I

С некоторых пор первую в истории эсшайскую летунью стали посещать кошмары. Часто и регулярно. Один был похож на другой, но в чем-то неуловимо отличался. И это тревожило сильнее, чем само наличие дурных снов. Они, эти жуткие слуги бога сновидений и прорицания, рождались из плохих воспоминаний и терзавших ее волнений. Тисс никому не рассказывала о кошмарах. Наверняка на каком-то уровне их ощущал Нариальм. О них наверняка знали служанки — Олл и Брунга, догадывалась Веллора и Ша’арнез, мог знать Тай. Но никто не задал ей прямого вопроса: «Что вам снится, леди эя Ведтри?» А если бы кто и спросил, то она бы не ответила. Потому что кошмары эти были путаными и страшными, и при том слишком личными. Слишком важными. Они приходили с того самого дня, как она оказалась в горном ущелье. Ей снился летун, бывший хозяин Нариальма, так и оставшийся для нее безымянным лордом из рода Нанталь. Каждый раз кошмар начинался одинаково: дракон летел высоко над землей, так глубоко в клубящихся облаках, что кроме них ничего не было видно. Как и неба. Тисс, обвязанная ремнями, сидела в неудобном седле. Они летели через седую мглу, и единственной ее опорой была крепкая спина летуна, к которой она старалась не прижиматься, и широченная — дракона, мерно машущего крыльями. Каждое его движение отдавалось легкой вибрацией под седлом, но звуки, истограемые из его рта, были куда громче и страшнее, чем взмахи крыльев. Тисс до дрожи боялась этого монстра, но больше ее пугало падение. Летун мог просто отвязать ремни, и она сама бы соскользнула по гладкому боку дракона. Как град рухнула вниз, так быстро устремившись к своей смерти, что даже не осознала бы этого. Она заметила, как летун покачнулся в седле. Последовал полет вниз, столь стремительный, что от ветра заслезились глаза. Ловкое приземление тяжелейшего существа и приказ от летуна, хриплый, почти болезненный: «Слезайте!». Она не повиновалась, лишь продолжила опасливо наблюдать за недавним врагом. Имперец едва не свалился, чудо удержавшись за ремни. Тогда, Тисс еще не знала, насколько он был ослаблен ядом. Тогда она ничего не подозревала. Тогда она еще ни разу не убивала. Тогда его крови не было на ее руках. Она быстро нашла в сумках маленький флакон из черного стекла, всего на пару глотков. Что могло там быть… Универсальный антидот? Рвотный отвар? Летун выпил, лег на землю, где его тут же скрутило в приступе, свернув как пергаментный свиток. Он завалился на бок и выблевал свой завтрак вместе с зеленой слизью. Тисс не была целителем, но даже ее скудных знаний об устройстве тел эльфов хватило, чтобы понять: это не нормально. И снова хрип, едва различимое «во…», потонувшее в очередном приступе дурноты. И следом, слабее, по слогам: «Во… ды…». Если бы только она была внимательнее и расторопнее. Если бы только имела чуть больше знаний об исцелении и о ядах. И Тисс снова потянулась к сумкам, но летун бросил страшное: «Яд». Чародейка не знала, что из его вещей было отравлено. Полагала, что вода. Но не знала точно. Может, еда, а может… Столько вероятностей, столько вопросов... Яд был слишком быстрым. Кто-то знал, что стоит отравить? А может, они добавили яд во все его запасы? Или натерли одеяния? Она решила набрать воды в ближайшем источнике и приказала летуну: «Не вздумай умирать!» И тут каждый раз кошмар менялся, извиваясь, подобно змее. Ее собственный разум подкидывал невозможные обстоятельства, мешающие ей добраться до источника. Она роняла кожаную флягу, и та падада в мгновенно образовавшуюся пропасть. Она принималась плутать в ущелье, не способная найти хоть один мазок зеленых кустов на сером пейзаже, и валилась от бессилия после многих часов непрерывной ходьбы. В другой раз вода в роднике резко прибывала, накрывая ее с