Часть 21 Победивший и одинокий.

Фото к 21-ой части https://ibb.co/d0qKxWHj

***

      «Не жалею, не зову, не плачу…»

***

Виктория проснулась от влажной тёплой щекотки. Сначала даже показалось, что это сон — кто-то касается её осторожно, почти смешливо. Но затем в ухо уже совсем по-земному фыркнули, и тяжёлая лапа легла ей на плечо. ​— Сириус… — простонала, не открывая глаз. ​Лабрадор радостно лизнул её в щёку ещё раз; хвост гулко ударил по кровати. Он давно понял: если хозяйка не встаёт, надо подключать артиллерию. ​Вика медленно выдохнула и села. Голова гудела так, будто внутри ходил ветер. Два часа… проспала всего два часа... Девушка погладила Сириуса между ушей — тот сразу успокоился, положил морду ей на колени, ожидая, когда она окончательно придёт в себя. ​— Ладно, ладно… встаю. Ты победил. ​До ванной она дошла почти на автопилоте. Холодная вода привела кожу в чувство, но не голову. Вика умылась ещё раз, чуть сильнее, чем нужно, стараясь стереть с себя усталость прошедших дней. Аккуратно наклеила патчи под глаза — спасительное холодное чудо, от которого взгляд становился хоть немного живым. В зеркале всё равно отражалась та, что спала меньше, чем жила. ​Собрав волосы в тугой хвост, она прислушалась к себе — тело дрожало, но уже привычно. Вика переоделась, быстро накрасилась, чтобы скрыть усталость, и натянула тёплые куртку, шарф и шапку. Жизнь требовала скорости. ​В прихожей Сириус уже ждал у двери, подрагивая от нетерпения. ​— Идём, мой хороший, — сказала хозяйка, застёгивая поводок. На улице ударил мороз. Настоящий, сухой, кусачий. Воздух щипал щёки, ресницы сразу стали влажными от инея. Зима была во всём своём величии — тихой, почти домашней. Снег скрипел под ногами, а Сириус носился впереди, то хватая палку, то бросаясь за падающими хлопьями, то зарываясь носом в свежий снег и фыркая от восторга. На мгновение Вика замедлила шаг, наблюдая за ним. Его радость была такой простой, такой настоящей, что невольно касалась чего-то внутри неё — того места, где ещё хранилась вчерашняя теплая ночь. Сириус снова сорвался вперёд, оставляя на белом сугробе цепочку тёмных следов, и ведьма пошла за ним, пытаясь поймать в себе ту же лёгкость. Он был счастлив — зима была его временем. А вот она… просто старалась не думать. Мороз обжигал кожу, щипал щёки, пробирался под шарф, но голову, увы, не прояснял. Она остановилась, вдохнула глубже, чувствуя, как холод понемногу выгоняет остатки ночи — но не те мысли, что вернулись к ней сами. Пока он играл, Вика думала о вчерашнем вечере. О финале. О том, как они с Владом поехали к его матери — светлой, спокойной, такой тёплой женщине. Как смеялись там, сидя за столом, пытаясь заполнить тот невидимый пробел, который образовался между ними после расставания. А потом — как уже глубокой ночью оказались у него дома. Она помнила, как рассматривала единственную фотографию на камине: они с Владом, обнявшись, во дворе покойной бабушки Зины… Его любимое фото. Они мокрые, в снегу, растрёпанные, но сияющие — словно тогда их сердца светились сильнее, чем любая лампа в доме. Рядом с фотографией тихо таился его трофей — та самая синяя рука. Вика смотрела на неё долго. Она знала, лучше любого другого, сколько силы, боли, упорства и веры стояло за этой наградой. И почему Влад постави её рядом с их фотографией. Они говорили долго. Честно. Словно развязывали вслух узлы, которые копились целые месяцы. Он рассказывал, как трудно было порой держать себя в руках, особенно когда попадались