Все его дни были украдены долгом. А последнюю ночь — он отдал ей.

Юнкерсы кружат, и небо в огне Думай, родная, всегда обо мне Из поднебесья мне виден Милый твой профиль в окне Ах, эти тучи в голубом Напоминают море Напоминают старый дом Где кружат чайки за окном Где мы с тобой танцуем вальс Где мы с тобой танцуем вальс Где мы с тобой станцуем вальс…      Эта музыкальная композиция описывает события страшной и жестокой войны. Трепетное ожидание, когда руки дрожат от каждого письма. Постоянные молитвы, которые уже машинально проносятся в голове, когда объявляют об очередном наступлении. Когда в ушах лишь взрывы, свист ракет, в голове — мысли о том, что кто-то ждет дома. Страх, просьбы помнить и верить. Любить. Во что бы то ни стало. Просто любить. Однако все ведь знают, какой строчкой заканчивается этот куплет.        Все знают — не все смогли почувствовать. ***       Всё затихло. Речь оборвалась на полуслове, дыхание замедлилось до предела, кажется, даже поток мыслей и молитв в голове остановился. Сперва, никто не может осознать произошедшее. Ком в горле, на лице застыла одна эмоция. Кислота облила стальные цепи — руки свободны от оружия, тело от проклятой энергии. Неужели, всё закончилось? Неужели, победа? Кто-то едва слышно засмеялся где-то вдалеке — коротко, нервно. Как будто поверил, что это и правда конец. Что теперь — домой. Что больше не надо умирать. Однако смешок утих так незаметно, что будто его и не было. Неужели?…       Ни возгласов, ни криков. Даже ветер больше не скользит меж руин. Это не победное молчание — это убийственная тишина, повисшая над городом. Никто не знает, сколько она висела в воздухе. Известно одно — ее хватило, чтобы появилась она.       Минори едва слышно шла, будто даже не касаясь земли ногами — не человек, а бестелесный фантом. Ее провожали взглядом другие люди, но девушка даже не обращала на них внимание. Они были такими же убитыми, как и всё вокруг, просто сердцебиение их было в норме: у кого слегка учащенное после битвы, у кого — равномерное, спокойное. На лице Минори застыла одна эмоция — мольба и надежда, уста замерли — будто шепча последнее «ты только живи». В голове пустота, тело — не дрожит, не трепыхается в нервных конвульсиях. Единственное, что могло скользнуть — едва слышный, буквально фантомный шепот. «Пожалуйста…»        До ушей девушки доходит что-то нечленораздельное, это даже не слова — отчаянный крик, буквально боль, вырвавшаяся из глотки истошным хрипом. Может, кто-то коснулся ее руки. Может, хотел о чем-то предупредить. Минори слышит, не чувствует. Нет — может. Не хочет. Девушка мечтает почувствовать лишь тепло его рук. Услышать его голос, который всегда подбадривал, шутил. Увидеть его прекрасные глаза, которые она полюбила. Осознать, что он рядом.        Что-то трескается. Со звоном падает на землю. Разбивается на осколки. Хрупкая ваза, которую тысячу раз склеивали, сейчас разлетается на тысячи мелких осколков. Сердце. Сейчас — это не главный орган кровеносной системы, это не просто сосуд. Это хранилище самых сокровенных воспоминаний, моментов, когда земля уходила из-под ног. Волшебных мигов, в которых все так светло, так волшебно. Когда каждое касание наполнено трепетом, каждое слово — не просто набор букв, это будто благодарность за то, что его слышат. Сейчас же сердце разбито. Нет, оно не разбито. Изувечено, растерзано. Уничтожено — причем самым животным образом.        Люди собрались в одном месте. Они живые, но в то же время — убитые. Теперь уже отчетливо слышны крики, стоны горя, всхлипы отчаяния. Кто-то дрожит, кто-то закрывает глаза, дабы не видеть всего того, что сотворили с городом и людьми. За этими криками не боль, не злость. За ними пустота, которая затмила всё. Минори проскальзывает между живыми трупами и останавливается. Безмолвно, опустошенно.       