Москва | преимущ. солнечно | +31°C

Под её ресницами что-то удушающе странное, когда ты стоишь у порога её квартиры, словно на краю. «Пере- ступай…» “мой милый, день прошёл мимо, а мне б упасть в ладони к лету...” Когда-то в детстве она сломала руку, так же случайно и нелепо, как ты сломал её. Быстро. «Как же так…» “вот только б сохранить твое имя внутри больных клеток.” Купленные персики разбегаются по столу, выскакивая из порвавшегося пакета. И так спокойно, когда она рядом, когда твои пальцы скользят по ее талии, и всё остальное кажется лишним. И так хорошо… «Пока алкоголь не попадает в её кровь». *** «Она сводит сходит с ума». — Зачем ты это делаешь, просто объясни, зачем тебе это? — О чём ты, Маш? — Ты заставляешь меня чувствовать себя слабой. И мне чертовски плохо, ты разве не видишь?! — ледяняще-голубые айсберги тонут и безвозвратно тают, отражаясь тонкими полосками на её разгоряченных вином щеках. Она вдребезги пьяная. Ты патологически уставший. И вы так тихо орёте, и так громко молчите. Так, что до чертиков пустая тишина звенит в нависшем под потолком воздухе, выматывая мощнее обыденных истерик. Кажется, у тебя стальные нервы.«Кажется, вот-вот порвутся». — Маш, тебя без твоей помощи никто не заставит чувствовать себя слабой. Тебя невозможно заставить. Выходит, тебе самой захотелось ощутить себя такой, и я просто стал отличным способом… — Замолчи… — Послушай, в том, что ты иногда плачешь, чувствуешь себя живой — нет ничего плохого, это абсолютно нормально, и… — Да заткнись ты со своей заумной хернёй! “всё тускло мне, всё сном моим мнимым, цветною чередой чужих тряпок.” И ты в очередной раз встаёшь из-за стола, так сильно желая сохранить ваши рассудки в норме и отдалиться от эпицентра взрыва как можно дальше. “мой милый, нет больше силы, ох, вот бы ты меня спрятал…” А она цепко хватает тебя за руку, ненароком стягивая пиджак. «Тебе надо остыть, Маш… Мне лучше уйти». Но она опережает, целуя тебя мучительно больно, чертовски отчаянно... У неё больше нет сил бороться. А у тебя — шансов уйти. И горячие капли ледяных рыданий впитываются в твое плечо, когда она подходит почти впритык, прижимаясь к тебе так крепко, чтобы никто никогда не оторвал. — Почему у тебя встаёт на меня в те моменты, когда я плачу? Тебе нравится, когда мне плохо, да? — Маша невольно улыбается сквозь истеричные слёзы, а ты в глаза ей пристально. «А потом башни срывает. У обоих…» И её правая рука судорожно скользит вниз, к ширинке, левая — вверх, под рубашку, и ты не знаешь, за какую хвататься... И ее пылающие красным полусладким губы обжигают твою шею сильно-сильно, так, что перед глазами всё крýгом, и свет от перенапряжения мигает в прихожей. И тебе жарко-жарко, когда она опускается ниже, проводя языком тонкую дорожку вдоль твоего тела. И веки становятся липкими, и всё вокруг заполняется искрами под звуки стремительно расстегивающегося ремня твоих брюк. И комната горит в красном. Ты — в чёрном. Она — в белом. «Белое рвётся прямо на ней». Твоя ладонь крепко сжимает ее рот, заставляя густые стоны накапливаться меж рёбер, лишь изредка давая тяжёлым вздохам выскользнуть из под твоих пальцев. Её руки лихорадочно цепляются за твои липкие плечи. Её смыслы путаются в твоих мыслях. её-твоё. всё превращается в единое. в ваше. *** «И утро выстреливает обоим в головы». “взял - спрятал бы меня за собою, пустил в пустыни течь меня Нилом…” Окна спальни выходят на восток, и в горле патологически сухо, а обжигающее солнце