...

      Ключ, привычно прошуршав, или, лучше сказать, поскребясь, сделал в замке четыре оборота, задвигая три столбика щеколды обратно во внутренности двери. Ещё одно маленькое движение ручки, пара шагов, обязательное возвращение столбиков на место, только теперь изнутри, и он, вытерев туфли о маленький щетинистый коврик, наконец понял, что может выдохнуть.       Квартира, встретившая хозяина, была такой же простой и даже немного унылой, как и всё у него, снаружи кажущееся великим, уверенным и чрезвычайно умным: увешанная тёплых цветов обоями без всякого узора спальня с двуместной кроватью, на которой он почему-то всегда сжимался только с одной стороны, каждый вечер закрывая любой доносившийся с улицы свет плотными коричневыми шторами, словно скрывающими от всего мира; напротив спальни – гостиная, объединённая с кухней, где на стенах висела бумага такого же цвета, что и над кроватью человека, любящего во всём порядок; в углу комнаты располагался маленький диванчик, специально подогнанный сюда, чтобы открывался обзор на телевизор, включавшийся только на выходных для просмотра новостей или чего более бесполезного, созданного для убийства времени, когда эти выходные в его понимании уж слишком затягивались.       Он разулся, освобождая уставшие ноги, несмотря на то, что все его знакомые предпочитали ходить по полу своих домов в обуви; снял чёрные перчатки, которые давно стали частью образа и надевались так же часто, как и строгий костюм, несмотря на погоду; сделав несколько отточенных, как заученных, телодвижений, зашёл в идеально чистую ванную комнату, где даже кран у раковины не имел на себе случайных водяных брызг. Человек умыл руки и вытер их серым полотенцем, висевшем на привычном крючке, а затем, глядя в зеркало, принялся стягивать плоскую маску с вырезом для глаза, никогда не расстававшуюся с ним на улице и надетую, даже когда перчатки спокойно лежали в шкафчике прихожей. Когда твердый материал дотронулся до взъерошенных тёмных волос, а кожа наконец почувствовала прохладный воздух вокруг, ему сразу стало неприятно смотреть на отражение – он окатил лицо водой, снова потянулся за серой мягкой тканью и, щёлкнув выключателем, вышел из комнаты.       Чёрный пиджак аккуратно опустился на диван, за ним последовал переставший душить галстук, а после – замявшаяся на поясе, что ему особенно не понравилось, белая рубашка, и вот всей строгости уже как не бывало, если не учитывать державшиеся за толстый кожаный ремень брюки и светлую майку; хотя так он, скорее, был больше похож на персонажа какого-нибудь дешёвого боевика, который, не успев вернуться с работы, уже отправился на помощь любимой, другу или, куда глобальнее, – целому миру. Правда, человек, присевший рядом со сброшенной, как змеиная кожа при линьке, одеждой, ожидавшей оказаться на вешалке, знал, что ничего не спасает. Разве что, возможно, себя и свою карьеру, хотя, никогда и не шедшую на спад. Больше ему спасать было некого – вряд ли ежедневное, кроме субботы и воскресенья, решение чужих проблем, за которое ещё и платили, можно таковым считать.       Завтра, как раз, готовилась наступить суббота, и, зная его, все вещи на следующую неделю были уже поглажены, завтрак, обед и ужин уже приготовлены, а квартира убрана – в ней даже не сорили столько, чтобы приходилось постоянно убираться – оставалось только поставить стирку, как раз отправить туда рубашку, и он, решившись сделать это чуть позже, пожал плечами, когда из головы сразу же вылетело неудовлетворение от складок на её краях: “Всё равно ведь потом гладить придётся”.       Он думал, что сможет себя обмануть, но сразу же вернулся в ванную, вывалил белое бельё из корзины в жерло стиральной машины, и, оставив ткань полоскаться внутри как минимум на следующие сорок семь минут, по пути, чтобы всё осталось поистине идеально, повесил пиджак на место, аккуратно сунув галстук в один из карманов. Вернувшись на диван, человек понял, что наступил момент, который он не любил больше всего. У него больше не осталось дел, которые можно было сделать прямо сейчас. И теперь он чувствовал себя бесполезным бездельником.       И каждый раз, когда такое происходило, помимо этого противного состояния в голову приходили и другие мысли, зовущие издалека, задававшие вопросы, почему он так себя ощущает, если знает, что на самом деле прилежный работник, трудолюбивый и ответственный, что его неоднократно приводят другим в пример, при этом вызывая красноту на бледной коже, скрытой под маской, но далеко не от смущения, а от стыда.       Он знал, что всегда жил так. И такая жизнь казалась ему привычной. Он использовал фразы, отдающие ненавистью по отношению к нему же, заставлявшие его сомневаться, но использовал их не чтобы втаптывать себя в землю, а, наоборот, мотивировать себя, стремиться куда к большим высотам, и это ему помогало. Он был собственным кнутом, ведь знал, что слова “отлично”, шедшие со всех сторон могут заставить его верить в себя, а значит – и опуститься, потерять настрой, упасть в самый низ, что за всю свою жизнь ему показывали неоднократно. Маска помогала ему в этом деле, скрывая эмоции: на любую похвалу он отвечал сдержанной благодарностью, хотя глубоко внутри холодного разума каждая подобная похвала превращалась во что-то другое, совсем злое, особенно когда говорилось искреннее и чище, чем вода из родникового ключа.       