...

Интернат пахнет затхлостью и отчаянием. Ллойд, ещё совсем юный, сжимает кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Серые стены, чужие взгляды и тихие шепотки за спиной — «Сын Гармадона». Отец бросил его, даже не посмотрев в глаза, не сказав ничего, что позволило бы Ллойду меньше его ненавидеть — речь шла даже не о попытке понять его действия. Он даже не обернулся. «Трудный подросток». Здесь все были трудными, однако он получил отдельное внимание — но, ломая мебель и разнося в дребезги окна, он не бунтовал. Он просто не знал, как ещё кричать, что ему больно. Ведь плакать — это слабость. Злость — сильнее, долговечнее. Злость греет лучше, чем любые объятия. Серпентины улыбались, когда звали его «другом». И он по глупому верил им — протягивал руку, надеясь найти хоть кого-то настоящего, а в ответ получал лишь шипение и холодные чешуйчатые пальцы, сжимающие его горло. «Доверчивый дурачок». Он вырывался из цепких рук, рвал верёвки и выскользал из хвостов. После третьего предательства Ллойд стиснул зубы, и выучил урок на всю жизнь — не доверяй змее. Не доверяй никому. Дети верят. Он — не ребёнок. С борта Дара Судьбы он наблюдал за детьми — впрочем, такими же, как он сам. Они толкались, пинали мяч, обменивались глупыми шутками, а отдаленый искренний смех — чистый, беззаботный — резал, как нож. Все, что Ллойд хотел попросить — это пару комиксов на вечер, чтобы побыть тем, кем он есть и просто забыть обо всем на свете, однако... Нет. Он не может. Он ведь действительно хочет помочь, хочет быть полезным, но… «Мы скоро вернёмся» «Малыш» Он закусывает губу, но покорно слушается. У него нет времени на глупости. Только занятия, только долг. Тренировки. Удары, падения, снова удары. «Ты — Зеленый Ниндзя». Он знал. Но иногда, когда тело горело от усталости, а Коул хмуро говорил «хватит на сегодня», Ллойд хотел закричать: «Нет, не хватит! Потому что если я остановлюсь — я сломаюсь». И вот теперь… Миссия. Провал. — Ты не должен был лезть один! — Кай хватает его за плечо, крепко, до боли сжимая, пока остальные из команды отряхиваются от каменной крошки. — Ты еще ребенок! Тишина ложится тяжёлым покрывалом. Ребёнок? Серьзезно, ребёнок? — Я никогда им не был. Голос дрожит. Но весь ком из обиды и злости вновь поднимается выше по груди, готовый сейчас вырваться наружу. И Ллойд не выдерживает. — Меня бросали. Меня предавали. Моя жизнь больше походила на конкурс «попробуй не рехнутся». Я смотрел, как другие живут счастливо, как мои ровесники только и делают, что развлекаются, катаются на велике или играют в догонялки, в то время как моё каждодневное занятие — сражения и миссии; как они совершают ошибки, а мамы гладят их по головке со словами «ты ещё научишься», в то время как у меня не могло быть ошибок вовсе, ведь каждая могла оказаться фатальной. Ведь за меня все решила чёртова судьба, и за каждую слабость, неидальность я поплачусь. Вы говорите «тренируйся», «расти», «стань сильнее»… А когда я пытаюсь — вы говорите «подожди»? Где же мои игры? Комиксы? Да ровно там же, где и детство. Их не было. И не будет. Я никогда не был ребёнком. Мне не предоставилось такого шанса… Он задыхается. Воздух в лёгких закончился, и Ллойд пытается восполнить его запасы, но дыхание сбивается от дрожи. — Я устал ждать. Я устал доказывать. Я просто хотел… Голос срывается. «Я хотел быть ребёнком». Единственное, чего он хотел — почувствовать, каково это. — Прости, — тихо говорит Коул, первый пытающийся приобнять брата за плечи. — Мы не думали, не… — Кай бьёт того локтем в бок. Сейчас слова бесполезны. Они точно не дойдут до слуха Ллойда. Он цепляется изо всех сил за братьев, сжимая одежду на спинах. Все же можно ему на пару мгновений побыть ребёнком, дать разрешение себе чувствовать? — Все хорошо. Он ощущает мягкие поглаживая по светлым волосам. Чувствует тепло их тел — чужое и слишком необходимое. Ллойд плачет. Впервые за годы. Впервые за жизнь.