сломанные, потерянные люди. Как раздражала Лина — её манера, её постоянные попытки приблизиться. И как однажды, в тот самый день, когда позвонила Инна с приглашением на свадьбу и предложением быть свидетелем, Лина неожиданно пришла к нему домой — промокшая от дождя, с дочерью на руках. Попросила фен и пять минут, чтобы переодеть ребёнка. Влад рассказывал это с такой усталостью… как он зашёл в комнату и увидел, что Лина снимает блог — смеётся, болтает, словно они давние друзья. Как в груди тогда всё перекрутило, вывело из равновесия — будто кто-то надавил на старую, но так и не зажившую рану. Вика слушала — и на миг внутри что-то дрогнуло. Она вспомнила… Как сидела рядом с Инной, будто в другой жизни, и слышала биение собственного сердца, когда в динамике раздалось: — «Череватый, это твои носки?» И как у неё тогда похолодели пальцы — не от ревности даже, а от внезапной, обжигающей уязвимости. Мысль качнулась — и вновь потянула за собой во вчерашний вечер. Как Чернокнижник медленно опустил голову ей на колени. Как она проводила ладонью по его волосам, по тёплой шее, по щеке — осторожно, будто боялась спугнуть эту редкую тишину. А он дышал тихо, ровно, доверчиво, словно впервые за долгое время позволял себе выдохнуть. Влад признался, что ему очень тяжело без неё… Но торопить, давить, ставить условия — он больше не хочет. После победы не было ни эйфории, ни громких эмоций. Только тишина. И разговор по душам — тот, который сближает сильнее любых признаний... Вика смотрела, как Сириус увлечённо грызёт палку, пытаясь победить её, и вдруг девушка вспомнила… как Влад когда-то принёс его — маленького, смешного, в картонной коробке с ленточкой — и поставил перед ней на стол. Подарил на прошлый Новый год. Так легко. Так искренне. Словно отдавал кусочек своего сердца. Слеза потекла сама по себе — тихо, беззвучно. ​Вика улыбнулась сквозь эту слезу. Тихо. Нежно. Она присела, обняв своего пса, который преданно сидел, прижавшись к её ногам. — Ну что, мой золотой, идём домой, — прошептала она, утыкаясь носом в его мягкую шерсть. ​Брюнетка шла, и каждый её шаг отмерял не расстояние, а время ожидания. ​Телефон лежал в кармане, точно холодный камень. Она чувствовала его вес, его металические края сквозь куртку, но боялась достать. Это было почти суеверное чувство: пока телефон в кармане, надежда ещё жива. ​Она знала, что должна просто достать его, проверить, убедиться. Но зачем? Молчание — это тоже ответ. ​Влад. ​Девушка уже мысленно прокрутила все возможные сценарии: может, он занят, может, всё ещё спит, может, просто не хочет больше меня видеть....Нет, он, скорей всего, занят...Но в глубине души маленький, честный голос шептал: если бы он хотел, он бы написал. Хоть одно слово..... ​Они зашли в квартиру. Вика быстро вытерла ему лапы, сбросила с себя ночной сумбур, переоделась в рабочее. Всё было механически точно, чтобы не дать мыслям захватить себя. ​У самых дверей, прежде чем окончательно захлопнуть своё утро и свои переживания, она внезапно остановилась. Снова притянула к себе Сириуса, крепко обняла, уткнувшись лицом в его тёплую шерсть. — Вечером тебе бульон сварю… как ты любишь. Я вернусь рано. Обещаю, — прошептала она, глядя в его спокойные, понимающие глаза. ​Взяв сумку, она выключила свет и вышла — в белый, морозный воздух, который обжигал сильнее, чем отсутствие его сообщения. В её шагах уже не было эха вчерашнего вечера. Была лишь упрямая решимость начать этот рабочий день и решить будет ли она участвовать в Битве сильнейших.