Сердце девушки остановилось. Из него будто хлынула кровь. В глотку будто вонзили острейший нож, а потом еще и трижды провернули. Капли алой крови стекают по лезвию, забирая с собой не только жизненно необходимые вещества, но и любую надежду на счастливое будущее. Рукоятка его в крови. Грудь, ладони — всё в крови. Это всё образы, Минори жива и относительно здорова. Но она точно не задышит так, как дышала. Не заговорит так, как говорила. Всё остановилось. Причем остановилось навсегда. Минори подходит ближе. Всё так же молча, тихо. Она словно шла к кому-то живому. Внутри ещё теплилась мысль, будто он сейчас встанет и улыбнется ей — и всё, война окончена. Девушка растворяется в разрухах этого города, в разбитых сердцах. Попросту перестает существовать. Всё то, что она выстраивала летит в бездну. Навечно.       Минори медленно опускается на колени. Она смотрит лишь на лицо — боится опустить взгляд на оставшееся тело. Боится увидеть то, что может быть страшнее замершего взгляда — замершей решительности, нотки страха. Хотя… может ли что-то быть страшнее? Глаза. Они говорят больше, чем самые чуткие дифирамбы. Они кричат сильнее, чем приговоренный к казни человек. Они любят сильнее, чем самые красивые слова. А сейчас — ничего. Слезы предательски скапливаются в уголках карих глаз. Нет, девушка не плакала, не хотела этого делать. Он бы не хотел видеть ее плачущей. Слёзы несли с собой боль и чувство разбитой надежды. Казалось, если одна упадёт на пол — мир треснет вместе с ней. Рука девушки невесомо касается области сердца. В мыслях сотни молитв, просьб, а на лице — пустота и горячие, режущие слёзы. Имя застряло в горле. Как заноза. Как молитва. И всё-таки сорвалось. — Сатору… — жалобно шепчет Минори. Она хочет быть услышанной. Не любимой, не желанной, не обожаемой. Просто услышанной. Боль от молчания. Боль от того, что он всё еще может слышать, но не ответить. Минори не может кричать, не может выдавить из себя ни одного слова. На устах застыло лишь его имя. Любимое имя. Она кричала его, когда он в очередной раз подколол ее. Она шептала его, когда они были наедине. Для нее — Годжо Сатору — не имя сильнейшего. Имя самого родного, близкого и нужного. — Сатору… — вновь шепчет Минори. Вновь молчание. Ожог. Пробирающая дрожь, парализованное тело и улетевшее в иной мир сознание. Теперь нож вонзили в спину, а горячая кровь полилась ручьем, согревая тело, однако говорящая о скорой смерти. Изо рта Минори начинают вырываться нечленораздельные слова, которые она, даже не шепчет, а беззвучно молвит, все еще надеясь, что ее услышат. Девушка не в силах что-то говорить. Ранее нейтральное одиночество и опустошение сменилось всплеском эмоций, который так нещадно долбит по вискам, заставляя руки дрожать, а все вокруг — превращаться в нечеткое изображение.       Минори утыкается лбом в его бездыханное тело. Оно холодное, отчужденное. Но такое близкое, родное, но уже недосягаемое. Сзади слышатся банальные, но добивающие фразы. «Бедная девушка». «Она же так его любила». «Как она теперь будет дальше?» Но это все растворяется, превращаясь в какую-то какофонию.        У девушки начинается безмолвная, тихая истерика. Минори видит не только мёртвое тело — но и сотни дней рядом: его очки, признания, поцелуи. Всё это пронеслось перед ней мутной пеленой, как сон, что больше не повторится, пестрой мутью, каким-то изувеченным образом, творением сумасшедшего.        