Глава 2. Переписка

От лица Дэмиана Прошло три дня. Только три. Но внутри — как после турне. Будто за это время прожил десяток жизней. Словно меня выжали и бросили на дно. И сверху кто-то еще аккуратно наступил ногой. Я пытался забыть. Пробовал. Сигареты, музыка, бессонные записи, секс, таблетки. Все вперемешку. Ночью выходил на балкон, курил до жжения в горле, пока пальцы не немели от холода. Иногда просто сидел на полу в коридоре, в темноте, как обугленный каркас. Днем не выходил из студии — сидел, как мертвый, играл что-то бессмысленное, рвал струны. Пил вместо еды. Таблетки глотал вслепую, как конфеты. Пару раз вырвало прямо в раковину, и я даже не удивился. Заслужил. Я трахал кого-то в ночь после вечеринки. Потом еще одну. Смотрел сквозь них. Искал в их коже тот самый ток, что прошел между мной и ей. Но ничего. Только пустота. Только злость на самого себя. Глупая сцена, где я играл роль любовника, а на деле просто пытался вытрахать ее из себя чужими телами — грубо, яростно, как будто насилием можно вычистить чувство. Тело к телу — и все равно пусто. Безуспешно. С каждой новой ночью я чувствовал, как медленно разлагаюсь изнутри. Как труп, которому не дали умереть полностью. Каждое утро — как будто просыпаешься в собственной рвоте из мыслей и сожалений. Мутное. Грязное. Хотелось содрать с себя кожу, как проклятие. Я орал на звукозаписи, бил кулаком по клавишам, ломал голос, пока он не стал хриплым, как у зверя. Ничего не помогало. И это бесило еще больше. Я ненавидел эту слабость. Себя в ней. Ненавидел, что она проросла в меня, как заноза, как зараза. А когда закрывал глаза — видел ее. Не лицо — ощущение. Внутреннюю дрожь, что случилась, когда она прикуривала. Взгляд, который будто прошел сквозь кожу и осел внутри. Ни один наркотик не выжиг это чувство. Наоборот. Оно пульсировало ярче в моменты, когда я был на грани. Она стала болью. Призраком под кожей. Молчаливым эхом, от которого не сбежать. Она не была ни самой красивой, ни самой яркой. Но в ней было что-то... живое. Настоящее. Как искра в темноте, как хруст в тишине. Как память о чем-то, что никогда не принадлежало тебе, но всегда тянуло. Такое, от чего внутри шел треск. Такое, после чего все остальное — фальшь. Я хотел найти ее сразу. Написать. Позвать. Хотел услышать ее голос, хотя бы раз. Но не решался. Не потому что стыдно. Мне давно не стыдно. Я не святой. А потому что знал: я отравлен. Все, к чему я прикасаюсь, ломается. Все, кто ко мне тянется, обжигаются. Любовь со мной — это как обнять острие ножа и надеяться, что он не прорежет до кости. Я не достоин ничего светлого. Особенно ее. Она смотрела так, как будто видела. А я не знал, готов ли, чтоб меня увидели. Не фасад. А гниль под ним. От лица Айлы Три дня я не могла дышать. Не потому что больно. А потому что иначе. Словно кто-то перенастроил мое тело — теперь даже кофе имел вкус тревоги, а краска на холсте ложилась, будто в порез. Все стало невыносимо громким, хотя вокруг была тишина. Он — не выходил из головы. Ненавязчиво. Не романтично. Просто... фоном. Как фоновый шум травмы. Как низкий гул в груди, от которого не спастись. Как ток под кожей — едва ощутимый, но постоянный. Я пыталась отвлечься. Рисовала. Бешено. До боли в пальцах, до онемения спины. Мазки — резкие, цвета будто вспарывали холст. Я не писала картины — я вырывала из себя сгустки памяти, те, что обычно прячу под кожей. Все, что не смогла сказать — вытекало краской. Иногда рыдала, не замечая. Слезы смешивались с пигментами, растекались по холсту, и это было честнее всего, что я делала за долгое время. Я не спала. Точнее — просто теряла сознание рядом с холстом, в краске, в чужих криках из колонок, в собственной немоте. Днем жила на автомате. Университет, улыбка, кофе. Как будто ничего. Как будто я — обычная. А