—

Влад выдохнул, опустился на край кровати. Тяжесть ночи, недосказанность, её дыхание на его коже, её шёпот — всё это вдруг оказалось вне досягаемости, как будто произошло с кем-то другим. ​Сердце толкнулось, громко, болезненно. ​Он провёл рукой по подбородку — старое движение, привычка, попытка собраться. ​Нет. Это не может быть «просто сон». Если это сон, то почему тело отказывается подчиняться? Почему эта эйфория, это необузданное, дикое счастье, которое пронзило его во сне, застряло в мышцах, требуя продолжения? ​Он резко вскочил. Движение было почти насильственным, как попытка вырваться из липкой паутины, сотканной из обрывков памяти и несуществующей реальности. Необузданный секс, который они делили в этих снах, был настолько убедителен, что требовал физического разрешения здесь и сейчас. ​Влад сделал шаг к полке, где стояла фотография. Не та, что из сна, а настоящая, их общая, где они смеются. Не страсть, а тихая радость. В эту секунду он вспомнил не изгиб её поясницы, а тепло её бедра под его щекой, когда он, уставший, положил голову ей на колени вчера вечером, а она просто гладила его лицо, медленно, успокаивающе, пальцами перебирая волосы. Это была не прелюдия. Это была нежность, которой не было места в том, рвущемся сном кошмаре страсти, который только что его поглотил. ​Он посмотрел на фото с острой, пронзительной грустью и любовью. Это была Вика. Его Вика. И именно её отсутствие, её настоящее отсутствие, делало эту физическую потребность такой мучительной и унизительной. ​Тело предательски отозвалось на волну воспоминаний и желаний, смешанных воедино. Член стоял, твёрдый, как камень, пульсирующий, требуя, чтобы его освободили от этого напряжения. Влад сжал кулаки, пытаясь силой воли усмирить это требование, но оно было сильнее всего его чернокнижного искусства. Невозможно терпеть. Это не просто возбуждение; это реакция на потерю, на разрыв между тем, что он чувствовал, и тем, что было на самом деле. ​Он резко повернулся. Шагнул к ванной комнате, захлопнув за собой дверь. Внутри было тихо и прохладно. Белый кафель, запотевшее от пара, который остался с прошлого вечера, зеркало. ​Влад оперся обеими руками о раковину, глядя на свое отражение. Красные, воспаленные от сна глаза. Чужое лицо. Он закрыл глаза, глубоко вдыхая прохладный, влажный воздух. Ему нужна была изоляция, нужен был сброс, чтобы вернуться в реальность. Чтобы заглушить Толика. Чтобы заглушить эту дикую потребность в его, идеальной Вике... ​Он включил воду, позволяя шуму заполнить маленькое пространство — ровно, монотонно, будто обещая хоть какое-то облегчение. Скинул с себя одежду и шагнул под струи, которые сразу разошлись по коже контрастным теплом. Но облегчения не пришло. Мысли о Вике только усилились. Сон вспыхивал обрывками — её шёпот, её дыхание, её руки на его спине. Так близко, что даже сейчас он ощущал её так, словно она стоит за его спиной. Горячая вода стекала по плечам, по груди. Влад закрыл глаза, стиснул зубы — попытка совладать с тем, что разрывает изнутри. Он провёл рукой по мокрым волосам, прижимаясь лбом к стене. Желание ломало остатки контроля. Он попытался унять дрожь, но только сильнее понял: всё это — от неё. От того, как она посмотрела на него вчера, как коснулась, как доверилась. Он низко выдохнул — хрипло, почти болезненно — и позволил себе отпустить напряжение, которое держал с момента пробуждения. Вода заглушила всё. И его дыхание, и шёпот внутри, и остатки сна. Только её имя не уходило ни на секунду. Он потянулся к себе, его пальцы дрожали. Это был акт отчаянной, одинокой необходимости, акт капитуляции перед собственным телом, которое не знало, что всё это было лишь миражом. ​Влад взял пульсирующий член в кулак, начиная с медленного, размеренного темпа. Он закрыл глаза, сознательно погружаясь в самую гущу воспоминаний о сне. Чернокнижник не пытался отвлечься. Наоборот, он искал и находил каждый обрывок той дикой, неукротимой страсти. Он слышал приглушенный стон Вики, который она издавала, когда он кажжый раз входил в неё во сне, — низкий, гортанный звук чистого наслаждения. Он