Она поднимает голову. Смотрит в глаза. Они открыты, но мертвы. Они смотрят не на нее, не в сторону, а туда, где ничего нет. Нет его. Ее. Их. Видя этот «взгляд», Минори умирает сама. Ведь в его глазах еще недавно она читала лишь любовь, восхищение и желание быть вместе до гроба. Недавно, но чертовски давно. ***       Сегодняшняя ночь ничем не отличается от вчерашней. И позавчерашней. Темно. Кажется, что небо полностью погрузилось в черную бездну. Бледновато-белая луна слегка освещает пустые улицы. Легкий, едва уловимый поток ветра скользит, колыша листья на деревьях. Где-то пробежала черная кошка, где-то прошелся одинокий странник, который ищет эстетическое удовольствие в ночных прогулках. Хоть они и довольно опасны. Всё вроде бы спокойно, но почему же в душе так кипит волнение, переживание и тоска?       Минори все еще не сомкнула глаз. Она сидит на кухне, прижав колени к груди. Взгляд устремлен в окно, будто сегодня там появится что-то новое. На самом деле он был направлен в несуществующую прострацию, олицетворяя то, что душа скоро также перестанет существовать. Все эмоции растворились в гнетущей атмосфере с момента, как ситуация в мире магии накалилась до предела. Жизнь девушки превратилась в сплошную анафору. Дом-Работа-Дом. Кажется, что такая жизнь характерна взрослым людям, особенно работягам-японцам. Но дело тут даже не в постоянной работе, а в том, что «Дом» — уже вовсе не дом. В нем нету ни тепла, ни любви, ни чувства, что ты нужен. В нем нету Годжо Сатору.        Молодой маг вынужден круглосуточно работать, ежесекундно быть готовым к отражению атаки врага. Он совершенно забылся в бесконечном потоке заданий, миссий и прочих проблем. Годжо всегда был одержим работой, своими идеями и поддерживанием статуса «Сильнейшего». Однако сейчас — это не его прихоть, это буквально вынужденная мера. Он нужен миру магии. Но еще он нужен Минори. Девушка старается понимать, принимать и ждать с распростертыми объятиями. Тяжело. До боли и слез тяжело. Ей кажется, что даже любимый кофе дома утратил свой вкус без любимого человека рядом. Но она ждет Сатору каждую ночь, хоть всегда и получает от него сообщение: «Ложись спать, принцесса. Дел по горло. Совсем без меня жить не могут.»        Такова уж участь Сильнейшего — помогать, спасать, побеждать. А вот ждать, любить и верить — это уже участь Минори. И она ждет, любит и верит.       Из мыслей, а вернее, их отсутствия, девушку вытащил противный звук дверного звонка, который, казалось, долбил прямо в виски. «И кому только вздумалось прийти в такое время?» — подумав про себя, она пошла открывать двери. Минори и не думала о том, что свершится чудо, и на пороге будет стоять Сатору с уставшей улыбкой и фразой о том, что весь этот кошмар наконец закончен. Не посмотрев в «глазок», не поинтересовавшись сперва, кто это, ее рука инстинктивно провернула вставленный в замочную скважину ключ и опустила ручку, освобождая дверь из плена замков.  — Тору… — шепчет Минори, когда светлая макушка показывается из-за двери. Все-таки чудо. Вернее, почти. Парень медленно, молча входит в квартиру: он устал. Чертовски устал. На его лице, к удивлению девушки, нету той самой ехидной улыбки. Он снял повязку, хотя обычно дразнится, что взгляд «Сильнейшего» без нее — это опасное оружие либо награда, которую нужно заслужить.        Годжо впивается взглядом в лицо девушки. Он выглядит расслабленно, даже лениво, но глаза буквально изучают каждую деталь, будто за это время, что-то могло измениться. Хотя… синяки под глазами явно стали более ярко выраженными, а сами белки — в уголках покраснели от слез. Едва заметно, Сатору скользит от лба к бровям, затем к пушистыми ресницам, которые обрамляют карие глаза. Парень знал, что Минори не считает их чем-то особенным, но это не мешало ему по долгу сохранять зрительный контакт, наблюдая, как один оттенок коричневого перетекает в другой. Взгляд мага спускается к носу, будто очерчивая его форму. Запоминая, в миллионный раз изучая. Доходит до бледно-розовых губ. Годжо будто воссоздавал в памяти момент, когда впервые их коснулся. Пытался пережить это вновь. Хоть на мгновение. — Сатору? Что-то случилось? — обеспокоено