Посмотри на меня

Это начинается, как упрямство. Бан Чан – когда они только познакомились, когда он был ещё чужим и непонятным – не какой-то особенный человек для Сынмина, не кто-то, чьё мнение было бы важно на глубоко личном уровне, нет. Но он – самый старший и, по общему признанию, лучший стажёр JYP, поэтому его мнение, конечно, имеет значение. Вот только никакого мнения о Сынмине у него нет: Бан Чан относится к нему так же, как к любому другому новичку. То есть… Ну, никак. Сынмин понимает это – позже, наверное, месяцы спустя, когда и сам прощается с покидающими агентство новыми друзьями, не выдержавшими давления, когда узнаёт, каково это – привязаться сегодня только затем, чтобы потерять завтра. Так что да, Сынмин понимает: Чан-хён провёл здесь семь лет. Он потерял многих. Он больше не хочет никого терять – и поэтому с некоторых стажёров он спрашивает – требует – больше, чем с других. Бан Чан ругает Хана за танцы, Хёнджина за рэп, и их обоих – за отношение друг ко другу. Чанбин получает выволочки за поведение, Чонин регулярно выслушивает критику своих навыков, а уж как сильно достаётся Феликсу за его корейский – иногда Сынмина поражает, как тот всё ещё может так тепло улыбаться. Минхо должен увеличить свои часы вокала – а ведь он только-только появился в компании, и даже его Бан Чан уже стремится вывести на более высокий уровень – тот, на котором находятся будущие дебютанты. Всех их критикуют и ругают за оплошности – всех, но только не Сынмина. Потому что Бан Чан не хочет никого терять и не хочет ни к кому привязываться – поэтому он, должно быть, также не хочет тратить время на кого-то, кто долго не протянет. На одного из тех давно безликих, не запоминающихся стажёров, которые появились сегодня только за тем, чтобы уйти завтра. Так что да, это начинается, как упрямство: Посмотри на меня. Заметь меня, я прямо здесь. Я никуда не собираюсь, я докажу тебе, что я тоже на многое способен. И он, наверное, что-то всё-таки доказывает, оказывается достаточно хорош, потому что каким-то образом попадает в группу Бан Чана, оказывается в шоу на выживание, получает свою роль вокалиста и старается изо всех сил. Они все стараются, все чувствуют нарастающее давление – и зарождающуюся привязанность друг ко другу. Давление и привязанность, должно быть, заставляют Бан Чана переживать за их будущее как никогда сильно. Но это Сынмин понимает позже, задним числом, а пока он смотрит на них всех: таких маленьких, таких испуганных, цепляющихся друг за друга в месте, где больше у них никого нет – и не будет, и не надо, но это им ещё только предстоит узнать, – он смотрит и видит, как они все стараются изо всех сил, за себя и друг за друга. Не спят ночами, забывают поесть, заставляют свои измученные тела двигаться, а ошалевшие головы работать. Его – их общее – уважение к Бан Чану растёт, теперь уже личное, основанное на собственном опыте, а не на ходящих вокруг хёна слухах, и где-то там вместе с уважением, растёт желание получить одобрение. Желание быть замеченным. Они проходят через шоу, через дебют, через потерю, через критику, и Бан Чан должен присматривать за ними всеми, чтобы больше ни один из его глупых детей не потерялся на пути к цели, и вот он ругает Хёнджина, и отчитывает Чанбина, и подталкивает Феликса, а потом Хана, и Чонина, и Минхо… Сынмин должен бы радоваться, что его не ругают – но он чувствует только то, что его не замечают. Сынмин не хочет обманываться на свой счёт, он знает, что его внешность и характер – самые обычные, ничего яркого или выделяющегося. Но он может быть лучшим в пении – может, не прямо сейчас, не сегодня же, но он двигается к своей цели шаг за шагом. Чтобы быть достойной частью команды, чтобы его обретённая семья из восьми таких разных, но ставших такими родными и близкими человек гордилась им, чтобы облегчить непосильное бремя, которое взвалил на себя их лидер – чтобы этот лидер знал, что Сынмин здесь. Я здесь, я прямо здесь, посмотри на меня, заметь меня. Он получает общее признание, как вокалист; он делает своё присутствие значительно более заметным, без сожаления зарабатывая репутацию бессовестного мошенника; он знает, что его любят, а его навыки ценят. И не знает, почему ему всё ещё хочется, чтобы его заметили, когда совершенно очевидно, что его уже и так видят. Может быть, он просто стал слишком жадным. Теперь у Сынмина есть своя передача, где он может петь, как захочется (как он никогда раньше и не подозревал, что ему захочется, пока не встретил своих мемберов), Сынмин записывает сольные песни и преуспевает в этом, и наслаждается этим так, как никогда не думал, что будет. Сынмин чувствует себя счастливым, чувствует, что полностью нашёл своё место в жизни, нашёл людей, рядом с которыми хочет эту жизнь провести – ему правда не на что жаловаться. Сынмин больше не думает (он уверен, что больше не думает) о том времени, когда Бан Чан ругал всех, кроме него. Сынмин спорит с Чаном до хрипоты о каждом нюансе во время записи – он не хочет молчать, не хочет сбавлять обороты, потому что это слишком важно, важно для