вспомнил, как она, извиваясь под ним, достигла своего апогея, как её тело скручивал струйный оргазм, заставляя её выдохнуть его имя, смешанное с криком. ​Усиливая хватку и темп, Влад вёл себя к грани, используя эти фантомные ощущения. Мышцы его живота напряглись, а изо рта вырвался хриплый, сдавленный стон, полугневный, полумолящий. Он стонал от боли разрыва между сном и реальностью, и от невыносимого, нарастающего наслаждения. Он откинул голову, прислонившись к холодному кафелю. ​Всё стало слишком много, слишком реально. На пике, когда напряжение взорвалось, он издал громкий, рваный звук, наполовину боль, наполовину — отчаянное освобождение. Момент, когда мир сузился до единственной пульсирующей точки, был коротким, но беспощадным. Влад задрожал, опустошённый, усталый. Руки онемели. Он снова включил горячий душ, выкрутив кран почти до предела. Нужно было смыть не только физическое напряжение, но и остатки этого лживого, прекрасного сна. Горячая вода больно обожгла кожу, но он стоял под ней долго, пока пар не заполнил всю комнату. Чернокнижник чувствовал, как с каждой каплей, стекающей по телу, уходит и сон, и боль, и безумное, навязчивое желание. Он остался только собой, мокрым, очищенным, готовым встретить реальность. Чернокнижник накинул халат, быстро оделся. Кофеварка тихо зашипела, будто тоже просыпалась и тянула время. Он снова подошёл к их фотографии. «Моя малышка… почему же ты такая упрямая,» — мелькнуло в голове, и рука автоматически скользнула к подбородку. — Владик… Владик. Только скажи «да» — и она будет рядом, — едко выдохнул внутри Толик, хищно растягивая слова. — Нет. Я не хочу магии между нами. Цена слишком высокая и мы оба знаем это — устало, но твёрдо ответил Влад. — Мне нужна любовь чистая, настоящая. Живая. — Дааа… девственно чистая, говоришь? Она-то — да. А ты? Женатик бывший… Влад сжал зубы. — Она любила меня ещё тогда… не зная меня совсем. Иногда мне кажется, что я не заслуживаю этого. — Ты что, ебнулся? Вас связывает одно — упрямство. Ваше грёбаное упрямство, Череватый. Он резко выдохнул. Пальцы снова ударили по подбородку. — Как же ей трудно было в том сезоне… Николь рядом вообще не стояла. До сих пор не понимаю, как она оказалась в финале. А вот Керро — да, та была опасной. И встречалась с Шепсом… давление было адское. И Вика всё равно прошла. Телефон завибрировал. Тысячи уведомлений, репостов, поздравлений со вчерашнего вечера. Влад пролистал. Открыл свой пост — тот самый, который он выложил после финала. « Она поверила в меня раньше всех.» — моя Вика… — шепнул Влад и гортанно хмыкнул. Прочитал пару комментариев. Ответил одним общим, аккуратным сообщением. Менеджер Наталия уже ставила лайки, раздавала благодарности от его имени — работала как тайная тень. Толик зашипел снова: — Твоя девочка себя в обиду не даст. Помнишь, как ты дрочил на неё, когда она была в 16-м, хаха? Её энергия тогда рвала вообще всех — и Керро, и ведущих, и весь шепсовский фан-сектор. Если честно… я не уверен, есть ли ведьма сильнее, чем она. Там такой удар был… Влад взял кофе и вышел на балкон. Холод хлестнул по коже. — Я помню, как в 2018 её позвали на «Экстрасенсы ведут расследование», — сказал он, глядя на белый воздух. — С Гецати и Александром Шепсом, — прошёлся голос Толика. — Да. Она тогда в Лондоне училась. Сдала все экзамены заранее и прилетела к Инне — та лежала с воспалением лёгких. Вика приехала ухаживать. И тут же — приглашение на проект. — И-и-и… ты говорил с ней об этом? — Да. Мы обсуждали. Толик коротко хихикнул, ядовито: — А Керро тогда бесилась, когда она с Шепсом ходила на испытания. Ты видел бы её ебало… Влад напрягся. — Ты на что-то намекаешь? — Нет, идиот. У них ничего не было. Александр просто не пережил, что Вика его обошла тогда. Он её видит конкурентом до сих пор, хоть и делает вид, что Олег — главный соперник. Губы у Толика растянулись в злой усмешке: — В дружбе с Олегом не сомневайся. Это ты зря. А Александр… ей как старший брат. Поверь. Но вот Гецати… он тогда пытался подбивать клинья. Влад резко обернулся. Мороз ударил в лицо так резко, что он на секунду прикусил