ночью — танцевала на кухне, босиком, в одной майке. Музыка оглушала. Как будто можно было вытрясти из себя все, что застряло. Все воспоминания, которые болели при прикосновении. Все руки, которые когда-то оставили следы, даже если не было синяков. Под утро — паника. Сердце колотится, тело дрожит, как после удара. Невозможно понять, что страшнее — ночь или то, что за ней придет. Простыня скручивалась, как петля, а внутри — только пустота и тихий вой. Он не кричал, он выл. Я знала этот звук. Я нашла его в Instagram. Листала. Фото. Сторис. Музыку. Застыла. Он казался другим. Диким. Свободным. Ужасно живым. Таким, каким я быть не могла. Какой мне не позволили быть. Я почти написала. Почти. Палец завис над кнопкой, как будто за ней — катастрофа. Глупо. Писать. Ждать. Мечтать. Но все равно... ждала. Хотя бы знак. Хоть строчку. Хоть крошечную искру в этой бесконечной черной воде внутри. Иногда я ловила себя на том, что разговариваю с ним мысленно. Вопросами без ответов. Глупыми, острыми, важными. Словно уже знала, каким будет его голос. И как он произнесет мое имя. Мне казалось, если бы он позвал — я бы пошла. Даже если в огонь. Даже если в пустоту. Потому что он смотрел — и видел. А я так давно хотела быть увиденной, что забыла, как это — дышать при этом. *** Когда Дэмиан нашел ее в сети — сердце дернулось, будто сквозь него прошел ток в 220 вольт. Пальцы залипли на экране. Ладони вспотели, как перед выходом на сцену. Это было странно — так реагировать на профиль в Instagram. Но в ней было что-то такое, отчего даже фото казались живыми. Айла была другой. Даже в кадре. Не строила лицо. Не выпячивала себя. Просто была. Настоящая. В ее позах не было глянца, в ее улыбке не было игры. Но главное — ее глаза. Серо-ледяные. Настолько глубокие, что казалось, если заглянуть — утонешь. И в этих глубинах он видел боль. Не просто печаль — настоящую, рваную, как после аварии. Интересно, она так же убита внутри, как и он сам? Он долго листал. Смотрел, как она смеется. Как обнимает подругу. Как держит в руках кисть, вся в краске. Все это казалось недосягаемым и странно теплым, как чужое детство, в которое тебя не пустили. Пальцы дрожали, когда он открыл диалог. Он не знал, зачем пишет. Или знал, но боялся признаться. Словно в тумане он набрал строчку. Без масок. Без дешевых подкатов. Только то, что крутилось в голове с той самой ночи. @iam.noir: "Ты куришь, чтобы убежать от мыслей?" Он не дышал. Сердце стучало, как по крышке гроба. Он смотрел на экран, как будто от этого зависела его трезвость. Или жизнь. Когда появилось "прочитано" — его словно ударили по груди. Легко. Но точно в рану. Сообщение пришло глубокой ночью. Айла, как обычно, не спала. Сон снова обходил ее стороной, как будто сам боялся прикоснуться. Она вышла покурить. Балкон встретил ее прохладой, привычной и почти утешающей. Воздух был сырой, пах асфальтом и дымом — смесь, которая странным образом успокаивала. Свободной рукой она прижала себя за плечо, будто пыталась собрать воедино дрожь под кожей. Втянула в легкие первый глоток дыма — и будто бы это был ее единственный способ не задыхаться. Табачный пар обжигал горло, но в этом жжении была жизнь. Она смотрела в темноту, где очертания деревьев и домов растворялись, как ее мысли. Пальцы дрожали, но не от холода. Было предчувствие — не как тревога, а как замирание сердца перед чем-то важным. Внутри будто сработал тихий сигнал, как щелчок замка. И в этот момент — телефон издал характерный звук. Под лопаткой засосало. Всей кожей она почувствовала: это от него. Улыбка сама вырвалась. Саркастичная. И впервые за долгое время — настоящая. @a.sinclair.art: "Нет. Я курю, чтобы остановить их." И в тот момент, как только Айла нажала "отправить" — она знала: все начинается. Но не как у всех. Они молчали. После