Лавандовое варенье

Элоиза всегда это знала. Ну, возможно, не всегда. Скорее, она знала достаточно давно, чтобы начать лгать себе, будто бы ничего не знает. Это было удобнее. Проще. Меньше вопросов. Особенно к самой себе. Она была его слушательницей, моделью, советчицей, шутницей, иногда даже спасительницей — словом, всем тем, чем сестра может быть для брата. Но взгляд Бенедикта всегда задерживался на ней дольше, чем следовало. И прикосновения тоже. Иногда почти по-настоящему, на мгновение слишком близко, прежде чем он либо вспоминал, кто есть кто… либо, что гораздо страшнее, не вспоминал вовсе. Иногда она злилась на него за это. Неужели он считал её глупой, той, которая ничего не замечает? Хотя… возможно, именно так он и думал. Она ведь играла свою роль. Притворялась, будто всё в порядке, будто ей не больно, будто она не чувствует того странного напряжения между ними, которое никуда не исчезло, несмотря на прошедшие годы. И да, по сути, она понимала, что подобное чувство называется «не тем, что положено испытывать брату к сестре». Но называть вещи своими именами — значит впустить их в свою жизнь. А жизнь требует решений. А решения могут разрушить даже тот хрупкий порядок, который раньше казался лишь управляемым хаосом. Только вот теперь всё это стало невыносимым. Все эти недомолвки, полунамёки, двусмысленные улыбки — раньше они были своего рода защитой, способом оставаться рядом, не переступая границ. А теперь казались насмешкой. Или обещанием, которое он так и не решился сдержать. А тут ещё Пенелопа. Пенелопа выходит замуж за Колина. За Колина! Та самая Пенелопа, которая, как оказалось, любила его годами, но ни разу не сказала об этом ни слова. Ни намёка. Ни полувздоха. Как будто подруга приберегала свою любовь про запас, а теперь вдруг выставила её напоказ. А если бы она любила Бенедикта? Что тогда? Их дружбе пришёл бы конец. Окончательный конец. Конец концов. Потому что Элоиза, как и любой человек, хоть немного уважающий себя, не смогла бы продолжать пить чай с той, кто любит её… Впрочем, кем для неё был Бенедикт, она до сих пор не определила. Может быть, ближе, чем дозволено. Может быть, глубже, чем безопасно. Вот почему Элоиза плачет на свадьбе. От обиды. От раздражения. От понимания, что все вокруг умеют говорить о чувствах, понимать их, принимать, кроме неё. Она ведь не просто промахнулась со своими чувствами. Она, кажется, вообще стреляла из арбалета, стоя спиной к цели, завязав глаза и напевая: «Ля-ля-ля». А потом она заедает горе канапе. Кажется, это единственный способ сохранить достоинство. По крайней мере, никто не видит, как она пытается заполнить эмоциональную пропасть хрустящим печеньем с сыром. И тут появляется он. Бенедикт. Говорит что-то. Голос серьёзный, взгляд проникновенный. Такой, будто сейчас начнёт читать стихи или объявлять, что уходит в монахи. О, нет. Он хочет признаться. В чувствах. Только не надо. Только не здесь. Только не сейчас. — В твоём сердце достаточно любви для всех нас, — произносит он. И он серьёзен. Очень. Угрожающе серьёзен. — Любовь не имеет границ… Если он сейчас произнесёт «вечные чувства» или «судьба», она закричит. Или заплачет. Или кинет в него канапе. Или всё сразу. Вот только она уже не может слушать. Её рука сама находит его руку. Хватает. Тянет. Не разбирая дороги. Просто прочь от этого голоса, от этих слов, от этой уверенности в том, что он знает, что такое любовь. Дверь хлопает. Темно. Пахнет лавандой. Сухой. Назойливой. Она чихает. Дважды. Глаза щиплет. Мир расплывается, и в этом тумане стоит Бенедикт — такой высокий, такой красивый, такой не понимающий, почему она вот так, здесь, с ним, и почему хочет ударить его или поцеловать. Или то и другое сразу. — Сейчас? — шепчет она, но голос срывается в ярость. — Почему именно сейчас, после стольких лет? Я думала, это останется где-то там, в твоих мыслях. В фантазиях. Или