головой. Но если ей удавалось добраться до воды, то скрай, бывший в реальности среднего размера, вырастал до драконьих величин и перекусывал ее пополам или обвивал длинным твердым телом, душа и обездвиживания. Иногда случалось глупое: после выигранного с тварью боя она подскальзывалась на камнях и падала вперед, теряя сознание от удара головой В снах нет размышлений о том, стоит ли спасать жизнь имперцу. Нет мыслей об опасностях гор. Лишь единственное желание — спасти того, чья жизнь почему-то оказывается важнее всего. Важнее собственной. Но почему? Потому что больно. Это не ее боль, но его. Летуна, бывшего соратником Нарильма до нее. Лорда эя Нанталя. Ему трудно дышать. Тяжело держать глаза открытыми и больно думать, не то что говорить. И Тисс все это передается сполна. Сквозь сон она ощущает, как к горлу подступает тошнота, а грудь сводит судорогой, как голову сжимает тисками и как мир плывет, плавится перед глазами, а руки и ноги дрожат от слабости. Страшнее ощущений — только мысли. Все его сознание — тревога! Огненно-красная тревога сигнального костра, ярко-оранжевые всполохи оповещающего заклинания и гул сигнального горна. Беспокойство за друга, за дракона, пронзающее ядовитыми стрелами уплывающее сознание. Это был не просто яд, а ядовитая смесь из нескольких компонентов, часть лишила сил и обездвижила тело, часть — затуманила разум, еще что-то вызывало дурноту, такую сильную и резкую, что сдержать ее было невозможно. Целью тех, кто отравил летуна, не была смерть. Не столько его смерть, сколько убийство чародейки. Они попросту не должны были долететь до столицы. Кто-то не хотел, чтобы она там оказалась. Но почему? Потому что могла узнать что-то, находясь во дворце Шаиневеда? Или потому что уже что-то знала? Летун, выглядевший почти полуобморочным, попросил о странном. Помочь снять одежду. Тисс не придала значения, подумала, у него жар и нужно остудиться. Распустила шнурки, расстегнула крючки и помогла стянуть летную куртку. Ничего интимного в разоблачении отравленного, пахнущего потом и кислотой эльфа не было. Хотя, будь обстоятельства чуть иными, Тисс непременно отметила бы и его нежно-зеленые глаза, и полные губы, и широкие брови, и кожу — светлую и удивительно нежную для летуна, который много часов проводит на холоде и ветре. От плотной рубашки он избавился сам. Тисс это не смутило. Но вот его взгляд, долгий и печальный взгляд на дракона, насторожил. Не зря. Летун бросился на Тисс и принялся ее душить. Обхватил двумя ладонями за шею, стремясь застать ее врасплох и вырубить. Она боролась, правда боролась — нашла под рукой камень, ударила в плечо, раз а затем еще два или три, уже не смогла вспомнить. Точно несколько раз поцарапала его ногтями. И после события начинали петлять, заплетаться одно за другое, как узелки изящного кружева. В одном сплетении он не отпускал ее, и давил до тех пор, пока перед глазами не поплыли круги, а затем тьма не накрывала ее с головой. Перед ее взором же оставалось злое, бледное лицо летуна. В другом летун ослаблял хватку, лицо его больше не искажала злоба, лишь растерянность и страх. И она выворачивалась и убивала его все тем же камнем, каким до этого лишь тщетно била по его телу. Чародейка слышала влажный хруст и ощущала металлический запах крови, к которому привыкла за годы тренировок. Иногда собственная магия была больнее любых плетей и чужих заклятий. Платить за контроль приходилось болью и кровью. В третьем сплетении, когда до потери сознания оставались секунды, он ослаблял хватку и ставил ей на горло сапог. Не дожимал, но отвлекался на дракона, приказывая тому убираться прочь. Если выпадал шанс, Тисс пыталась сбросить его с себя, применить магию. Кошмар опять петлял и двоился. Где-то она вырывалась, успешно