спросила Минори, которая не могла и шелохнуться под пристальным взглядом своего возлюбленного. Ни капли проклятой техники, но Годжо буквально заставил ее сердце остановиться, а затем забиться чаще одним лишь взором. Девушка никогда не видела его таким. Сатору, который всегда улыбается. Освещает темный туннель лучше, чем любой фонарь. Сатору, который даже в самой ужасной ситуации подмигивает и ехидно ухмыляется. Он одним лишь видом способен заставить успокоиться и поверить, что все будет хорошо, даже, если мир вокруг рушится. А сейчас… он молчит. Просто молчит. Не плачет, не кричит, не подкалывает. До дрожи болезненно молчит. — Нет, все в норме, — он будто с трудом приподнимает уголки губ. — Я… Я просто скучал, — неожиданно даже для себя самого выпаливает он. Сатору мог выдать такие комплименты, от которых у Минори срывало крышу, а щеки обдавало румянцем. Но таких искренних, чистых слов от него она не слышала почти никогда. Его любовь — шутки, стёб любя. Он потреплет по волосам быстрее, чем поцелует. Но сейчас в его взгляде и кратком признании все те чувства, которые он все время не позволял себе проявить.        Сатору подходит неспешно. Будто боится, что Минори сейчас исчезнет. Его широкие ладони ложатся на плечи девушки. — Ты так похудела. — шепчет Годжо, ощупывая каждую косточку, каждый изгиб. Он точно винит себя за все те дни, которые провел не с ней. За каждый миг, который был далеко.        Он скользит руками от локтей до ключиц. Согревает, наслаждается. Девушка слегка содрогается, окидывает парня непонимающим взглядом. Минори не произносит ни слова. Она будто даже дышать перестала. Тепло от рук парня разливается по всему телу. Сатору очерчивает большим пальцем ключицу, которая выпирает через тонкую ткань домашней футболки. Годжо не торопится, напротив — чертовски медлителен. Изучает, искушает. Внезапно его ладони останавливаются чуть выше локтей. Парень всматривается в лицо девушки так, будто видит его впервые после долгой разлуки.        Буквально, ожог. Все лицо обдало приятным теплом, нежностью. Поцелуй в лоб. Руки скользнули к лицу, слегка приподнимая его. Еще один поцелуй. Затем в щеки. В нос. В скулы. Ни один миллиметр не остается пропущенным или незамеченным. Большие пальцы поглаживают щеки, будто бы стирая с них румянец и смущение. Годжо до исступления плавно, до чертиков нежно, но при этом максимально настойчиво впивается своими слегка пересохшими губами в уста возлюбленной. Никаких дразнилок, никаких игривых укусов. Он целует отточенно, искусно. Скользит языком в рот девушки, облизывает нижнюю губу. Пара сплетается языками в плавном танце, вырисовывая изящные па. Минори несмело положила ладони на грудь Сатору, поддаваясь его напору и чему-то между страстью и нежностью. Годжо кладет свою ладонь сверху на ладонь девушки. Слегка сжимает, поглаживает. Он максимально непоколебим внешне, но сердце у него трепещет.        Поцелуй идет в одном темпе: Сатору растягивает это удовольствие так долго, как может. Потом отстраняется, вновь ищет взглядом что-то новое в глазах Минори, а затем просто ее обнимает. До жути просто. Так, как обнимаются давние друзья, родители с детьми. Но нет. Годжо еще никогда не обнимал так. Его руки блуждают по спине девушки: они не жаждут большего, они просто запоминают каждый изгиб, каждый позвонок. Минори уткнулась носом в грудь парня, вдыхая запах его любимого парфюма. Сейчас кажется, что даже его насыщенность иссякла.  — Годжо, что с тобой? — не выдерживает девушка, стараясь отстраниться. Сатору лишь сильнее прижимает ее к себя, шепчет что-то неразборчивое. Успокаивает, ласкает.       