кошмарах. Что ты вообще знаешь о таких вещах? Его брови ползут вверх. Он выглядит… потерянным. Как мужчина, который думал, что просто гуляет по берегу, а потом вдруг оказался по пояс в океане. Только вместо испуга — недоумение. Он осторожно прикасается к её плечу. Она вздрагивает. — Фантазий?.. — повторяет он, и голос его звучит странно: сначала удивлённо, потом… медленно проникается пониманием. — Элоиза, ты… ты думаешь, я… о тебе? Она смотрит на него. Смотрит в глаза. Они такие же, как всегда. Светлые. Бесконечно спокойные. Но теперь они кажутся ей враждебными. Как будто он не должен был быть таким спокойным, когда у неё всё внутри переворачивается. — О, Боже, — говорит он. Запах лаванды становится гуще. — Я говорил о Пенелопе, — наконец выдавливает он. — А ты… о ком? Что? — Ты влюблён в Пенелопу?! — почти кричит она. Голос срывается. — Это… это что? Сначала Колин, теперь ты! Нашей с ней дружбе конец! Окончательный! Бескомпромиссный! Конец концов! Она топает ногой. Не от злости. От обиды. От разочарования. От всего этого абсурда, где она вдруг стала героиней мелодрамы, в которую даже не собиралась играть. Бенедикт хватает её за запястья. Его глаза — смесь паники и истерики. Как будто он сам не понимает, как оказался здесь, в этой кладовой, с женщиной, которая только что приревновала его к его же невестке. — В Пенелопу?! — Он почти выкрикивает имя, голос срывается на фальцет. — Элоиза, ты вообще слышала хоть одно слово из того, что я говорил последние десять минут?! Я пытался сказать, что понимаю тебя! Что я вижу твои чувства… к Пенелопе! Вижу, как тебе больно! Что ты сейчас на свадьбе своей лучшей подруги рыдаешь в бокал шампанского, сжимаешь вилку, как будто хочешь заколоть кого-то из гостей, и вообще ведёшь себя как… Он замолкает. Резко. Как будто язык отказывается продолжать. — …Как человек, которому больно. Элоиза смотрит на него. Смотрит, как будто видит впервые. Или как будто больше никогда не увидит. — Ты действительно думала, что я сейчас признаюсь тебе в чём-то другом? — говорит Бенедикт. Голос ровный. Слишком ровный. — Элоиза. Сестра моя. Он произносит это с нарочитым акцентом, будто пытается пошутить. Но в его глазах — страх. Чистый. Без примесей. Не за себя. За неё. Элоиза фыркает. Недоверчиво. Горько. С оттенком того самого безумия, которое обычно прячется за улыбками и шутками. — Мои чувства к Пенелопе? — переспрашивает она, пытаясь найти смысл в словах, которые сами по себе звучат как ошибка в списке гостей на королевском балу. — Это… просто… Пенелопа — девушка, Бенедикт, — говорит она это так, будто открывает ему великую тайну. Будто он не знает этого уже двадцать лет. — Я не могу испытывать чувства к… девушке! — произносит она уверенно. Почти яростно. И тут же запинается. Прикусывает губу. Смущённо. Настороженно. — Или… могу? Она хмурится. Как будто кто-то только что перевернул страницу в книге, которую она читала всю жизнь, и написано там было не то, что она думала. Трясёт головой. — Что за глупости? Это потому что я плакала на её свадьбе? Это ещё и свадьба Колина! Может, я ещё и к Колину испытываю чувства? — бросает она с вызовом. Готова спорить. Готова сражаться. С ним. С собой. С этим ужасным, невозможным подозрением, что всё — совсем не то, что она думала. Бенедикт застывает. Его лицо — будто его ударили лавандовым веником по лбу. Не больно, но неожиданно. Его пальцы разжимаются, отпуская её запястья, и на мгновение ей становится легче. Но только на мгновение. — Во-первых… — начинает он медленно, осторожно, будто говорит с человеком, который упал с дерева и ударился головой, — если бы ты испытывала чувства к Колину, ты бы точно не стала ждать его свадьбы, чтобы это осознать. Потому что он — Колин. Он раздражающе Колин. Он — воплощение уверенности в том, что мир создан для него. Бенедикт проводит рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него