облизывает ее ступни своими лучами. И одеяло мнётся где-то в ногах. И она совсем-совсем голая прячется в подушку, а ее абсолютно безвкусные татуировки, разбросанные по блестящему телу, невольно выжигают тебе глаза. Она закидывает на тебя ноги. Закидывает за диван пульт. Закидывается. Очередной дозой твоих прикосновений везде-везде, где только можно, «и где нельзя». Пепельница поблёскивает на краю подоконника. Жёлтый-жёлтый рассвет шипит, разливаясь по душному небу. У соседей скрипят полы. *** Её дом, словно воронка; сутки перемешались, ты потерялся во времени, в густом-густом пространстве. Телефон сел, настенные часы сбились, а за окном то ли позднее утро, то ли ранний вечер. И всё плывёт в полупрозрачном тумане гудящих висков. *** ”так сладко за окном цветут липы, а я, гляди, мертвая, милый!..” А потом — по новой. И-всё-по-кругу-по-кругу… Она плачет, она ревёт, она кричит. Громко-громко, от своей же слабости, которую так сильно хотелось, но так слабо получалось скрывать в и без того забитой голове. Работа-вызов-совещание-работа-вызов-работа. И до сих пор не можешь признаться себе в том, что в её в мыслях только ты. только. без исключений. И наконец осознаёшь это после её глупого «а хочешь, я уволюсь, а?» — и в ответ кружка с плавающей в ней долькой лимона, вырываясь из твоих путанных пальцев, летит к чертям. И — вдребезги. Она говорила, что её жизнь это её работа. Но сейчас она так старательно молчит о другом. Она уже смирилась; теперь её жизнь — это ты. только тебе — ни слóва… *** “нет правды у меня, нет и веры, и время меня ест, а не лечит...” Тебе так невыносимо, когда ненароком натыкаешься на её спящую и катастрофически вымотанную и обиженную, лежащую в пустой ванне — гордость не позволила вернуться в постель и уснуть рядом. И так больно смотреть, как она ворочается сквозь сон, скользя спиной по твёрдой поверхности так, что на коже в районе позвоночника проявятся темные синяки. Она оказывается такой невесомой на твоих руках, и ты утаскиваешь её вдоль, по коридору, опуская на мятую кровать. А она подозрительно вовремя просыпается, утягивая тебя за собой. Непосредственно и нагло. На холодное одеяло. На себя. — Маш, ты сведёшь меня с ума… — Сведу. И мы будем в расчёте. и время снова теряет свой смысл. *** А в новое утро ты собираешь с пола ее рабочие бумажки, перемешанные и — в порыве очередной перепалки — рассыпанные по полу, раскладываешь их по вроде как правильным стопкам, ссылаясь на заголовки. А проснувшись, Маша будет уничтожать тебя с криками, что ты поперепутал их ещё сильнее. А через мгновение она сдастся, цепляясь хрупкими тонкими пальцами за твои плечи. «Прости меня, а! Ты же так старался, хотел мне помочь… Прости меня блять за то, что я такая.» И ты простишь. простишь ведь? да? «Маш…» Твои пальцы просачиваются в её мягкие-мягкие волосы. и всё хорошо. “мой милый, ты запри двери. молчи и обнимай меня крепче!..” *** “молчи и обнимай меня крепче…” Твоя былая безмятежность вот-вот лопнет; нервы трещат по швам, а она мечется по комнатам ядерной катастрофой. — Я так хочу покоя… — А я хочу тебя. И всё. опять. хорошо. “молчи и обнимай меня крепче…” *** А эта сильная-сильная девочка становится мягче и нежнее только в твоих объятиях. потому что с тобой — не страшно. “молчи и обнимай меня крепче…” — Не уходи, пожалуйста, Андрей… Я без тебя умру не смогу… солнце скользит по ковру. “просто молчи, просто молчи…” старый букет вянет на столе. а ты всё-таки уходишь. за новым. “тщ-тщ-тщщ…”