Человек встал и подошёл к тёмному окну, одёрнув штору, глядя во двор с высоты восьмого этажа – солнце уже не виднелось, но тёмное синее небо всё ещё позволяло разглядеть ветви на готовящихся к ночному сну деревьях. Свет в самой комнате мешал ему разглядывать причудливые формы, в которые воображение выстраивало обычные палки, заборы, перила, местами потрескавшийся асфальт, поэтому последовал щелчок, погрузивший всю квартиру в темноту в отсутствии хотя-бы одной горевшей лампочки.       Впрочем, он вновь обманул себя, но к этому он уже тоже привык: делать подобное приходилось достаточно много – например, пить кофе в надежде, что оно взбодрит, и как раз эта надежда и придавала ему сил после опустошённой чашки. На этот раз суть его лжи заключалась в том, что он жил так далеко не всегда. Однажды, давным-давно, “ещё чуть-чуть – и во времена динозавров” – как он выражался, в его жизни появилась она. И она была настолько другой и непривычной, что – человек у окна усмехнулся – их знакомство началось со спора: молоток или гвоздь? Разрушение и созидание, такие разные, но так связаны, ведь без одного невозможно другое, и, должно быть, эта черта передалась и им самим. Он и она были настолько разными, но при этом настолько одинаковыми…       Он пожалел, что сейчас вспомнил о ней. Казалось, ничто не могло навредить его телу, но слова иногда резали сильнее ножей.       Она не доверяла людям: ей было легче поговорить с собой, чем с кем-либо. Он не доверял людям, но готовился пренебречь своим спокойствием, когда это обязательно требовалось. Она работала в поте лица, чтобы не казаться бесполезной другим. Он трудился, чтобы не казаться бесполезным себе. Она постоянно критиковала себя за то, на что большинство не обращало и внимания, желая исправить, что в исправлении не нуждалось. Он постоянно критиковал себя, чтобы становиться лучше. И такие перечисления длились целую вечность.       Если обычно говорят о том, как противоположности притягиваются, то что произойдёт, если этим противоположностям показать, что они на самом деле достаточно схожи?       Он уже очень сильно пожалел, что вспомнил о ней. Все убеждения человека, приложившего руки, опиравшиеся о подоконник, к лицу, сыграли с ним очень плохую шутку: в ней он увидел себя со стороны, а когда увидел, то понял, что ему очень её жалко. И из-за этого в его голове проскользнула мысль: “А правда ли я настолько плохой, как считаю? Правда ли вся эта ответственность стоила ненависти к себе?” – и его устои начали разрушаться. Он пытался доказать ей, что нельзя относиться к себе настолько ужасно и плохо, сравнивать себя с низшим, ни на что не способным существом, но проблема лежала в отсутствии его собственной веры в это. То же самое бы произошло, если бы атеист начал убеждать другого атеиста в существовании чего-либо сверхъестественного.       Проявляя неумелые попытки заботы, он начал замечать, что относится мягче и к себе, и ему это совсем не нравилось, вызывая всё больше необоснованной ненависти; она видела всё, что происходило с ним, все его сказанные невпопад слова и случайные мысли, направленные в собственную сторону, думая, что под тёмным бурным морем его разрушения лежат острые камни её вины. И в этой карусели взаимной вины – утешения – ненависти, с каждым днём крутящейся всё более бешено, рождались крики, возникали споры и конфликты.       Как же ты не понимаешь!? М-мне всё равно, что ты говоришь! Это всё как шторм! И он порвёт на части нас обоих! Я больше не хочу, чтоб ты… рядом со мной! Просто возьми, успокойся, и Просто оставь меня в покое! ляг на землю! Можешь ли Мне не хочется тебя в моей жизни! ты прекратить Замолчи! Просто замолчи! Ты… Уйди! Уйди из моей жизни! ничто в этом мире!       Он жалел о всех словах, когда-либо сказанных им. На следующий день она ушла, оставив на столе маленькую записку, что больше “так не может”. Он не кричал и не злился – злость для него была непривычным чувством, – вместо этого он сел на стул и долго, невероятно долго рассматривал клочок бумаги, где в самом низу его почему-то благодарили, из-за чего почти опоздал на работу, кажется, в первый раз за всю жизнь. Но работать нормально в тот день у него не получилось: он постоянно вглядывался в окно и думал. “За что? Спасибо за что? Что я сделал, чтобы меня благодарили?“       Бумажка давным-давно отправилась в мусорное ведро, но осталась внутри его сердца. Он ни на кого не обижался, он и не думал обижаться – ему просто было больно, и эта боль настигала его каждый раз, когда он вспоминал перед собой небольшие круги под грустными голубыми глазами, порой смешные слова и какое-то особенное чувство безопасности рядом с ней, что и сейчас не стало исключением.       Человек, убрав руки от лица, пошёл на писк стиральной машины, оповестивший о том, что пора развесить одежду на сушку. Ему было плохо. И, в большинстве, от вопроса, что он задал сам себе: “Интересно, а она уже забыла обо мне? Получилось ли ей найти того, кто и правда сможет нормально выслушать и утешить? Вытащить из этой бесконечной бури, рвавшей собственные облака?” – и он решил продолжить эту фразу, опять же, в голове, потому что, если бы он сказал это вслух, то стало бы в разы хуже: “А я её никогда не забуду.”       Пока бледные руки доставали влажное бельё, которое на следующей неделе, скорее всего, увидит какой-то пыльный мотель в пустыне, потому что там, куда держала путь командировка, не было места получше, где можно остановиться, вокруг него витала одна мысль:       “Я скучаю по ней. Я хочу увидеть её снова. Но она уже никогда не вернётся. И это только моя вина.”