этого короткого диалога — несколько часов тишины. Он не стал отвечать сразу. И она не ждала ответа немедленно. Но в обоих что-то уже дрожало — запущенное, живое, как капля, упавшая в гладь воды и пустившая круги. На следующее утро он проснулся с телефоном в руке. Экран погас, но ее последняя фраза — будто врезалась под кожу. Он перечитал. Несколько раз. И только потом написал: @iam.noir: "Странно, но мне стало легче. От твоего ответа." Он перечитывает сообщение перед отправкой и замирает. Что-то внутри скребет: слишком откровенно, слишком мягко. Но отправляет. И сразу откидывается на подушку, глядя в потолок, как будто только что выдохнул то, что держал годами. Айла не думала, что он напишет снова. Когда всплыло уведомление, она застыла с кружкой в руках. Кофе остыл. Внутри — тоже. В груди что-то подалось, как будто треснула тонкая ледяная корка. @iam.noir: "Тебе не нужно на это отвечать. Просто… ты, кажется, понимаешь." Она смотрела в экран. Долго. Словно в окно, в которое не решалась постучать. Ее пальцы были мокрыми от конденсата на кружке, но на самом деле — от волнения. Ответ пришел не сразу. Но она набрала: @a.sinclair.art: "Иногда мыслей так много, что кажется, они разорвут кожу изнутри. Так что я понимаю. Очень." Айла долго держит палец над экраном, перечитывает написанное вслух, шепчет. В какой-то момент чуть улыбается. Грустно. С благодарностью. С оттенком облегчения — ее поняли. Ее не оттолкнули. И она отправляет, не стирая, впервые за долгое время не пряча то, что чувствует. С этого все и началось. Не как в фильмах — без огоньков, без моментального «щелчка». Но в этой тихой, хрупкой честности было нечто сильнее любых эффектов: узнавание. Как будто двое, давно потерянные в шуме, наконец нащупали друг друга сквозь ночь. @iam.noir: "Ты когда-нибудь чувствовала, что тебя слишком много для этого мира?" Он отправляет и сразу выключает экран. Боится увидеть прочитано. Боится, что это прозвучит как крик, а не как признание. Но это и был крик — внутрь, в экран, в тишину. @a.sinclair.art: "Каждый день. Поэтому я прячусь за холстом. Или под макияжем." Пальцы Айлы дрожат. В комнате полумрак, на мольберте сохнет холст, на котором снова только серые, пыльные мазки. Она не добавила цвет. И не добавит. Потому что сказала правду. @iam.noir: "Я прячусь за звуком. Под ним легче дышать." @a.sinclair.art: "Под краской легче плакать." @iam.noir: "А ночью? Что ты делаешь ночью, когда мысли лезут в горло?" @a.sinclair.art: "Танцую. В темноте. До дрожи в коленях. До звона в ушах." @iam.noir: "Я кричу. Беззвучно. Записываю, стираю. Опять записываю." @a.sinclair.art: "Я рисую лица, которых нет. Чтобы они молчали, как я." @iam.noir: "Ты красивая, когда молчишь?" @a.sinclair.art: "Нет. Я опасная, когда молчу." Он не ответил сразу. Но внутри него что-то завибрировало. Не возбуждение. Не интерес. Узнавание. Страх. Желание. Боль. Все вместе. Она была зеркалом, в которое страшно смотреть. Она тоже молчала. И это молчание тянулось, как нить между двумя ладонями — натянутая до боли. В этих коротких репликах было все: признание. Усталость. Неуверенность. И что-то, что медленно, но неотвратимо сближало. Как если бы две трещины в разных мирах начали срастаться между собой. Словно между ними натянулась ниточка. Тонкая. Но крепкая. И каждый ответ — как подтверждение, что она все еще держится. Что он — все еще жив. @iam.noir: "У тебя тоже бывают дни, когда ты просто... не встаешь с постели?" Он набирал эту фразу медленно. Словно каждое слово надо было вырезать из себя ножом. В комнате было темно, только экран телефона подсвечивал лицо — усталое, с тенью под глазами. Он не ждал сочувствия. Он просто хотел, чтобы хоть кто-то понял. @a.sinclair.art: "Бывают. Когда тело как свинец, а мысли как ржавчина." Она лежала на