губу. — Что?! Она ничего не говорила. — А зачем? Если ничего и не было? Он попытался — и облом. Всё. Не начавшись, закончилось. Твоя малышка неприступная. Её недаром называли Железной Леди… и Самой Красивой Ведьмой проекта. Влад замолчал. Холод обжигал, кофе стремительно остывал в его руках, а внутри — наоборот, всё вскипало. Он только выдохнул: — Чёрт… Вика… ​Чернокнижник оперся локтями о холодные перила балкона, игнорируя дрожь. Информация о Гецати не вызвала классической ревности. Это было сложнее: гордость, смешанная с собственническим гневом. Гордость за то, что его Железная Леди отшила даже такого заметного экстрасенса. Гнев — что кто-то вообще посмел попытаться... ​— Что, Владик? Закипел? — Толик сладострастно потянулся. — Не нравится, что твою принцессу пытались умыкнуть? Расслабься, Гецати не чернокнижник. У него и шансов не было. ​— Не в этом дело, — Влад покачал головой, глядя на просыпающийся внизу город под пеленой тумана. — Дело в... уважении. Она всегда вызывала уважение. Восхищение. У мужчин, у соперников. У всех, кто был с ней знаком. ​Он отставил остывший кофе. ​— Перед этим сезоном... — Влад замолчал. В памяти всплыла картинка: Вика, стоящая в дверном проёме напротив человека с ремнём на шее. Она не обвиняла, не спрашивала, не давила... Просто тихо и спокойно сняла с ремня, гхладила по руке, нежно, как прошлой ночью. — Я ведь... я спрашивал, зачем она пришла? Зачем спасла?! Я кричал ей не приходить больше. Не поддерживать меня. ​— Ох, ну да. Ты же у нас герой-одиночка, — Толик фыркнул. — И что? Она тебя послушала? ​— Нет, — Влад криво улыбнулся. — Она сказала: «Мне плевать. Я буду там, даже если ты меня проклинёшь. Мне нужно видеть, что ты жив и что у тебя всё хорошо». ​Толик затих. Эта чистая, неуступчивая преданность была единственным, что всегда ставило Демона в тупик. Он мог манипулировать страстью, властью, гордостью, но не этой живой, упрямой любовью. ​— Ты сам всё знаешь, Череватый. — Голос Толика впервые прозвучал не едко, а почти устало. — Она не уйдет. Идиот. Она давно с тобой. Даже когда тебя не было рядом, она была с тобой. И ты с ней. Просто потому, что вы созданы друг для друга. ​Влад почувствовал, как напряжение в груди ослабло, сменившись странным, густым теплом. ​— Созданы? Нихуя. Она была бы рядом тогхда... Гхде она? Почему она опять захотела уйти вчера? — спросил он тихо, не у Толика, а у себя. — Мы допоздна с ней говорили... Обо всём, буквально! Я ей всю душу нараспашку. Неужели она не видит, что я люблю её? ​Его телефон разрывался от уведомлений, поздравлений... ​— Вот, блядь, смотри, сколько баб пишут. Сколько девчонок мечтают... Нас сфоткали, и опять пошли слухи, что Влад и Вика помирились?! Нет, ёбаный в рот! А девушка, за которую я гхотов жизнь отдать, не может простить мне такую хуйню. ​— Влад, ты любишь, и она это знает. Ты первый её мужчина. Да даже дело не в этом. Ты первый, кому она открылась, кому доверилась без остатка... А что сделал ты? Ты слишком сильно её ранил. Ты разбил её. Ты думаешь, почему эта бабка Ангелина вчера так сказала? Потому что они ведьмы, друг друга хорошо знают... А ведьмы не прощают, Владик...Говоришь, тебе пишут? Да, все бегают за тобой, но только не она...Позвони ей. — Толик, кажется, сдался и теперь просто хотел, чтобы его хозяин перестал маяться дурью. — И не вздумай спрашивать про Гецати. Если бы что-то было, ты бы уже знал. Поверь. ​Влад закрыл глаза, глубоко вдыхая. Холодный воздух обжигал лёгкие, но приносил ясность. Фотография на полке. Её слова. Её преданность, которая прошла сквозь трудности, его ошибки, сквозь расстояния и сквозь его собственное упрямство. ​Он кивнул сам себе. Резко развернулся с балкона, оставив чашку и Толика в утренней прохладе. ​— Ладно, — пробормотал Влад. — Я не позвоню. Я поеду к ней. ​— Ну ты и долбоёб, Владик. Сейчас опять всё испортишь... Нихуя тебя жизнь не учит. ​ Влад проигнорировал Толика, который уже вальяжно распластался на диване, наблюдая за его сборами. В квартире воцарилась тишина, нарушаемая только шуршанием плаща, который Демон стянул с вешалки. Ключи, бумажник, телефон, который