Носом парень уткнулся в шею Минори, его легкие шевеления щекочут чувствительную кожу. Обдав эту зону горячим дыханием, Годжо касается ее губами. Снова и снова. Напористо, с каждым разом оставляя все более заметный след. Легкий укус. Еще один. Он скользит от шеи до ключиц, потом к мочке уха. Облизывает ее, кусает. Помечает.                Моя. Моя. Моя.       Ладони парня спускаются на талию к девушке, поглаживают ребра. Резкое движение — девушка уже на руках у Годжо. Обхватив ногами его торс, а пальцы, запустив в волосы, Минори выгибается, прижимаясь к нему еще сильнее. Сатору сжимает, исследует тело своей возлюбленной. Будто там еще остались места, которые он не трогал. Места, которые он не целовал. Места, которые бы не исцелял. Сейчас для него это не имеет значения. Он любит ее. До жути любит. Годжо утыкается носом между грудей девушки, вдыхает в себя ее аромат. Он не чувствует запаха парфюма, запаха геля для душа. Лишь запах Минори. Его любимый.        Парень наощупь делает шаги в спальню, крепко прижав девушку к себе. Он помнит, с каким трудом и трепетом Минори выбирала дизайн для их обители. Конечно, он тогда не упустил возможности ее подколоть, мол, она за эту квартиру переживает больше, чем за него, и все в таком духе. Но он заметил, как для девушки это важно. А значит — важно и для него. Медленно, аккуратно Сатору доходит до их кровати. Также плавно усаживает девушку на край, а сам садится на колени между ее ног. Минори смотрит на него сверху вниз, пока Годжо проходится ладонями от колен до краев домашних шорт. Его рука слегка сжала ляжку. Не до боли, до приятного наслаждения. Сатору поднимает взгляд, будто спрашивает согласия. Черт! Да никогда не было такого. Он знает свою возлюбленную лучше, чем ее собственная мать. Годжо ощущает, когда можно, а когда нельзя. Что же происходит сейчас?       Сатору медленно цепляется пальцами за резинку шорт, девушка чуть привстает, помогая ему их снять. Он позволяет помочь. Касаясь ладонями кожи, снимает элемент одежды, откидывая его в сторону. Парень опускает голову, касается губами ляжки. Целует, проходится языком, оставляя слюнявую дорожку. Впервые возбуждение ощущается не тянущим узлом внизу живота, а какой-то приятной дрожью, о которой девушка читала в своих слащавых любовных романах. Лизнув внутреннюю часть бедра, Годжо заставил Минори шумно выдохнуть, закинув голову. Сатору скользит языком все ближе к самому сокровенному. Руки его — на ягодицах девушки, слегка их сжимают.       Минори пробирает дрожь, а в голову будто ударяет дурман. Годжо касается языком сперва внешних половых губ. Очерчивает их, пробует. Находит клитор, облизывает его. Всасывает. Ощущает пульсацию. Девушку обдает жаром, она впивается ногтями в ладони Сатору, но тот совершенно не реагирует. Парень раздвигает складки, слизывает едва выступившую смазку. Будто смакует.  — Не хочу, — хрипит он, слегка отстраняясь, но все еще не смотря на девушку. — Не хочу, чтоб ты досталась другому, — по голосу кажется, что Сатору балансирует на грани отчаяния и невыносимой любви.       Не успевает Минори и сказать ничего, как из ее уст вылетает первый стон. Годжо двигает языком напористее, резче, грубее. Скользит вверх-вниз, изображает какие-то несуразные узоры. Покусывает, потом зализывает. Доводит до исступления. Вновь и вновь помечает.            Она моя. Моя. Моя.       С каждым новым движением девушка становится все более влажной, все более возбужденной. В глазах начинает мутнеть, ноги сводит. Она сдавленно стонет, хрипло дышит, а Сатору лишь продолжает ласкать (мучать) ее. Минори извивается, прогибается в спине, на ее щеках — вновь соленые дорожки от горячих, жгучих слез. Девушка впивается ему в затылок, слегка оттягивая. — Да что с тобой?! — едва ли не кричит она, стараясь отдышаться. На лице Годжо невозможно определить ни одной эмоции. То ли их вовсе нету, то ли они все смешались в какую-то муть.