выражение человека, которому только что сообщили, что Луна — это сыр. — Во-вторых… — его голос становится мягче, почти нежным, несмотря на весь этот абсурд, — …никто не кричал тебе: «Прекрати, это неправильно», когда ты в десять лет карабкалась на деревья. Никто не запрещал тебе читать «неподобающие» книги. Так почему ты сама вдруг решила, что не можешь испытывать какие-то чувства? Элоиза молчит. Она хочет ответить. Хочет закричать. Забыть. Убежать. Но вместо этого стоит. В кладовой. Под ароматом лаванды. Под его взглядом. — И в-третьих… — Бенедикт вдруг ухмыляется. Знакомая, почти детская искра вспыхивает в его глазах. Та самая, которую она знала раньше. Когда они были просто братом и сестрой. Или больше. Или меньше. Кто теперь разберёт. — Если ты действительно хочешь обсудить, кто в кого влюблён… — он делает паузу. Даёт ей шанс отступить. Но она не отступает. — Может, начнём с того, почему ты только что практически призналась, что ревновала меня к Пенелопе? Элоиза открывает рот. Хочет сказать что-то остроумное. Что-то ядовитое. Что-то, что разобьёт его уверенность в себе, как он только что разбил что-то внутри неё. Но тут же захлопывает. Потому что голос предаёт. Потому что мысли разбегаются. Потому что она чувствует себя на грани чего-то большего, чем просто спор. Где-то за дверью гремит поднос. Звук металла о пол отзывается внутри неё: в нервах, в груди, во всём теле. В кладовой пахнет лавандой и катастрофой. Или это просто её жизнь снова решила стать романом, который никто не просил начинать. Она делает угрожающий шаг к Бенедикту. Или это он угрожает ей? Сейчас сложно понять, кто из них герой, а кто злодей. Возможно, они оба сошли с ума в один и тот же день. Может, она просто забыла надеть маску «всё под контролем», а он — решил, что давно её потерял. В любом случае, сейчас она выглядит как женщина, которая вот-вот скажет фразу из дешёвого романа: «Ты должен знать правду. Я люблю тебя. Нет, я не должна этого говорить. Да, должна. Нет, не должна. Ты и так поймёшь». Но вместо этого она говорит: — Или начнём с того, почему ты не ревновал меня к Пенелопе, к которой я могла бы гипотетически испытывать чувства? А? Бенедикт резко откидывается назад. Его плечо ударяется о полку. Банка с вареньем гремит, как будто предупреждает: «Остановитесь». Но они не остановятся. — Я?! — выдавливает он, как будто проглотил канапе целиком, и теперь оно просится наружу. — Ревновать тебя к Пенелопе?! Это… это… Он не находит слов. А она смотрит на него и видит всё. Видит, как он пытается быть невозмутимым, но глаза выдают. Они круглые, напряжённые. И тогда он замирает. Просто замирает. Потом медленно, слишком медленно, скрещивает руки на груди. Подбородок вверх. — …А ты уверена, что я не ревновал? Его голос — почти шепот. Но каждый слог звучит твёрдо. Отчётливо. Больно. — Может, я просто очень хорошо умею делать вид, что мне всё равно. Может, я годами наблюдал, как вы шепчетесь по углам. Как ты смеёшься над её шутками громче, чем над моими. Он обрывает себя. Стискивает зубы. И в этом молчании рушится целая вселенная. Та самая банка падает. Разбивается. Варенье разливается по полу, как символ всего, что нельзя собрать обратно. — …Но это неважно. Потому что ты только что подтвердила, что между вами ничего не было. Его голос уже не такой твёрдый. Уже почти сломанный. — Так что поздравляю, сестра. Мы оба идиоты. Ты — потому что придумала себе несуществующие чувства. А я — потому что… Он не договаривает. Но она слышит. Слышит без слов: «…потому что мои чувства были реальными». Элоиза делает шаг назад. Или это не шаг, а отступление. Она отмахивается от Бенедикта. Не злобно. Скорее — раздражённо. Как будто он муха, которая не уходит и не даёт ей спокойно потерять рассудок в одиночестве. — Ты намного смешнее Пенелопы, — говорит она рассеянно, будто это объясняет всё. Или хотя бы