них обоих, он это знает. Потому что это честно, потому что это то, что ты делаешь только с самыми близкими: полностью открыто и честно говоришь им своё мнение, зная, что это не повлияет на ваши отношения, ведь они слишком прочны, чтобы разрушить их рабочими разногласиями… Но что-то всё равно не даёт Сынмину покоя в этих ставших теперь постоянными стычках с Чаном. Что-то остро неправильное чувствуется каждый раз, будто чего-то не хватает, но Сынмин не знает, чего именно. Он больше не думает о прошлом, но порой, если они ругаются особенно сильно, сцепившись из-за какой-то мелочи во время записи, Сынмину кажется, что подсознательно он пытается вернуться во времена стажёрства и получить то, чего не получил тогда. Это глупо, и неправильно, и теперь уже совсем неважно, потому что, конечно же, сейчас Сынмин понимает, что Чан на самом деле заметил его тогда, и оценил его навыки, и полагался на него, как на человека, которого ему не нужно контролировать и сурово отчитывать, и этим можно гордиться. Но теперь, в отличие от тогда, мнение Чана важно на самом глубоком, самом личном уровне, и Сынмин не хочет задумываться об этом слишком сильно, он не хочет понимать, что это значит, он не хочет носить и копить в себе эти никогда не высказанные чувства. Ему это не нужно, и Бан Чану тоже не нужно, это никому не нужно, поэтому Сынмин правда, правда в первые мгновения искренне не понимает, почему его вдруг начинают душить слёзы при одном только упоминании о тех временах. Чан выглядит растерянным, и Сынмин его не винит, он и сам растерян. Они посреди съёмки, кругом камеры, момент исключительно неподходящий для того, чтобы прокручивать в голове, как на заевшем повторе, все эти моменты, когда он отчаянно хотел быть замеченным, а не очередным лицом из толпы, когда на самом деле хотел, чтобы Бан Чан его отругал – потому что это было бы намного лучше безразличия. Не лучшее время, чтобы с новой силой ощутить это так никогда и не покинувшее его желание: Посмотри на меня. Заметь меня. Услышь меня, даже если я ничего не говорю. Пойми меня, даже если я сам себя не понимаю. Просто посмотри на меня и увидь настоящего меня, даже если я пытаюсь спрятать его от тебя. Ему больше не нужно, чтобы Чан оценил его потенциал и профессиональные качества, потому что мнение лучшего стажёра ценится. Он хочет, всё ещё хочет после стольких лет, чтобы Чан увидел его, Сынмина, вне их работы и любого профессионализма, потому что это Бан Чан, и трудно представить, что когда-то его мнение не было чем-то настолько значимым. Он думает, что в случае с Бан Чаном его строгое отношение к ним было верным признаком любви и привязанности – и впервые позволяет себе подумать, что именно любовь, привязанность и внимание – то, чего Сынмин на самом деле хочет от Бан Чана. Именно любовь, привязанность и внимание – то, что Сынмин не может выразить по отношению к Бан Чану, когда ссорится с ним из-за рабочих мелочей. Что если он думает, что я ненавижу его? Эта мысль внезапно пугает так сильно, гораздо сильнее, чем “что если он поймёт, что я по-настоящему люблю его”, что сдерживаемые – наверное, годами сдерживаемые – слёзы вырываются наружу. Чан суетится вокруг, предлагая выговориться вместо бессмысленных утешений, винит себя в чём-то – потому что, конечно же, он будет винить себя, это Чан, он винит себя во всём. Даже если это не его вина, даже если это Сынмин просто застрял внутри своей головы между детским желанием получить одобрение от значимого взрослого и не имеющей ничего общего с детством жаждой получить всё возможное внимание от Бан Чана, такой сильной, что признавать её до сих пор было… слишком. Это и сейчас слишком, но теперь уже ничего не поделаешь, можно только взять себя в руки, чтобы закончить работу – с трудом, кое-как, Сынмин уже может себе представить, как стэй отреагируют на этот выпуск, потому что позорные сцены с его слезами нельзя вырезать полностью, ведь он продержался без слёз сколько, минут пять от начала съёмки? Закончив работу, Сынмин пытается улизнуть как можно быстрее, потому что знает, что успокоился недостаточно, и слёзы, задушенные и загнанные обратно в те глубины, откуда они взялись, готовы снова пролиться в любой момент. Например, в этот, когда Чан ловит его за локоть уже у самых дверей. Или когда молча ведёт его по коридорам агентства – Сынмин даже знает, куда именно, и не удивляется, оказавшись за дверями личной студии Бан Чана. Где ещё они могли бы остаться без посторонних глаз. Или вот сейчас самый подходящий момент плакать (по крайней мере, куда более подходящий, чем съёмки) – сейчас, когда Сынмин сидит на диване, а перед ним на корточках – Бан Чан, хватающий руки Сынмина, прячущий их в своих ладонях, глядящий так серьёзно и внимательно, что это не может не заставить с новой силой хотеть: Посмотри на меня. Заметь меня. – Я вижу. Я тебя вижу, – очень серьёзно отвечает Чан, хотя Сынмин уверен, что не говорил ничего вслух. Может быть, ему и не нужно было. Может быть, ему даже не нужно больше ни плакать, ни говорить. Сынмин всё равно делает и то, и другое.