— Не мучай меня, Тору, — сдавленно молвит Минори, пока Сатору бегает взглядом по ее лицу. На лбу девушки виднеется испарена, щеки влажные, румяные. Она такая лишь для него. Только для него.        Парень поднимается с колен, параллельно снимает с девушки футболку. Она не понимает, что им движет, но не сопротивляется. Лишний элемент одежды летит вслед за шортами, а Минори остается перед ним абсолютно обнаженной. Лунный свет подчеркивает каждый изгиб девушки. Сатору впервые отдает себе отчет о том, насколько же она красивая. Его. Одной рукой он упирается в кровать, другая — ложится на талию девушки: сжимает, гладит, будто считает ребра. Годжо вновь целует ее. Требовательнее, чем в тот раз. Напористее, более жадно. Язык почти сразу проникает в рот Минори. Вновь рисунки, творения сумасброда, искусные живописи. С талии ладонь скользит на грудь. Сжимает, теребит сосок, массирует. Коленом Сатору встает между ног девушки. Наклоняется к ней, сильнее вжимаясь губами. Минори обвивает руками его шею, он буквально позволяет ей повиснуть на нем. Отстраняется. Облизывает скулу, шею, потом ключицы. Слегка сдвигается вниз — находит губами груди. Облизывает, слегка прикусывает сосок. Смазано целует ложбинку. Прокладывает слюнявую дорожку до пупка, а затем и до низа живота. Минори протяжно стонет, шумно дышит. Она теряет рассудок, но продолжает полностью доверять Сатору. Они так долго не были вместе, она так ждала его каждую ночь, что не имеет права испортить эту идиллию. Найдутся те, кто это сделает.       Сатору повторяет свои ласки. Жестче, интенсивнее, еще более отточено. Все тело дрожит, конечности будто бы немеют. Каждый раз Годжо останавливается за шаг до разрядки. Дразнится? Нет. Ловит момент. Он хочет продлить то, что может больше не повториться. Он напуган, но никогда не признает этого. Сатору ведь «Сильнейший».        На все просьбы, стоны и крики, Годжо не останавливается. Вновь и вновь подводя девушку к пику, а затем останавливаясь. Когда же он вдоволь насладился вкусом, то переходит к дальнейшим своим искушениям. Вновь поднимается к лицу Минори. Ловит шумный выдох поцелуем. В момент слияния собирает на палец смазку, а затем медленно вводит его. Буквально на несколько миллиметров. Девушка жаждет большего — отчаянно стонет, слегка подмахивает бедрами навстречу, но Сатору не дает ей ускорить процесс. Он хочет ощутить ее полностью. Долго. Мучительно. Но так сладко и долгожданно. Парень постепенно входит глубже, доводя Минори до еще большего возбуждения. В другой бы раз они вихрем бы прошлись по этой спальне: во всех позах, на всех возможных поверхностях. Сегодня — плавно, почти церемониально. Сатору вводит палец почти до основания, позволяя девушке ощутить хоть какую-то наполненность. Легкие движения, но при этом такие четкие, такие ловкие. Девушка извивается, сживает руками простынь. Каждый поворот, легкий толчок — все доводит девушку до предела, за секунду до которого Сатору останавливается.        Введя второй палец, Годжо чуть наращивает темп, выбивает из Минори больше стонов, заставляет вцепиться ему в спину сквозь ткань одежды. Он хочет быть внутри нее. Она хочет ощутить его внутри. Движения становятся больнее (приятнее), градус все повышается. Сатору резко выводит пальцы, впивается в губы девушки, кусая нижнюю, слизывая едва выступившую каплю крови. Параллельно он расстегивает свои штаны, швыряет их в сторону, а вслед за ними — нижнее белье. Когда Минори тянется, чтоб снять с него футболку, он не позволяет. Снимает сам, на мгновение разорвав поцелуй, а затем снова отдавшись ему. Годжо не позволит ей что-то делать. Она всегда проявляла к нему любовь, заботу и ласку. Ждала и молилась за него. Сегодня — его очередь.       