***

О Карло Бальзани, известного в узких кругах как Карни, великом музыканте своих и последующих времён, я не могу говорить иначе как с содроганием. Охватывающий меня при этом ужас связан не только со зловещими обстоятельствами его гибели, но и с последующими происшествиями после его кончины. Впервые этот ужас сковал меня более пяти лет назад, когда моя тётушка Флори купила всей семье билеты на его концерт. Я не был большим поклонником классической музыки, но не сходить на концерт Карни хотя бы раз в жизни, считалось для каждого англичанина непростительным грехом. В нашей семье Карни почитался всегда. Моя мама безумно его обожала. Пластинки с его записанными музыкальными произведениями до сих пор пылились на полках книжного шкафа и раз в год прослушивались на старом граммофоне. Его автобиография хранилась так, будто бы нашей семье передали Коран или Библию древнейших времён. Оно и понятно. Издание было солидным, да и автограф Карни был на вес золота. Я читал эту книгу всего лишь один раз и единственное, что мне врезалось в память больше всего, его фраза о главной мечте жизни: «Добиться успеха — вот мечта каждого человека. Я же мечтаю о том, чтобы добившись триумфа, я умер прямо на сцене». Это шокировало не только меня. Но в основном многие обыватели старались игнорировать эту фразу, списывая на безумность маэстро. Оно было ему свойственно. Итак, когда настал день икс, мы с семьёй отчалили в театр «Олд Вик». То был прекрасный октябрьский вечер. Так как мы жили далеко от столицы нашего необъятного королевства, мы ездили в город в основном на вечернем экспрессе. Матушка вовсю прожужжала уши отцу о том, как будет прекрасно, когда она увидит вживую самого Бальзани. Отец слушал её вполуха, сосредоточив всё своё внимание на «Таймс». А я был погружён в свои мысли. И почему-то мысли у меня были только о Карни. Бальзани помогал мне душевно исцелиться и обрести вдохновение на свершение чего-то нового. Его музыка преследовала меня всегда. Даже тогда, когда дорога шла в гору, за окном открывалась панорама удивительной красоты, музыка его волшебной скрипки уносила мою душу в мир созерцания. И под все эти мысли я уснул до самой конечной остановки. Когда мы пришли в театр, матушка тут же повела нас на встречу к Флори, а после непродолжительного разговора, мы заняли свои места в партере. Через несколько минут свет погас, и на сцену вышел он. Сам Карло Бальзани. Если бы в театре не существовало такое словосочетание, как «хорошие манеры», мама бы кричала от радости на весь зал. Карни вышел на сцену, молча поприветствовал зрителя и начал играть. Весь зал впивался в него глазами. Всё затихло, когда раздались первые сыгранные ноты. Глаза музыканта были закрыты, а его тёмно-каштановые волосы словно блестели в свете прожекторов. Скрипка издавала такие прелестные звуки, что можно невольно попасть в музыкальный транс. Твоё сердце и душа словно замирали с каждой новой мелодией. Некоторые дамы из зала не выдерживали и, находясь в музыкальном экстазе, громко ахали при каждой новой мелодии, которая давала им удовлетворение. После каждой композиции, маэстро делал небольшую паузу, отчего зал срывался на бурные овации. Карни приветствовал их своей сухой улыбкой. Как мне казалось, он явно не понимал того, что вызвало такой огромный восторг у аудитории. Я и сам, обладая неплохим музыкальным слухом, не мог понять, как простые легкие гаммы, которые мог исполнить любой ученик музыкальной консерватории, смогли вызвать такой восторг зрителей? Вероятно, Карни разминался перед тем, как сыграть своё главное произведение. Ведь за этими композициями незаметно прошло около часа. Наконец, выдержав небольшую паузу, он вскинул смычок, положил на плечо скрипку. Публика замерла в ожидании. И тут он начал играть, написанную им, скрипичную сонату, которая преследовала меня всю мою жизнь. Этого произведения не было ни на одной пластинке. Он играл его единственный раз на сцене. И хотел, чтобы этот триумф услышали только избранные. Он играл плавно, не спеша. Скрипка передавала всю тоску и боль, которые Карни старался передать в своём шедевре. И наконец, всё начало подходить к триумфальной коде, но вдруг через несколько минут произошло непоправимое. Неожиданно меня