все еще разрывался от чужих, неважных жизней. Он проверил карманы, словно собирался в дальний поход, а не на полчаса езды. Чернокнижник вскочил с места, сжимая кулаки. Он метался по гостиной, чувствуя, как его бешенство нарастает. — Где она? Ты же чувствуешь! Ты же всегда видишь то, что я не могу! — рявкнул он. — Я, Владик, не справочная, — Толик лениво перевернулся на диване. — И не GPS. Ты, сам, Демон, должен знать, где твое сердце. Если, конечно, она твоё сердце.... — Хватит! — Влад махнул рукой. Он покинул гостиную и быстрым шагом направился к своему рабочему столу — алтарю. Здесь, среди пучков сушеных трав, оплавленных свечей и амулетов, лежало то, что она подарила ему вчера: небольшой, инкрустированный серебром кинжал. Финальный подарок. Влад взял его в руки. Холод металла мгновенно успокоил бешенство в крови. Он закрыл глаза, сосредоточившись. Не надо вызывать Толика. Не надо ритуалов. Ответ пришел сам по себе, резкий и ясный, как удар под дых, пройдя от кончика клинка до самого сердца Чернокнижника. Работа. Единственное место, где она чувствует себя в безопасности от мира. Влад поднял голову, глядя в тишину пустой комнаты. — Она в офисе, ведь так? — тихо спросил он, и это был не вопрос, а утверждение. ​Чернокнижник отложил кинжал, вернулся в гостиную и открыл окно, чтобы глотнуть воздуха. В этот момент телефон завибрировал... Новость, сразятся ли два бывших любящих сердца на битве сильнейших?! Кто уступит любовь или магия!? — Что, Владик? Закипел? — Толик сладострастно потянулся. — Не нравится, что твою принцессу обсуждают? Расслабься, мы сильнее. Надо будет, сразимся! — Не в этом дело, — Влад покачал головой, глядя в пустоту. — Я не смогу сражаться против нее. Против неё я бессилен.... ​После этих слов Влад схватил ключи, портмоне и остановился. Он знал, что она на работе. Знал ее адрес наизусть, хотя, казалось, тысячу раз обещал себе забыть. Туман, который он видел из окна отражал его состояние. Он чувствовал себя, как в трансе, — на грани между отчаянием и искуплением. В голове звенела фраза Толика: "Ты слишком сильно ее ранил. Ты разбил ее." «Разбил. Да. Разбивал, пока сам не разлетелся вдребезги», — мрачно подумал Влад, нервно протирая подбородок. Он ненавидел свою слабость перед ней. Ненавидел тот факт, что его магия, его демоническая сущность, не стоили и ломаного гроша против ее человеческой, но такой несокрушимой воли. ​Он снял куртку и сел на диван, всматриваясь в угол, где вчера сидела она... Сердце стучало в ребрах, как пойманная птица. Она не звонила, не писала. — НЕТ. Я позвоню. Я не хочу повторения истории в офисе. Я позвоню и я поставлю точку в этом вечном вопросе! ​Толик осклабился, его тон стал язвительно-ироничным. — О да, Владик, позвони. И поставь свою великую «точку». Ты же, Демон, умеешь только многоточия после себя оставлять. Скажешь ей: «Привет, я люблю тебя, но я тебя сломал». И она ответит: «Хорошо» и повесит трубку. И что ты тогда сделаешь? Начнешь ныть? ​Влад вскочил с дивана, глаза его опасно сузились. — А вдруг у нее другой?! Но почему она тогда прямо не скажет мне об этом?! ​Толик ехидно захохотал. — Ну да, конечно, будто ты это примешь. Ты же сразу пойдешь искать его, чтобы закопать где-нибудь на Даниловском. Ее молчание — это, Владик, последний шанс тебя не убить. ​— Что? Значит, у нее реально другой? ​— Влад, ты дебил, — просто констатировал Толик, снова плюхаясь на подушки. ​Ревность, которую он только что отрицал, внезапно ударила с такой силой, что он сжал кулаки. «Нет. Она не такая. Не вчера...» Он сделал глубокий вдох, успокаивая бешено бьющийся пульс. Он взял телефон. Он позвонил... ​ Гудок. Второй. И — её голос. Тихий, тёплый, такой знакомый и такой невозможо родной сейчас: — Алло. У парня по спине прошла дрожь. Горло перехватило. Он молчал, как будто слова могли разрушить всё, что держалось на одном вдохе. — Доброе утро, Влад... — мягко начала Вика. — Ты как? Голова не болит после вчерашнего? Теплота в её интонации не замечала той бездны, что открылась внутри него. Он сглотнул. — Вик... — голос дрогнул. Чернокнижник попытался