полу в мастерской, не в силах подняться. Экран светился где-то сбоку. Айла не писала ради ответа — она просто говорила. Возможно, впервые так честно. Возможно, впервые кому-то, кто действительно слушал. Он сидел в темноте студии, телефон подсвечивал лицо. Снаружи стучал дождь. Музыка не играла — впервые за долгое время. Только ее слова на экране. Он прочел их вслух. Шепотом. И почему-то с дрожью. @iam.noir: "Иногда я думаю, что я просто поломан. Неисправим." @a.sinclair.art: "Я думаю, мы не сломаны. Мы просто… не подошли этому миру по размеру." После этих слов она затаила дыхание. Это была ее мысль, спрятанная глубоко. И когда он не ответил сразу, сердце чуть сжалось. Но потом пришла тишина — добрая, понимающая. И этого было достаточно. Она прижимала телефон к груди, будто это могло передать тепло. Будто эти слова — не просто текст, а прикосновение. Такое, которое не причиняет боли. @iam.noir: "Я не знаю, как быть с кем-то. Я умею только терять." Он долго смотрел на курсор, мигающий в пустом поле. Хотел добавить что-то еще. Но все остальное показалось лишним. Только эта строчка. Только суть. И боль в ней — сырая, открытая, как рана без повязки. @a.sinclair.art: "Зато ты умеешь чувствовать. А это страшнее, чем терять." Эти слова будто сами выплыли из нее. Без плана. Без фильтра. Только сердце. Она закрыла глаза и представила, как он их читает. Представила его лицо. Представила... и чуть сжалась — от тепла. И от страха. Он закрыл глаза. Тишина не давила. Наоборот — впервые в ней было что-то живое. Эти слова звенели внутри, как правда, которую не произносил даже себе. Несколько дней они переписывались почти без пауз. Без «доброе утро» и «спокойной ночи», но с чем-то более настоящим. С мыслями, которые не говорят даже себе. С ощущением, будто кто-то держит тебя за руку — не физически, но точно. Она рисовала в тишине, представляя, как могли бы звучать его голосовые. Как он дышит, как подбирает слова. Иногда ей казалось, будто слышит их — как эхо в голове. Но на экране оставались только текстовые сообщения. И паузы между ними. Он писал песни, вдохновленный ее фразами. Они не признавались в этом друг другу — но чувствовали. @a.sinclair.art: "Ты когда-нибудь хочешь... не писать, не говорить. А просто посидеть рядом?" Он увидел сообщение почти сразу. Прочитал. И не ответил. Прошел час. Потом вечер. Потом ночь. Айла перечитывала свое сообщение снова и снова. Каждое слово казалось теперь слишком личным, почти обнаженным. Ее пальцы то стискивали телефон, то отпускали. Она прокручивала музыку, но ничего не слушала. Пробовала рисовать, но кисть не слушалась. Хотелось выкинуть телефон в стену — и одновременно — прижать его к груди. Она уговаривала себя: он просто занят, он отвлекся, он перегорел. Но в глубине — знала. Это была тишина не от отсутствия времени. Это была тишина выбора. Такая, от которой в ушах звенит, а под ребрами сжимается. Но галочка стояла. Синяя. Холодная. Как подтверждение, что он видел. Прочитал. И все равно — ничего. Прошло два дня. Он молчал. И это молчание уже не было теплым. Оно было, как лед на груди. Айла больше не писала. Она просто смотрела в экран и спрашивала тишину: "Почему?" И ответ звучал в голове глухим эхом ее старых страхов: "Ты слишком. Слишком глубокая. Слишком настоящая. Слишком уязвимая." Айла прижала колени к груди, словно так могла защитить себя от очередного исчезновения. Но оно уже случилось. Без крика. Без объяснений. Просто — пропал. Как делают все. Все закончилась молчанием. Таким же громким, как все, что было между ними. Но это уже было другое молчание — тяжелое, как мокрая простыня на груди. Оно тянуло внутрь, как воронка. И в этом молчании — словно поставлена точка. Не в истории, а в их главе. В первой главе, которую они, возможно, никогда не перечитают.