оглушил крик сидящих сзади дам. Две с половиной тысячи человек в театре вскрикнули как один. Всё произошло в тысячную долю секунды. Уже во всю на сцену бежали несколько капельдинеров, пытаясь как-то исправить страшную ситуацию. Но исправить её всё равно бы не получилось. Один из прожекторов, хлипко державшихся над самой сценой, неожиданно сорвался с места и упал на голову бедного Карни. Поскольку вес и размер этого осветителя были довольно габаритным, вы наверняка можете представить, как разлетелась голова несчастного Бальзани. В тот вечер я увидел столько вещей, которые разом опустошили мою душу. До сих пор в кошмарах я вижу эту сцену. Когда кровь разлетается по сцене, а уборщики пытаются прибрать частички разлетевшегося черепа с пола. А сам Карни ещё сжимает свою скрипку. Эта была самая громкая и трагичная потеря для всей Англии. Похороны проходили на Бруквудском кладбище. Его останки зарыли в землю без обычной для таких случаев церемоний. На его могиле стояли несколько сотен плакальщиц и умывали могильную землю своими горькими слезами. Родных на могиле Бальзани не оказалось. Его родители давно покоились на другом кладбище, а сам он был человеком не женатым. Считал, что бракосочетание испортит в нём его художественную натуру. Ещё долго в газетах мелькал заголовок об ужасной кончине музыканта, но после оно сменилось на статью о его могиле. На плите музыканта были вырезаны не года жизни, и даже не памятные слова, а ноты. Ноты непонятной композиции. Конечно, предполагалось, что таким образом Карни написал о себе на музыкальном языке, но то всё было лишь догадками его поклонников. Многие пытались исполнить эту написанную мелодию на музыкальных инструментах, но получалось что-то странное. Эту мелодию не мог сыграть никто. Постоянно, когда кто-то начинал её играть, непроизвольно уши сворачивались в трубочку. Матушку, даже после смерти музыканта, терзали мысли о том, что написано на его плите. Она даже взяла уроки скрипки, чтобы сыграть эту мелодию, но всё было тщетно. Мелодию сыграть было просто невозможно. Я же после того несчастного инцидента пытался забыть о Карни, как о страшном сне. И это получилось. Постепенно, когда я уже достиг совершеннолетия и смог переехать от своих родителей поближе к столице, в графство Суррей, посёлок Вест-Клэндон, я полностью оставил тревожные мысли о гибели Бальзани. Вест-Клэндон было довольно тихим местом для того, чтобы почувствовать себя свободным человеком и полностью сосредоточиться на учёбе. Я снял небольшой дом, где мог полностью заниматься тем, что мне нравилось. Друзей у меня было немного, а значит, никаких пьяных вечеринок и прочих громких празднеств здесь ожидать не следовало. «Здесь была и будет царить спокойная жизнь», — так думал я, заселяясь в свой новый дом. Но моя тихая жизнь продлилась недолго. Вскоре мне надоело сидеть в четырёх стенах, и я решил исследовать мою новую родину. Я отправился в небольшое путешествие по Вест-Клэндону в поисках интересных мест, где можно было бы запечатлеть на бумаге несколько красивых пейзажей, а поскольку интересовавшие меня места в основном располагались вдали от дорог и были труднодостижимы, то, несмотря на позднюю осень, путешествовать я отправился на велосипеде. Желая добраться до главной цели кратчайшим путём, я оказался на старой и, по всей видимости, заброшенной дороге. Ехал я в основном без остановок. К вечеру небо над головой сделалось пурпурным. Это могло быть каким-то следствием сумерек, а может быть, результатом моего изнеможения от долгого катания. Вскоре мой путь начал проходить через совсем страшные и неровные дороги, отчего в некоторых местах колёса велосипеда попортились. Из-за этого мне пришлось его катить. Казалось, ничего хуже уже произойти не должно, как вдруг меня застигла гроза. В поисках убежища я наткнулся на древнее и неказистое каменное строение неподалёку от основания каменистого холма. Даже издалека, как только я заметил его от дороги, это строение произвело на меня неприятное впечатление. Однако гроза оказалась сильнее предрассудков, и вскоре я, позабыв, что велосипед в не очень хорошем состоянии, сел на него и уверенно начал крутить педали вверх по пологому склону в сторону запертой двери, наводящей на