выровнять его, но внутри всё рвалось. — Что, блядь, происходит? Почему ты говоришь так, будто ничего не было? Будто вчера не случилось ничего? На линии повисла тишина. Потом — удивление, мягко, но с острой нотой непонимания: — Влад, ты о чём? Что, по-твоему, должно было произойти? Мы говорили. Мы решили не торопить друг друга. Ты устал, я не могла остаться... я думала, ты понял. Совет твоей мамы — не спешить, не ломать. Я… да, я не написала утром, но— Он взорвался, не выдержав: — Потому что я тебе, блядь, не нужен. Вот почему! Я не давил на тебя, ждал, чтобы мы вместе пришли к тому, что мы созданы другх для другха. Но, похоже, это важно только мне. Я не вижу от тебя отдачи, понимаешь?! Не вижу! — Не видишь?! — в её голосе впервые дрогнула боль. — Тогда зачем, по-твоему, я пришла на финал?! Зачем стояла там, держась из последних сил, чтобы ты видел, что я с тобой! Ты слепой, Влад. Слепой — или просто не хочешь видеть. — Дорогх? — он горько усмехнулся. — Значит, я «дорогхой» человек, которого ты всё время отталкиваешь? С которым не можешь быть? Которого— — Я не могу стать твоей отдушиной, Влад, — перебила она. Голос не повышался — напротив, становился тише, тяжелее, реальнее. — Не могу быть человеком, который всегда ждёт, пока ты вернёшься из своего ада сомнений. Это не значит, что я не люблю. Это не значит, что не волнуюсь. Но я — не кнопка «вкл/выкл». В её дыхании слышалась дрожь. — Я люблю тебя, Влад. Люблю до злости, до боли. Просто… мне нужно доверие. А ты не дал. Ты отверг мои чувства своими страхами, пустыми обвинениями, недоверием. Всё, что мне было нужно, — время. Первое настоящее, честное время. А ты… ты не дал мне даже этого. Его гнев сломался. Рассыпался, как стекло. Он прошептал, почти неслышно: — А Гхецати?.. Ты сказала о многом, но не о нём. Он же лез к тебе. Ему тоже нужно было время? Ты не скрыла — ты… умолчала. ​На другом конце провода раздался короткий, сухой выдох, полный изнеможения. ​— Почему ты так жесток? Я тебе рассказывала о проекте. Он никогда не позволял себе лишнего, только комплименты и один раз приглашал на ужин. Я дала понять свою позицию сразу, — в ее голосе появилась холодная, но не злая, сталь. — Влад, ты правда думаешь, что если бы у меня был «другой», я бы стала прятаться? Я бы сказала тебе это прямо. А то, что происходит на телевидении... это всегда было. Мы для людей — персонажи. Я экстрасенс, и это моя работа. Я профессионал. И если я буду участвовать, то я буду сражаться с тобой на Битве, если это нужно для шоу. Но я никогда не буду сражаться против тебя в жизни. Имей в виду: на полигоне ты мой соперник, а в жизни... ты просто человек, которого я люблю... — Ее голос дрогнул, она едва слышно всхлипнула. — ...который мне очень дорог. Пауза. Она дышит. Словно держит себя, чтобы не сломаться. — Но решать, участвовать ли мне, — это не твоё право, Влад. — Нет. — он резко перебил. — Ты и так перевернула мою жизнь с ног на голову. Я не дам тебе— — Послушай, Череватый. — её тон стал ледяным и ровным. — Всё, что у нас есть — мы сделали сами. Не демоны. Не судьба. Мы. ​Он сорвался. Боль, страх, ревность — всё смешалось в ядовитый коктейль и выстрелило грязью прямо в лицо той, которую он любил: ​— КОНЕЧНО! Так проще — быть великой королевой, которую никто не достоин, и которой никто, блядь, не нужен! Страдать красиво! Делать из себя жертву, чтобы весь мир тебя жалел! Теперь ясно, зачем ты пришла на финал — показать, какая Райдос охуенная, благородная, а Влад — МУДАК! Ты привыкла быть одна, Вика! Тебе никто не нужен! ХВАТИТ! С МЕНЯ ДОСТАТОЧНО ТВОЕГО ТЕАТРА! ЧТО ты МОЛЧИШЬ, А?! ​Он задохнулся от собственной ярости. Он ждал крика, проклятия, но на другом конце была лишь звенящая, мёртвая тишина. ​И вдруг — это не было звуком. Это было ощущение. Он почувствовал её слёзы так, будто они горячими брызгами ударили ему прямо в лицо. Физическая, болезненная волна отчаяния прошла по трубке, пронзая его самого. ​Он понял — он ударил не по её броне, а туда, где болело сильнее всего. Он разорвал последнюю живую нить. Не ответ. Не слово. Только дыхание — короткое, сбившееся, будто