Часть 1

От Мира не осталось больше ничего постоянного. Он рассыпался, расслоился на кучу ошметков, которые никто из них не знал, как назвать. Наблюдатели сменялись с каждым новым месяцем, чтобы поддерживать порядок и сохранность последних крупиц погибающего мира, остатки которого будто тасовали чей-то рукой в совершенно невообразимой последовательности. У Старшего гудели ноги. Это было ожидаемо – двое шли четыре дня почти без отдыха. Второй, которого именовали Младшим, был самым молодым из Наблюдателей. Он, рожденный уже после смерти Мира, не понимал многих вещей, но обладал свойственной всем детям отваге. Любопытство в нем играло сильнее любого страха. Младшего буквально разрывало от количества энергии, которая бурлила в его теле. Он перемещался исключительно бегом, перепрыгивал через несколько ступенек сразу, раздирал коленки до крови, падал, поднимался и не было никаких ограничителей, которые смогли бы его угомонить. Все вокруг принадлежало Младшему, а Младший в свою очередь принадлежал всему. Этот равноценный обмен хотел испытать на себе и Старший; хотелось отринуть прочь все взрослые унылые вопросы и снова идти бить крапиву палками, топить в речке большие ветки деревьев, чтобы позже сделать из них самый лучший лук, кушать смолу вместо жвачки и притаскивать домой пойманных голубей, отправиться на поиски заколдованного королевства в соседний лес или залипать в трещинки на асфальте, пока не стемнеет и голос матери не прокричит его имя. Хотелось думать о детстве, о жизни до перерождения в Наблюдатели, как об источнике силы, испить из него и понять, что он не отравлен. Старший устало выдохнул, отдирая присохший к челюсти язык, и сел на на землю. Вокруг живых существ не осталось совсем, редко можно было только встретить маленьких ящериц. Младший тянул ладошки к огню, с интересом косился на падающие звезды и с большим трудом пытался хранить молчание. Пламя слабо освещало промозглую местность, и стоило Земле содрогнуться в очередном предсмертном приступе, рассыпалось на десяток маленьких огненных светлячков. Потеряв источник тепла, Младший сильнее кутался в дорожный плащ и, шмыгая носом, плотнее прижимался к Старшему. - А правда, что я научусь видеть по огню? Старший не отвечал, пока не раскурил трубку. Он затянулся несколько раз и нахмурился: табак в этот раз продали ему все-таки некачественный. С таким и облаков нормальных не сделаешь – все будут получаться мутно-серыми и не будут принимать нужную форму. - Разумеется, - слегка замявшись, ответил Старший. – И сможешь видеть все, что захочется. Будущее, прошлое, настоящее. Ты спрашивай, все расскажу сейчас, вижу, что тебе любопытно. - Ну… - Младший смотрел, как его наставник окрашивает травами последние всполохи огня в разные цвета. – А что будет, когда родится новый Мир? Кто из наших выживет? Мы… Мы будем так же путешествовать вместе? Тихо засмеявшись, Старший вдыхал ароматный дым, слушал как травы радостно трещат в заново разрастающемся костре. - Всю правду говори мне, я не боюсь! Младший не знал, что Мир не переродится, ничего нового после смерти не будет. Он был сотворен из сердца их Бога, а оно существовало в единственном экземпляре. Наблюдатели же были созданы из души погибшего насильственной смертью человека и звездной пыли и звездной пылью обречены были стать вновь. Время Старшего подходило к концу тем скорее, чем ближе они были к Наблюдательному пункту. Мир, чертово королевство кривых зеркал, не делал Наблюдателям никаких поблажек в сроке жизни; чем ты ближе к смерти, тем сильнее пробирается холод под кожу и разъедает кости. Старшему спать хотелось и не хотелось одновременно, но точно было желание отвести от Младшего их беду, чтоб он продолжал гореть так же ярко и неистово, как делает это сейчас. Старший не знал сколько времени провели они бок о бок в самом центре густой, душной темноты. Это было самое безопасное и безмятежное место из всех, что он сейчас мог вспомнить. - Немного осталось… И этой фразой все закончилось. Темнота взорвалась режущим сиянием, свет рванулся на двоих сверху. У Старшего было поганое ощущение, словно он распадался на крошечные части, но нечто собирало воедино, склеивало его методично и спокойно. И последним, что он чувствует, когда в глазах уже стоит кромешная тьма, становятся прикосновения маленьких горячих ладоней. Бережные, почти ласкающие. Чужой крик тоски он уже не услышит. А у младшего останется до последнего в памяти треск недавнего огня.