что-то. — Может, я громко смеялась, пересказывая твою шутку… — она задумывается. — И если бы я внезапно испытала чувства к девушке, чего бы не случилось, потому что я… Неважно… Она замолкает. Сама не знает, почему продолжает говорить. — Но если бы вдруг… то это была бы Крессида, — серьёзно кивает она. — Она высокая. У неё… сильные руки. Бенедикт застывает. Его лицо, словно портрет человека, который только что узнал, что его жизнь — пьеса абсурда, написанная пьяным Шекспиром под влиянием кофе и ночных страхов. — Крессида?! — выдавливает он, голос срывается. — Крессида Каупер?! Та самая, которая в прошлом сезоне назвала твою шляпу «нападением на хороший вкус»?! Он хватается за голову. Пальцы впиваются в волосы, разрушая идеальные волны. Он просто дышит. Долго. Глубоко. Безрезультатно. — Элоиза Бриджертон, — произносит он с торжественностью судьи, выносящего приговор, — ты — самый невыносимый человек из всех, кого я знаю. И начинает перечислять, как свидетельские показания: — Ты обвинила меня в любви к Пенелопе. Заставила почти признаться в ревности, которой не было. Объявила, что теоретически могла бы влюбиться в женщину, но, конечно же, нет. А если бы вдруг — то в Крессиду. Потому что у неё… — он закатывает глаза, — …сильные руки. Бенедикт делает паузу, чтобы вдохнуть. Лавандовый воздух не помогает. — Я больше не художник, — говорит он. — Я сдаюсь. Пойду записываться в монахи. Может, в монастыре есть тихие кладовые. Без моей сестры, которая за пять минут переворачивает всю мою вселенную с ног на голову. Но он не уходит. Он остаётся. Стоит. А Элоиза… Она не знает, хочет ли, чтобы он ушёл. Или боится, что он действительно уйдёт. Она внезапно смеётся. Не громко. Не весело. Скорее — как человек, который только что понял, что сошёл с ума, и теперь это кажется почти забавным. — Мне нравится переворачивать твою вселенную, — говорит она, почти игриво. Но голос звучит странно. Напряжённо. Она подходит ближе. Ближе, чем должна. Кладёт руки ему на предплечья, чуть выше локтей. Прикосновение не случайное. Не успокаивающее. Скорее — удерживающее. Как будто он может исчезнуть, если она отпустит. Сжимает. Хмурится на него снизу вверх. И говорит: — Ты тоже высокий. И у тебя тоже сильные руки. Эти слова должны были быть глупыми. Должны были прозвучать как очередная игра. Но они не становятся шуткой. Становятся признанием. Бенедикт замирает. — Элоиза… — его голос хриплый. Почти чужой. — Ты… ты понимаешь, что сейчас говоришь? Лавандовый воздух становится плотнее. Его руки непроизвольно сжимаются в кулаки. Но он не отталкивает её. Не может. Или просто не хочет. — Потому что если это ещё одна твоя шутка… то это очень жестоко. Он наклоняется. На дюйм. Может, меньше. Но расстояние между ними — теперь всего лишь вздох и запах. Лаванда. Сырное печенье. Что-то ещё. Горькое. Сладкое. Невозможное. Где-то за дверью — музыка. Смех. Жизнь. А здесь — тишина. — Когда ты сказал, что любовь не имеет границ… — шепчет она. Не смотрит ему в глаза. Смотрит на платок на его шее. — Я думала, что ты наконец решил озвучить… ну, свои… это… — она говорит сквозь зубы, будто само признание — проклятие, которое нельзя произносить вслух. Она делает паузу. Пытается вспомнить, каково это — дышать спокойно. Не получается. — Я испугалась. И ещё подумала: почему сейчас? Почему на свадьбе Колина? Она даже не была такой вдохновляющей. Это же не роман, понимаешь? Никакого заката, никаких прощальных слов, никакого героя на лошади. Просто… мы. И эта странная игра, которую мы вели годами. Она оглядывается. На полки. На банки. На запах лаванды, который теперь кажется ей почти насмешкой. — Поэтому я привела тебя сюда. В эту тесную кладовую. И знаешь… Я не знаю, разочарована ли я, что ты имел в виду мои несуществующие чувства к Пенелопе. Которая, между прочим, предала меня. Разрушила мою дружбу с… Неважно. Элоиза вздыхает. Пожимает