мрачные мысли. И только после до меня дошло то, что здание, к которому я ехал, было одним из склепов Бруквудского кладбища. Кладбищенские Ворота были открыты, и я без труда пробрался на территорию. На моё удивление дверь в склеп оказалась не запертой. Она медленно отворилась на смазанных петлях. Я вошёл, неся в руке велосипед, и закрыл за собой дверь. Снаружи это напоминало склеп, но внутри всё было по другому. Всё выглядело так, будто склеп был кем-то обитаем. Были небольшая кровать, скромная печка, на которой вовсю посвистывал чайник, и небольшое кресло. Осматривая это странное жильё, я не услышал того, как начал заканчиваться ливень. Но идти куда-то на ночь глядя мне не хотелось от слова "совсем". Поэтому я принял решение остаться в склепе до рассвета. Садиться мне почему-то не хотелось, и потому я начал бродить по комнате, осматривая те предметы, на которых останавливался мой взгляд. Первым таким предметом оказалась стопка книг средних размеров, стоящая на небольшом прикроватном столике. Взяв одну из книг и заглянув в её содержание, мои глаза расширились от изумления. Она была на языке Брайля. Практически все книги на столике были написаны именно на этом языке. Но мои размышления о живущем здесь человеке сошли на нет, когда я услышал непонятную, притягивающую к себе, мелодию. В моем изувеченном мозгу непривычно звучал шум рассекаемого со свистом воздуха проклятой музыки. Музыки, которую я слышал в тот злосчастный вечер гибели Карни. Это был не сон, и боюсь, даже не безумие. Слишком уж реальным казались те звуки, чтобы списывать их на утешительные иллюзии. Самое ужасное в данной ситуации было то, что звуки доносились с самого кладбища. Дальше я смутно помню о той прожитой ночи; во всяком случае, точно знаю, что я слышал эту музыку до конца. Кто-то проигрывал коду Бальзани. И единственное, что мне хотелось узнать, кто был тот музыкант, что смог доиграть её до конца. Выбрался я из забвения только под утро. Я лежал на полу и был укутан каким-то странным заштопанным пледом. — Ох, ну и буря разыгралась вчера, — услышал я чей-то голос. — Хорошо, что вы смогли добраться до моей сторожки, иначе чувствую, вы бы и сгинули в этом мраке. Обернувшись, я увидел человека столь необычной внешности, что я не вскрикнул лишь потому, что с детства был приучен к сдержанности. Старый, с небольшой белой бородкой и в поношенной одежде, хозяин склепа внушал удивление и уважение своим видом и телосложением. Ростом он был примерно метр семьдесят и, несмотря на возраст и явную нищету, казался крепким и энергичным. Лицо казалось неестественно румяным и не столь морщинистым, как следовало ожидать; над высоким лбом торчала копна седых волос, лишь чуть поредевшая с годами. Глаз не было видно из-за темных очков. Если бы не чудовищная неряшливость, старик бы производил впечатление важной персоны. Эта неряшливость, даже при таких лице и фигуре, делала его внешность отталкивающей. Невозможно было определить, что представляла собой его одежда, ибо мне она показалась массой каких-то лохмотьев, колышущейся над высокими, тяжелыми ботинками. Появление этого человека и тот инстинктивный страх, который он внушал, заставляли меня ожидать какой-то враждебности, потому я почти вздрогнул от изумления и проникся ощущением несообразности, когда он указал рукой в сторону кресла и обратился ко мне тонким слабым голосом, полным льстивого почтения и угодливости. — Путешествуете? Просто, если бы вы были из этих мест, вы бы давно заскочили в Грот-Вондервуд, что в нескольких шагах отсюда. Просто я случайно споткнулся о ваш велосипед сегодня ночью. Вероятно, ему не помешает небольшой ремонт. Я ответил, что действительно затерялся вчерашней ночью, и извинился за грубое вторжение в его жилище. — Пустяки. Я даже рад видеть здесь живую душу среди мертвых, — после чего он с небольшой хрипотцой рассмеялся. Я сказал ему своё имя и протянул руку. В ответ он лишь произнёс своё и пошёл прямо к печке, совершенно игнорируя мой жест. И тут до меня дошло, что старик был совершенно слепым. Разлив чай по чашкам, Крамли, именно так звали старика, начал рассказывать о своей жизни. Я всё хотел спросить его насчёт той ночной музыки, что раздавалась с кладбища, пытался заговорить на эту