увидеть её чувствительной и ранимой. Этой ночью он заставил её сделать это — разрешить себе быть слабой. Скарлетт казалось, что со слезами, которые засыхали на её лице, когда она засыпала, её тело будто бы покидала вся боль — не только та, которую Ретт причинил ей, но и та, что накапливалась годами, не находя выхода. Такого сильного облегчения она никогда прежде не испытывала.       Кроме того, на мгновение Скарлетт показалось, что и Ретт впервые был с ней искренним. Во тьме она будто увидела настоящего его — без той маски холодности и безразличия, которую он никогда не снимал. Может быть, причиняя ей боль, оскорбляя, а после доводя ласками до исступления, Ретт впервые был с ней честным, а не притворялся другим человеком. Может быть, для него это стало своего рода освобождением, как и для неё.       Этой ночью они видели друг друга открытыми, настоящими, и не пытались играть тех, кем не являлись, не пытались лгать и скрывать свои истинные чувства. То, чем они занимались на этой постели, было не актом любви, а порочным соитием, неистовым сношением — под стать их прогнившим душам. Иронично, но жестокость сблизила Скарлетт и Ретта сильнее, чем самая чувственная их близость. Дело было в том, что впервые за годы их брака они говорили на понятном им обоим языке — грубости и насилия. Только на нём они смогли сказать друг другу всё, что чувствовали и не могли выразить словами.       Это было доказательством того, что Скарлетт с Реттом правда были людьми одного сорта — понимающими только страдания и грубую силу. Потому они идеально подходили друг другу. Только позволив безумной тьме овладеть собой, они смогли признаться в чувствах. Не скоро, но когда-нибудь Скарлетт осознает, что в грубых объятиях страсти они нашли то, что так долго искали и чего так боялись — истину.       Обо всём этом Скарлетт могла бы подумать, если бы у неё оставались на то силы. Не имея таковых, она почти мгновенно отдалась сладкому забытью — с умиротворённой улыбкой на мокром от слёз лице и ощущением того, как горячие ладони Ретта обвились вокруг её дрожащего тела. Сон, который окутал Скарлетт той ночью (или, скорее, очень ранним утром) был одним из лучших в её жизни. Впервые за очень долгое время ей ничего не снилось, и дышала она спокойно.       Спала она настолько крепко, что не почувствовала ничего, когда через несколько часов его руки исчезли, а вторая половина кровати едва слышно опустела. Ни шорох одежды и поспешные шаги, ни скрип ключа, аккуратно провёрнутого в замке, ни грохот открывшейся, а следом закрывшейся двери не смогли разбудить её.       Только несчастный капот, порванный в клочья, и шёлковый галстук на полу остались нетронутыми. Они были единственными свидетелями этой безумной ночи.        Когда на другое утро она проснулась, Ретта возле неё уже не было, и если бы не смятая подушка рядом, она могла бы подумать, что всё происшедшее ночью приснилось ей в диком, нелепом сне.