плечами. Как будто можно просто отмахнуться от всего этого. От него. От себя. От этого. — Не знаю, — повторяет она. — Разочарование я чувствую или облегчение… И только теперь она смотрит ему в глаза. Прямо. Честно. Так честно, что ей страшно. Бенедикт резко выдыхает. Звук такой, будто он задерживал дыхание годами. Его пальцы находят её плечи. Сжимают. Не отталкивают. Притягивают ближе. — Ты хочешь, чтобы я сказал это? — его голос срывается. Грубый. Хриплый. Наполненный чем-то таким, чего не должно быть. Или, наоборот, тем, что должно было быть всегда. — Хочешь услышать, как я сто раз проклял себя за каждый взгляд, который задерживался дольше, чем должен? За каждое случайное прикосновение? За то, как сердце замедлялось, когда ты входила в комнату, и ускорялось, когда говорила? Он дрожит. — Да, Элоиза. Я имел в виду тебя. Всегда. Но я знал… Я знал, что если когда-нибудь решусь сказать это вслух — ты или сбежишь. Или ударишь меня. Или… Его взгляд падает на её губы. На мгновение. Но она чувствует это. Как поцелуй, которого ещё не было. — …или мне придётся убежать самому. Потому что некоторые границы должны существовать. Где-то за дверью гремит поднос с бокалами. Кто-то кричит: «Где Бенедикт? Он должен произнести тост!» Но здесь, сейчас — только это: её дыхание, смешанное с его, лаванда, и два человека, стоящие слишком близко, чтобы делать вид, что они не слышали правды. И слишком близко, чтобы вернуться назад. Элоиза внезапно обнимает его. Не из жалости. Не из страха. Просто потому, что больше не может стоять рядом и делать вид, будто она не чувствует каждое мгновение их общего безумия. — Я… Я не знаю, что делать, Бенедикт… Её голос звучит глухо. — Я никогда не знала, поэтому притворялась, что ничего не замечаю. Не вижу. Считаю обычным. Ты — мой брат. Мой брат, которого я люблю больше всех на свете. Да, моя любовь к тебе требовательная. Навязчивая. Но я думала, это нормально! Конечно, Энтони и Колин не вызывают во мне таких чувств. Но я объясняла это тем, что ты — мой любимый брат. Что мы — родственные души. Что так бывает. Она раздражённо вздыхает. Как будто сама себе противна. Или просто устала лгать. — Но иногда… я, ты знаешь… Я… Договорить она не может. Поэтому просто прижимается к нему крепче. Бенедикт замирает. Потом медленно, так медленно, будто боится спугнуть момент, он обхватывает её спину. Прижимает к себе. Крепко. — Ты — моя самая большая тайна, — говорит он прямо в её волосы. — Ты — мой лучший друг. Мой самый страшный грех. И единственное, в чём я никогда не мог себе признаться. Даже в картинах. Он отводит голову назад, чтобы посмотреть ей в глаза. Его пальцы впиваются в её плечи. — Я тысячу раз говорил себе, что это то, что есть. Что ты ближе, чем кто-либо. Что мы особенные. Но потом… Потом я ловил себя на том, что завидую каждому, кто вызывал твой смех. Каждому, кто удостаивался твоего внимания. И я ненавидел себя за это. Его большие пальцы нежно проводят по её ключицам. — Так что да. Мы оба лгали. И теперь… Он вдруг усмехается. — …теперь мы заперты в кладовой на свадьбе нашего брата. Пахнем лавандовым вареньем. И у нас нет ответов. Он замолкает. А потом добавляет шёпотом: — Только это. Только ты. Только я. И стена, которую мы строили годами, и которая сейчас рушится у нас на глазах. Элоиза смотрит на него. — Ты хочешь… сделать со мной то, что делаешь со своими… музами? — шепчет она. Слово «музы» звучит почти презрительно. Или это просто боль, замаскированная под насмешку. — Как с мадам Делакруа… или с мадам Как-её-там-зовут, — добавляет она ворчливо, будто даже имя этой женщины слишком ядовито для произнесения. Бенедикт резко отстраняется. Его лицо — вспышка. Ярость. Боль. Что-то ещё, глубоко спрятанное. Что-то, что он боится назвать даже самому себе. — Ты действительно думаешь, что это сравнимо? — его голос звучит опасно тихо. — Что ты для меня — просто ещё одна муза? Он сжимает её руки. Но тут же ослабляет хватку. — Я никогда не касался их так, как мечтал коснуться тебя. Никогда не просыпался с их именами на губах. Никогда не ненавидел себя за то, что не могу перестать смотреть на них… думать о них… хотеть их… Его голос дрожит. Дыхание прерывистое. Губы трясутся. — Но ты… ты знаешь это. Ты всегда знала. И всё равно бросаешь мне в лицо их имена, как будто ты… как будто ты — никто. Как будто ты не стоишь больше, чем они все вместе взятые. Он резко обрывает себя. Закрывает глаза. Отворачивается. Проводит рукой по лицу. — Боже… Мы оба сошли с ума. Где-то за дверью звенят бокалы. Кто-то смеётся. Произносит тост. Поздравляет Колина. Поздравляет Пенелопу. — Прости… — шепчет Элоиза. Она отворачивается к стенке с банками с вареньем. К жизни, которую можно разложить по полочкам, если очень постараться. Рассеянно берёт одну. Вертит в руках. Как будто это важно. Как будто это поможет не смотреть ему в глаза. — Я знала… Не всегда. Но после того, как я узнала, что у леди могут быть дети вне брака… Я… провела исследование. Она замолкает. Пальцы сжимаются на холодном стекле. — Так что… я узнала. Но не могла быть уверенной до конца, что ты хочешь этого… со мной. Она ставит банку обратно. Аккуратно. Даже здесь, в этой кладовой, она всё ещё пытается сохранить порядок. И смотрит на его спину. На человека, который был ей всем. Которого она любила, не понимая, что это любовь. Бенедикт резко оборачивается. — Ты… исследовала? — переспрашивает он, его голос срывается. Он делает шаг к ней. Потом ещё один. Его рука поднимается. Почти касается её щеки. Замирает в дюйме. Дрожит. — Я никогда не хотел, чтобы ты боялась меня. Ни на секунду. Да, я мечтал. Да, я грешил в мыслях. Но если бы ты хоть раз сказала: «Нет», «Стоп», «Это слишком»… Он прикусывает губу. — …Но ты не сказала. Ты исследовала. Ты знала. И всё равно привела меня в эту чертову кладовую. Где-то падает вторая банка. — Конечно, я исследовала! — взмахивает она руками. — А о ком мне ещё думать? Поклонники вокруг меня не вьются! Есть только ты. Она делает паузу. Потом добавляет чуть тише: — Я, конечно, думала… как ты сделаешь это со мной. И как ты вообще это делаешь. Она хмурится. Не потому что недовольна. А потому что всё внутри кажется слишком большим для слов. — Может, поклонники и были. Но они на такие мысли не вдохновляли. Был ещё печатник… Но он — печатник. А я… с печатником? Её голос звучит почти возмущённо. Сама мысль граничит с неприличием. — Это пошло! Она делает паузу. И тут же добавляет: — Хоть он и красивый. Но ты… красивее. Элоиза мгновенно понимает, что говорит слишком много. И поэтому резко захлопывает рот. Прислоняется к стенке с банками. Как будто холодное стекло поможет вернуть ей контроль. Бенедикт застывает. — Я… красивее печатника? — повторяет он медленно, с интонацией, какой не слышали ни один поэт, ни одна муза. Словно это — самая важная фраза в его жизни. Потом он внезапно смеётся. — Боже… Мы оба безнадёжны. Ты сравниваешь меня с печатниками… А я… — он резко проводит рукой по лицу, — …я последние пять лет мысленно рисовал тебя в позах, о которых приличные братья не должны даже думать, не говоря уж о том, чтобы рисовать. Он делает шаг вперёд. Ещё ближе. — И да… — Его голос становится низким. — Если бы ты когда-нибудь позволила… Я бы показал тебе, как я это делаю. Со всеми подробностями. Где-то за дверью раздаётся голос Энтони: — Где, чёрт возьми, Бенедикт?! Он должен произнести тост за новобрачных! Элоиза дрожит. — Я… Ты можешь рассказать? — шепчет. Она облизывает пересохшие губы. Медленно. Невольно. Но делает это перед ним. И знает, что он видит. Бенедикт издаёт звук. Низкий. Почти животный. Его пальцы впиваются в деревянные полки по бокам от её головы. Суставы белеют. Дерево трещит. Или ей кажется. — Ты хочешь, чтобы я рассказал? Прямо здесь? На свадьбе