тему, но старик постоянно игнорировал мой вопрос. Похоже, он пребывал в игривом расположении духа, но всё же от него можно было ожидать чудачества. Тогда наконец, не выдержав его жизненных истории, перебил его своим вопросом: – Кто играл коду Карло Бальзани? Старик резко прервал свой рассказ. Его улыбка тут же потухла, и он ответил: — Никто. Вам почудилось. С дороги всякое может привидеться. После, когда мы закончили наш скудный завтрак, Крамли проводил меня до ворот и пошёл обратно в свою сторожку. Доехав до ближайшего жилого квартала, я немедленно отправился в мастерскую, где мне починили колеса. После я отправился в булочную. Мой голодный желудок давал о себе знать громким урчанием. Взяв несколько булочек с изюмом, я отправился в сквер, чтобы перекусить. Приехав к месту назначения, я припарковал свой велосипед рядом со скамейкой и принялся за трапезу. Рядом со мной сидели несколько барышень, которые вели диалог обо всём, чём только можно. Но вскоре, мне пришлось подслушать их разговор. — Представляешь, — говорила одна. — Сегодня ночью опять кто-то играл на этой дурацкой скрипке на кладбище. — Да, слышала. — говорила вторая. — Неужто для кого-то Бальзани такой великий гений, чтобы постоянно каждую ночь играть на его могиле. — Наверное, да. Знаешь, я всё-таки уверенна, что тот слепой сторож. Ему просто делать нечего, и он решил хотя-бы так скрасить свою несчастную жизнь игрой на скрипке. — Да, нет! Как слепой может так прекрасно играть на скрипке? Скажешь тоже. — А тогда кто по твоему. Все же знают, что посторонние ночью на Бруквудское кладбище не ходят. Единственный, кто там из живых, это сторож. Соответственно, только он может играть на скрипке. После их рассуждения зашли слишком далеко. И на их разговор я уже не обращал внимание. Но меня смущал тот факт, что всё-таки старик мне наврал. И я действительно был прав. С кладбища играла скрипичная кода. Только возникал вопрос: как слепой сторож мог играть на скрипке коду, которую он даже не слышал? Я решил докопаться до правды и поехал на кладбище. Чтобы старик не смог отпираться, я позвал своего давнего товарища Вертера, который работал в данном районе констеблем. Приехав на место, мы пошли к тому самому склепу и немедленно начали тянуть старика к ответу, угрожая посадить его за решетку за то, что распугивает граждан по ночам. Некоторое время Крамли запирался и ничего не говорил, но вскоре не выдержав внутреннего страха дал следующее показание: «Я ведь давно уж тут живу. Родни у меня нет. Только утешение среди могильных плит и нахожу. Потому и устроился сюда сторожем. А то, что я слепой, не мешает мне охранять это Богом забытое место. То, что народ говорит, оно правда. Я действительно умею играть на скрипке, но так изящно я никогда не умел. О тайном музыканте, играющем коду, я узнал лишь полгода назад. Дело было такой же пасмурной осенью, как и в этом году, – не помню только, какого числа и месяца, — прогуливался между могильных плит. Всё равно все знают, что ночных гостей тут никогда не бывает. Я прошёлся по всем местам. Ворота были закрыты везде, и только собирался возвращаться обратно в свою сторожку, как вдруг услышал скрипичную игру. Обеспамятев от страха, стоял я безмолвен у самого порога своего дома. Вдруг нечистый дернул меня идти на этот звук. Музыка становилась все громче и прекраснее. Я уж начал кричать, что поздно и нужно прекращать игру, но музыкант меня словно и не слышал. Тогда я начал сыпать ему различные угрозы. Дошёл даже до того, что начал крыть благим матом. Но всё было без толку. Я тогда пошёл дальше. Принюхавшись, я понял, что пахнет вовсе не человечьим телом. Это был совершенно другой запах. Запах потустороннего. Словно он пришёл из другого мира. И тогда я понял, что передо мной стоит он…». И тут старик замолчал, не в силах продолжить свой рассказ, и, как выяснилось позже, рассказывать-то было нечего. Ему словно отшибло память. Кем был этот таинственный музыкант, Крамли нам так и не раскрыл. После Вертер вывел меня на улицу и, достав из кармана пачку сигарет «Плейерс», заговорил: — И ты ему поверил? Я считаю, что таким образом он пытается себя отмазать. Если проникновений на кладбище не было, а сам по запаху понял, что это кто-то не из этого