Два нагих тела, две судьбы, две жизни. Сейчас они, как одно целое: сердца бьются в унисон, дыхание в такт. Годжо вслушивается, как звучит жизнь Минори. Он забывал об этом, не имел возможности. Сейчас же Сатору чертовски жалеет. Сражен наповал своими же чувствами, которые не мог проявить вовремя.        Годжо давит на нее, заставляя упереться локтями в кровать. Девушка слегка прогибается навстречу парню, а тот, подставляет твердый, сочащийся член ко входу. Раздвигая влажные складки, он также медленно входит. Немного. Он не дает привыкнуть. Он привыкает сам. Девушка впивается ногтями в спину, тоже вырисовывает картины. Картины эти о грезах любви. Ведь сейчас любовь повсюду. В боли, в каждом стоне и вздохе. В каждом касании. Они разрывают оковы расстояния, отдаленности и какой-то нелепой боязни. Парень выходит, а затем вбивается глубже. Внутри — все те же плавные движения. Минори уже изнеможенно хватается за Сатору, будто он — ее последняя надежда. Хотя так и есть.        Неспешно войдя до упора, Годжо начинает двигать бедрами настолько медленно, что девушка просто не знает, куда себя деть. Это даже не толчки, он будто погружается в нее, сливается с ней. Минори извивается, умоляет его двигаться быстрее. Нет. Он хочет быть в ней так долго, как сможет.  Боязнь потерять. Вновь упустить. — Тору, пожалуйста… — из глотки девушки вырывается настоящая мольба, которую Годжо пропускает мимо ушей. Он пускает в ход свои ласки: вновь грудь, шея, ключицы. Девушка идет навстречу всему. Она устала, но счастлива. Она хочет большего, но ей нравится чувствовать любовь Сатору.        Маг ощущает, что девушка сжимается вокруг него. Не в силах больше мучать ее, парень доводит ее до пика, пока она не обмякает с оглушительным стоном. Годжо сдерживает себя до талого. Толкается в изнеможенное тело, терпит приступы дрожи, судорог. А когда это становится невыносимым — с громким то ли стоном, то ли рыком кончает.        Выйдя из Минори, он впервые не кидает какую-то шутку, не спрашивает о том, насколько от одного до десяти он был прекрасен. Нет. Сатору тихонько ложится рядом, крепко обнимает. Целует в щечку. В плечо. Молчит. Долго, томительно.  — Ты только живи, Минори, — выпаливает он. Девушка окидывает его испуганным взглядом. Почему он это говорит? Что им движет? Она не в силах ничего сказать — будто ком в горле. — Живи и никогда не плачь, — Сатору улыбается. Гладит ее по волосам. Ладонь ложится на щеку, поворачивая Минори к себе. — Я всегда занят, редко говорю тебе это. Но я люблю тебя. До безумия. Ты ведь знаешь это? — он еще никогда не был так серьезен. Девушка лишь кивает. Не хочет портить своими словами момент его откровения.       Она в его объятиях: мужские руки буквально защищают девушку от всего зла мира магии. Он ее. Она его.              Его. Его. Только его.       Минори любит его. Сатору любит ее.                До смерти любит.  ***       Любовь — это не про точность, не про всплеск гормонов, да и точно уж не про электромагнитные волны и тому подобное. Любовь — это про что-то интимное, про что-то хрупкое, но при этом стойкое, ломающее стены зла и печали. Это про замок на сердце, который сможет открыть лишь один ключ, при этом ничего не поцарапав и не сломав. Любовь — это тонкая, почти несуществующая нить, которая так крепко связала две души. И нить эта сделана не из волокна, она сплетена из тех самых признаний под луной, из моментов, когда он глупо шутил, а она — искренне громко смеялась, из осознания того, что он готов защищать ее всегда, а она — будет обнимать его, передавая нежность даже сквозь прочные доспехи.       Любить — это искать его взглядом в толпе, зная, что лишь его глаза способны успокоить, безмолвно поддержать. Любить — это встречать вместе закаты на крыше, провожая их страстными поцелуями. Любить — это ходить под одним зонтом, то и дело наступая на лужи, но, всё равно, ведь вы счастливы. Любить — это не выходить из дома сутками, смотря фильмы, даже самые глупые, а потом вместе отправиться в поход и ночевать в палатке, вдалеке от быта и домашнего комфорта. Любить — это так просто и так сложно одновременно, но в любом случае, так прекрасно!       