применив заклинание, и он падал, теряя сознание. Где-то нет, получала по рукам камнем, как и он сам ранее, и не могла довести заклятье до конца. Но взамен летун получал от чародейки кулаком по зубам. Тисс разбивала костяшки, а эя Нанталь отплевывался от ее крови и падал на бок, подставляясь под новые удары. Падал, хотя ее силы попросту не могло хватить на то, чтобы свалить его с ног. Значит, он слабел. Так сильно и так быстро, будто ему не было больше смысла бороться с ней, бороться с ядом и с собственным телом за каждый вдох. Но между делом, где-то в этом лихорадочной борьбе летун рвал на ней платье, не там, где могла бы подумать эльфийка — лишь рукав на плече, и зачем-то снимал свой браслет. Красивый, из светлого металла, похожего на серебро, но при этом слишком темного, чтобы им быть. На грани слуха слышался один металлический щелчок, за ним — еще один, и ее оглушенное тело наполняла энергия. Гудящая, злая, почти болезненная. Вот откуда в уже принявшей смерть чародейке появлялись силы на сопротивление и разгоралось злое желание жить. Тисс думала, он придушил ее из желания убить, прихватить с собой на тот свет, чтоб на одну поганую эсшайку в этом мире стало меньше. Теперь же понимала, им двигало лишь стремление спасти. Не себя, о нет, он прекрасно знал, что ему уже подписан смертный приговор. Он желал спасти доброго друга, верного соратника, Нариальма. — Сбереги его, — последняя просьба, почти мольба, шепот умирающего. Летун был слаб, почти раздавлен, и будто бы не опасен. Но ей все еще было страшно. Страшно, что он может убить ее, всего лишь вернув руку на шею. И этот страх за свою жизнь сделал из нее, обученной боевой магини, обычную испуганную эльфийку. Лишенную хладнокровия и логики, не способную понять истинных мотивов того, кто казался ей в тот миг самой страшной опасностью — ненавистный ро’одский летун. Тот, кто, несомненно, забирал жизни ее соотечественников десятками и сотнями. Без раздумий и без сомнений. И она полагала, что должна забрать его жизнь, чтобы защитить себя и отомстить за тех, кто умер по его вине. Он закашлялся и дал ей миг, который стал решающим. Тисс поняла, что должна его убить. Других путей не было, хоть она и пыталась их найти. И кошмар вновь обратил ее сомнения, ее страхи в изматывающие петли из множества вариантов, где она неизменно проигрывала. Стоило ей попытаться сбежать, как летун, пусть и ослабленный, но все еще более сильный и выносливый, чем она, нагонял и снова валил на камни. Придавливал ногой и душил, душил до тех пор, пока она не теряла сознание. В другой раз он не давал ей даже шанса ступить. Стоило ей встать на ноги, хватал за щиколотку или за край платья и ронял, снова придавливая своим телом. Скручивал из обрывка ее рукава удавку и душил, лишал воздуха и сил, попутно исторгая на нее смесь из желчи и пены. И она снова уплывала в темноту. Она билась, отчаянно извивалась в его руках, находила так удачно подвернувшийся камень и со всей силы опускала орудие на голову врага. Вкладывая в удар всю ярость, всю ненависть и страх, она проламывала ему череп и ощущала, как под пальцами крошатся кости. Как мягкое нутро начинает сочиться кровью, а тело летуна заваливается на нее сверху. Или ей удавалось отбиться, использовав в качестве орудия огромный валун. Она хватала летуна за волосы и била его головой об валун, кроша его череп, как скорлупу яйца об столешницу, и отпускала лишь тогда, когда он переставал брыкаться. Вся поверхность валуна оказывалась залита кровью, а его лицо безвозвратно обезображено с такой яростью и силой, какую она не могла обнаружить в себе ни до, ни после. Но результат всегда оставался неизменным — в абсолютной темноте ей слышался рык, отчаянный и злой. Следом возникало