мира… Тебе не кажется это бредом? Я отлично понимал, что сказанное стариком Крамли является чем-то мистическим, но всё же желание проверить его историю на достоверность у меня зажглось с новой силой. И я предложил Вертеру свой план. *** Констебль Вертер, слепой Крамли и я пришли на кладбище в полночь. Я в нерешительности остановился, внимательно глядя на ворота. — Он там? — спросил я Крамли, зачем-то показывая в сторону могилы Карни. — Скоро будет, — спокойно ответил старик. — Обычно он появлялся всегда там. — Что делать, если мы его встретим? — Черт возьми! — взвыл констебль, — на месте арестуем и предъявим административный штраф за распугивание граждан. И Вертер быстро зашагал среди тысяч молочно-белых надгробий. Я тоже решил не оставаться в стороне и последовал за своими проводниками, иногда оглядываясь и смотря на машину Вертера: она показалась мне дорогим другом, от которого я уходил за тысячи миль. — Он должен быть где-то здесь. — констатировал Крамли. — Ну так иди! Веди нас к нему! — не унимался Вертер. И он пошёл, ведя нас между скрюченными надгробиями, постукивая тростью направо и налево, словно прогоняя ночь, отбивая от неё большие куски или высекая искры там, где никогда не было ни единой искры. Я стоял рядом с Крамли, посреди всех этих мраморных плит с именами и датами, понемногу зарастающих травой. — Ну и где твой ночной музыкант?! — не унимался мой товарищ. — Терпение, друг мой. Сейчас он появится. Вы сами сможете его увидеть. Некоторое время на кладбище царила мёртвая тишина. Тьма была кромешная. Ни луны. Ни звёзд. Всё было закрыто мрачными кобальтовыми облаками. Это была одна из тех ночей, когда туман очень рано приходит с моря, накрывая весь Альбион и поднимаясь на высоту около пятисот футов. Но облака немного рассеялись, и свет луны начал просачиваться на бледные надгробия. — Боже! Смотрите! — еле слышно произнёс Вертер, указывая пальцем на дальнюю могилу Карни. Обернувшись, я увидел то, что сложно описать будучи в трезвом состоянии разума. Лунный свет горбатой луны падал на могилу великого Карло Бальзани. И тут же из лунного блеска медленно начал появляться призрачный облик. Мои глаза не могли поверить в то, что я видел на данный момент перед собой. Перед нами стоял сам Карни. Одет он был в ту же одежду, что и на своём последнем выступлении. Его голова теперь не выглядела, как раздавленный сапогом банан. Она имела ту же форму, которую имеют и обычные обыватели. Простояв несколько секунд, в руках Карни, словно из воздуха, появилась его верная, сделанная из резонасной ели, скрипка вместе со смычком. И после всё кладбище наполнилось сонатой тоски. Оглянувшись, я увидел бледного констебля. В его глазах читался ужас. Он, вероятно, боялся того, что видел это один. Через несколько минут он лежал на промёрзлой земле без сознания. Украдкой я бросил взгляд на Крамли. Тот спокойно стоял и слушал призрачную коду. Теперь его не смущало то, что слышал и чувствовал всё эти далекие годы. Он чувствовал внутреннее облегчение. После мой взор снова упал на Карни. Вдруг я снова почувствовал себя как в детстве, когда мы с родителями сидели в зале, и на сцене появлялся Призрак Оперы или Горбун из собора Парижской Богоматери. У меня было такое лицо, какое было несколько лет назад — завороженное и испуганное одновременно. К моим глазам медленно подступали слёзы. Мне было радостно, но в тоже грустно видеть великого кумира миллионов людей в таком обличии. Но всё же радость от того, что снова слышал играющего Бальзани грело мою душу. Не помню, кто сказал эту фразу, но почему-то именно она всплыла в тот момент на кладбище: «Глубин иного мира не измерить взором, их чудеса поистине диковинны и внушают трепет. Проклята земля, где мёртвые оживают и обретают тела». Но данный случай, вероятно, исключение из всех правил. Карни всю жизнь хотел закончить свою жизнь триумфом и теперь каждую ночь он играл эту коду, чтобы наконец спустя столько лет, даже в загробном мире прочувствовать этот невидимый успех. Так его игра продолжалась до самого рассвета. И наконец, когда светлое пятно на горизонте становилось всё больше и больше, всё тише и тише становилась музыка Карни, как и его призрак постепенно исчезал, отправляясь в загробный мир.