Прекрасно? Какие бы дифирамбы о любви люди не пели, какие бы стихи и песни не писали, в нашем мире всегда есть противоречия и отрицания, которые могут загубить всё. Так вот не стоит забывать, что в этом мире неожиданно приходят лишь две вещи — любовь и смерть. И, если первую неожиданность вы уже повстречали, то вот вторая…       Невзаимная любовь — больно и мучительно, говорите? Расставание — эта боль, которую нельзя пережить, правда? А что если и любовь взаимна, и вы вроде и не расстались, но всё равно потеряли друг друга?.. Вернее, один из вас потерял весь мир, а другой — потерял свой мир.  ***       Минори едва сдерживает слезы. Он просил ее не плакать. Она осознала весь смысл, весь посыл той ночи. Он так жаждал быть с ней, но так боялся сказать. Еще тогда она царапала его горячую спину, а сейчас — сжимает ткань формы на ледяном теле. Еще тогда девушка слышала его шепот, сейчас — ни на один свой крик, ни на одно слово ответа не последовало. Она берет его лицо в свои ладони. Осматривает так, как он осматривал ее в ту ночь. Касается дрожащими губами его замерших уст. Последний поцелуй.        Сейчас ее уведут отсюда. Напоят успокоительными. Заставят поесть, поспать. Физически Минори придет в себя. А что дальше? Как дальше? Без Сатору…       А дальше — жизнь станет лишь существованием. Девушка каждое утро будет ждать, что он позовет ее, чтобы вместе выпить кофе, но увы, она будет лишь давиться им в одиночку, даже толком не ощущая вкуса. Она будет слышать слова сочувствия и поддержки, однако никто ведь не понимает, что это умер не просто человек, не Сильнейший Годжо Сатору, это родственная душа покинула этот мир, забрав с собой всё, что когда-то приносило радость. Он забрал с собой солнце, вместо него — палящее раздражающее тело, он забрал улыбку, на смену ей пришли слёзы и искусанные от боли губы, он забрал веру и надежду в светлое будущее, ведь никакого будущего, кроме, как быть похороненной на соседней могильной плите, Минори не увидит.       Она будет корить себя за каждое сказанное слово, ведь оно адресовано не ему. Минори забудет, как без него дышать, будет давиться воздухом, рвать на себе волосы, царапать руки до крови. Вина пробирает до костей, когда она будет идти куда-то, а могла бы бежать в его теплые и родные объятия. Она будет ненавидеть свои руки за то, что они больше не будут касаться его волос, не вытрут его слез. И никто не имеет права сказать, что нужно жить дальше, ведь жить, когда сердце бьется через раз, а воздух превратился в ядовитый газ, это больше похоже на казнь.       Минори будто держит в руках оборванную нить, которая связывала их сердца, она будто утратила свои свойства, перестала быть тем самым Евангелием или чем-то священным и сокровенным.        На ее сердце неизлечимая рана, душа не верит, что его нету. Он ушел. А она по-прежнему будет искать в толпе его взгляд, но его не будет… По-прежнему слышать в песнях его отголоски, однако это будет лишь воображение. Минори всё еще будет встречать закат, однако этот закат уже вскрыл вены и ей, и себе.        Девушка так и не посмотрела вниз. Она не хотела осознавать: насколько его изувечили, насколько ему досталось. Сатору не дышит, не шевелится — этого достаточно. Минори кладет руку на грудь. Где сердце. Пускай оно уже не бьется, но оно билось. Билось за двоих. Погибло за двоих.  — Знаю, — только сейчас отвечает девушка на ночное признание Сатору. — И я люблю тебя. До безумия, — шепчет она.        Финальная строчка песни осталась не дописанной. Их вальсу было не суждено прозвучать. Ни в миноре. Ни в мажоре.