окровавленное лицо, и, двигая разбитыми губами, обнажая окровавленные зубы, летун произносил: «Сбереги его». И Тисс просыпалась, с криком, со стоном, покрытая испариной страха, сжавшаяся и застывшая, как жертва перед хищником. Она неизменно сжимала браслет ладонью. Светлый металл холодил кожу, она судорожно вела пальцами по гладкой поверхности и успокаивалась. Браслет был на ней, Нариальм принадлежал ей точно так же, как она принадлежала ему. Страх отступал, уходил в темные уголки ее разумна. Но приходила вина. Она скользила по телу холодным скользким щупальцем, оплетала конечности и сердце. Забиралась так глубоко, отравляя собой каждый миг и каждую мысль, что Тисс становилось горько от того факта, что выжила она сама. Винила она себя не за то, что защитилась, а за то, что позволила умереть летуну, когда-то дорогому хозяину ее дракона. За то, что не придала значения, не обратила внимания на мотивы его действий. Даже не попыталась понять, чего он хотел на самом деле. За то, что не дала ему и шанса выжить. Хотя он бы и не смог. В тот момент, когда он надел браслет ей на плечо, он осознанно избрал смерть. Она лишь облегчила его участь, но даже в свете этого обстоятельства способ его убийства не казался ни гуманнее, ни целесообразнее. На ее руках все равно была кровь лорда эя Нанталя, а его лицо навсегда застыло обезображенной маской под ее веками. Вслед за виной, как опоздавший на прием спутник, приходило сожаление. Сожаление сковывало и не давало дышать свободно. Притупляло все эмоции, усыпляло волю, скрадывало все желания и мечты, оставляя мир пепельно серым, безжизненным. Сожаление о том, что она даже не узнала его имени. О том, что убила так безжалостно и жестоко. О подлых мыслях, какие позволила себе в момент смерти летуна. О том, что не похоронила толком его тело, не обозначила даже место погребения и не прочла молитву, отдавая его душу Лате. Лишь завалила камнями, не желая оставлять на растерзание горным хищникам. Тогда она нашла разумное объяснение об опасности, но сейчас отчетливо понимала — это было проявлением сочувствия, благородства, если уж на то пошло. И пусть после лорд со Ганеш раскопал могильник и унес тело в столицу, от того меньше вина перед летуном не становилась. Безумие и убийство лорда эя Нанталя стало ее личным и бесконечно повторяющимся кошмаром. Вторым постоянным спутником на равне с Нариальмом. И в ночи, когда этот кошмар не посещал ее, и приходили другие сны или накрывала мгла без сновидения, она испытывала беспокойство. Ворочалась поутру не в силах припомнить лицо, которое стало почти родным. Голос и его просьбу. В дни, когда не являлся кошмар, Тисс забывала, ее мысли истирались и эмоции тускнели. Она будто теряла связь, будто рвалась нить между тем, кому не суждено больше жить, и той, что продолжает дышать за счет его милости. Той, кому он доверил самое дорогое и попросил спасти, сберечь, удержать. В очередное утро, очнувшись от кошмара, чародейка потянулась к браслету рукой, находя пальцами гладкую холодную поверхность. Этот браслет содержал частицу ее души. Она была одновременной платой за связь и ее проводником. Но была ли там частица души прошлого хозяина? Осталась ли там хоть капля от лорда эя Нанталя, который стал ее неизменным спутником в ночных кошмарах? Тисс надеялась, что да. Что он каким-то невероятным чудом мог видеть и ощущать все то, что ощущала она. Надеялась, что безмолвно и неявно он частицей своей сути мог продолжать жить и быть рядом со своим драконом. И пока у нее оставалась эта надежда, Тисс была рада каждому плохому сну, в котором появляется лорд эя Нанталь. Пока он приходил с кошмарами, она помнила о нем. И оставался шанс, что он жив. Ведь живы мы до тех пор, пока о нас кто-то помнит? (июль '25.)