нашего брата? В двух шагах от всей семьи, которая обязательно заметит, что мы пропали? Он смеётся. Наклоняется. Его губы почти касаются её уха. И тогда он шепчет: — Я мог бы. Опираясь на твои научные исследования, конечно. Рассказать, как бы начал с твоей шеи… Как мои пальцы находили бы каждую пуговицу на твоём платье… Мучительно медленно… Его дыхание щекочет кожу. Или это просто её воображение. Но она чувствует. Каждое слово. Каждое движение, которого ещё не было, но которое уже происходит внутри неё. Он отстраняется. — Но, сестра моя дорогая… Если я начну рассказывать… — Его рука внезапно скользит по её боку, едва касаясь, оставляя за собой линию напряжения. — …то очень быстро пойму, что слов недостаточно. Где-то вдали зовёт мать: — Элоиза? Дорогая, тебе нужно поправить причёску перед следующим танцем! Никто из них не двигается. — Никогда не думала, что это скажу… — говорит Элоиза. — Но да. Слова сейчас кажутся бесполезными. Волнительными. Но всё равно бесполезными. Бенедикт замирает. На лице — вспышка чистой животной победы. — Значит, так, — говорит он шёпотом. — Мы оба согласны. Слова — это… недостаточно. Его рука медленно скользит вниз. По изгибу её талии. Он прижимает её к себе. Так, чтобы она почувствовала. Чтобы знала: он хочет её. — И что, по сути, мы оба совершаем нечто немыслимое. Его другая рука поднимается. Касается подбородка. Приподнимает его. Принуждает смотреть ему в глаза. — Но, Элоиза… Его дыхание уже на её губах. Горячее. Прерывистое. — …если мы сейчас не остановимся… Он не договаривает, но Элоиза слышит: «Если мы сейчас не остановимся, назад дороги не будет». Где-то за дверью — смех Пенелопы. Где-то — звенят бокалы. Где-то — их семья празднует любовь, союз, порядок. Где-то — их мир ещё существует. Но здесь? Здесь только это: её губы в дюйме от его. Её сердце, бьющееся в такт его. И решение, которое уже принято — Выбирай, — говорит он. Элоиза с любопытством опускает руку между ними. Прикладывает ладонь к его твёрдости. Ощупывает пальцами. Исследует. — Ты… никогда не был таким при мне. Никогда не показывал мне это. — её голос звучит почти обиженно. — Сколько ещё ты от меня скрывал? Бенедикт резко втягивает воздух через зубы. Его веки дрожат. Но он не отстраняется. Его бедра сами собой двигаются вперёд в ответ на её прикосновение. — Я скрывал… — начинает он, голос уже не его собственный. — …когда специально выходил из комнаты, когда ты поправляла чулки. Когда не спал ночами после того, как случайно увидел тебя в одной сорочке. Его руки находят её плечи. Сжимают. — Сколько раз я почти терял контроль, когда ты прикасалась ко мне так невинно… Он внезапно накрывает её ладонь своей рукой. Прижимает крепче. Позволяет ей почувствовать всю степень его желания. — …и как я ненавидел себя после этого. Где-то падает третья банка. — Но теперь… — шепчет он, и его губы касаются её виска. — Теперь ты это видишь. Ты это трогаешь. И я… Он обрывает фразу. Не может закончить. Но она знает, что он хотел сказать. «…И я уже не смогу остановиться». — Ты хочешь быть внутри меня. Это не вопрос. Не предположение. Просто факт, высказанный вслух. Так громко, что его уже нельзя отменить. Элоиза кивает сама себе. — Только не здесь. Да? Её голос становится шёпотом. Она прижимается к нему ближе и шепчет ему прямо в губы: — Я… тоже хочу. Я чувствую это тепло внизу живота. Как будто внутри всё горит. И я сжимаюсь внутри… как будто мне действительно не хватает этого. Кажется, я всегда ждала чего-то, но не знала чего… Она сжимает руку на его твёрдости. Медленно. Бенедикт стонет. Низко. Глубоко. Почти болезненно. И внезапно он прижимает её к полке. Банки дребезжат. — Ты сводишь меня с ума, — рычит он ей в губы. — Намеренно. Его рука скользит вниз. Подхватывает её под колени. Поднимает. Прижимает бёдра к своей твёрдости так, что она чувствует каждую линию его желания. — Мы не будем делать это здесь, — шепчет он, его слова обжигают шею, когда он намеренно двигается против неё, заставляя почувствовать каждый дюйм. — Потому что когда я войду в тебя впервые… это будет не в какой-то проклятой кладовой. Он целует её. А потом резко отрывается. Дыхание сбитое. Глаза тёмные. — Это будет моя постель. И я разорву это невинное платье, если оно не слезет с тебя за три секунды. Где-то за дверью голос служанки звучит тревожно: — Вы не видели мисс Бриджертон? Её ищут для танца! Бенедикт ругается. — Чёрт. Он опускает её на пол. Но не отпускает. Его руки остаются на её талии. — Ты точно хочешь этого? Потому что если мы выйдем отсюда… назад пути не будет. Элоиза прижимает руку к губам. Хочет удержать вкус его поцелуя. Или просто проверить, что он был настоящим. Она внезапно улыбается. — Мой первый поцелуй, — шепчет она самой себе. Потом хмурится. — Поцелуй меня ещё раз. Не спеша, на этот раз. Я не поняла… что почувствовала. Бенедикт замирает. Его взгляд смягчается, как будто он снова видит ту маленькую девочку, которая карабкалась по деревьям и читала запрещённые книги. Только теперь она взрослая. И стоит перед ним, просит не объяснений, а ощущений. Он медленно проводит большим пальцем по её нижней губе. — Твой первый поцелуй, — повторяет он шёпотом. Улыбается. — И он был ужасен. Прежде чем она успевает возмутиться, он притягивает её ближе. Его губы касаются её чуть-чуть. — Вот так, — шепчет он. Его дыхание смешивается с её. — Чувствуешь? Второй поцелуй — чуть глубже. Все ещё лёгкий. Исследующий. Его губы скользят по её, дают ей время понять, прочувствовать. — А вот так? Третий — уже глубже, но всё так же медленно. И только когда её пальцы сами находят его волосы, он отрывается. Тяжело дышит. — Теперь ты почувствовала. Где-то падает четвёртая банка. — И если ты попросишь ещё раз… — его голос дрожит. — …я не смогу остановиться до конца. Элоиза снова прижимает руку к губам. Начинает моргать. Слишком часто. Слишком яростно. Но это не помогает. Слёзы всё равно лезут. Непрошенные. Неуместные. Правдивые. — Я чувствую… это всегда должен был быть ты. Это самое правильное, что случалось со мной. Всё так. Как должно быть. Бенедикт закрывает глаза. Кажется, он не может их держать открытыми, когда она говорит такие слова. Когда он снова открывает их — взгляд потрясённый. В его глазах — годы запретных мыслей. Бессонных ночей. Лжи, которую он говорил себе, чтобы не сойти с ума. — Ты разрушаешь меня, — говорит он тихо. Прижимает её ладонь к своему сердцу. Оно бьётся слишком быстро. — И я позволяю тебе. Его лоб опускается к её. — Я всегда должен был быть твоим первым. И последним. И единственным. Он целует её снова. — Пойдём домой. Потому что кладовая — не место для начала. А то, что между ними… Это начало. — Я люблю тебя, — шепчет он впервые. Прямо в её губы. — Так, как не должен. Так, как буду всегда. Элоиза кивает. — Да… Это любовь. Я чувствую её всем: телом, разумом, душой. Она внутри меня. Она во мне. И я больше не хочу прятаться от этого. Она обнимает его. Бенедикт сжимает её в объятиях так, что ей почти больно. Когда он наконец говорит, голос разорван. Между смехом. Между рыданием. — Ты украла все мои метафоры. Он отстраняется ровно настолько, чтобы увидеть её лицо. Его пальцы дрожат, когда он смахивает слёзу с её щеки. — Я, который весь из слов… из образов… из холстов и красок… а теперь не могу придумать ничего, кроме… Он замолкает. Затем шепчет: — …«да», «ты», «навсегда». Потом он улыбается. По-настоящему. Как в те дни, когда они были просто братом и сестрой. До всех этих границ. До запретов. До осознания того, что они больше, чем это. — Лавандовое варенье, — говорит он. — Вот что я запомню. Запах твоего первого «да». Где-то за дверью зовут на последний танец. Где-то их имена произносят с недоумением. «Где Бенедикт?» «Где Элоиза?» Он берёт её за руку. — Бежим. И она бежит.