она пыталась удержаться, не сорваться, не захлебнуться. — Вика?.. — голос его стал тише, осторожнее, почти виноватый. — Я не— гудок. Один. Второй. Третий. Связь оборвана. И тишина стала громче любых криков. Влад замер, телефон всё ещё в руке, будто если не пошевелится — она вернётся в линию. Сердце билось глухо, неровно. В груди что-то провалилось — так глубоко, что он физически почувствовал, как пустота растёт и давит на рёбра изнутри. Он выдохнул — коротко, резко, почти с рыком. И тут же ладонь сжалась. Телефон хрустнул в пальцах, но он не бросил — наоборот, прижал к лбу, к глазам, к губам, словно пытался вернуть её теплом кожи. — Блядь… — прошептал он. — Вика… Этого не услышит никто. Только стены квартиры, пустые и холодные. Толик внутри поднял голову, улыбнулся хищно и тихо: — Ну что, герой, допизделся? Влад стиснул зубы, ощутив, как в висках стучит боль. Хотел ответить демону — криком, матом, чем угодно — но слова пропали. Всё, что осталось, — ощущение, что он сам разорвал то, что для него было живее крови. Он рухнул на стул. Задышал часто, как после драки. Пальцы дрожали. Горло жгло. Он сам сделал это. Своими словами. Своим страхом. И только один образ бился в голове, как крик: Её голос. Её шёпот. «Я люблю тебя, Влад. Люблю до злости, до боли». И — гудок. Влад сидел, как после выстрела — в груди была дыра, в голове — туман. Тишина в квартире стала плотной, как воздух в бункере, нечем дышать. Санузел где-то капал — раз в три секунды,— отсчёт до полного распада. Раз. Два. Три. ​И Толик — первым. Конечно. ​— Тебе легче? — голос демона был мягким, почти ласковым. — Умница. Оттолкнул. Разрушил. Сжёг к хуям. Всё по классике твоей, Влади-милый. ​Влад не поднял головы. Только пальцы сжались в кулак, кожа напряглась от напряжения. Он хотел выдохнуть — не вышло. Воздух в груди застрял, как рыдание, как запекшаяся кровь. ​— Она сказала, что любит, — Толик приблизился к сознанию, как дым под кожу. — А ты наорал. Достойно. Молодцом. Прямо как тогда. ​Влад вздрогнул. — ЗАТКНИСЬ! ​— Не могу. Без меня ты развалишься за пять минут, — демон хмыкнул. — Давай вспомним? Ты ведь ненавидишь себя за то, что был слабым. А теперь — ещё и за то, что потерял единственное светлое, что у тебя было. Хочешь, скажу честно? ​— Не надо… — выдохнулся Влад. ​— Ты не потерял Вику. Ты потерял шанс быть человеком. ​На миг всё стихло. Даже капли. Тишина — как пепел после пожара. ​Влад прикрыл лицо ладонями. Он не плакал. Но глаза жгло так, будто мог. ​Толик ещё секунду молчал, потом тихо, холодно: — Она поднимется после тебя. Она умеет. А вот ты? ​Влад медленно, почти с болезненным усилием поднялся. Подошёл к окну, лбом уперся в стекло. Ночь ещё не наступила, но в комнате уже темно. ​— Я верну её, — сказал он. Еле слышно. Не уверенно — но честно. ​Толик рассмеялся — негромко, горячо, будто выдох дыма. — Попробуй. Это будет красиво. ​Влад отошел от окна, схватил кинжал, который она подарила, и нанес себе порез. ​— Хватит искать внешнего врага, Толик! — прорычал он. — Ты сказал, я сам себя разрушаю. Значит, я разберусь в себе. Сейчас! Покажи мне, кто вложил в меня этот страх. Покажи, когда я сломался. ​Образ, который возник перед ним, не имел отношения ни к Олегу, ни к Гецати, ни к Битве. Это был сам Влад ... Чернокнижник смотрел,словно в зеркало... Его собственное отражение говорило: «Ты не достоин. Доверяй только силе. Чувства — слабость.» ​

***

​Офис пах мятой, бумагой и свежесваренным кофе. Вика стояла перед зеркалом в переговорной комнате — аккуратная укладка, красная помада, как вызов, серьги-гвоздики. Всё идеально. ​Только под глазами — следы бессонной ночи, которые не скрыть даже тоном. Следы войны. ​Она вдохнула и выдохнула, вернувшись к рабочему столу. Три часа дня. До четырёх — еще один клиент. ​Телефон лежал справа. Молчал. ​Она пыталась работать — скользила взглядом по тексту кейса, сделала заметки. Но мысли возвращались туда же. Его голос. Его слова... ​Сердце сжалось — коротко, режуще. Она отвела глаза в окно — на снег, на машины, на людей, которые спешили, смеялись, жили. ​Её работа — якорь. Её рутина — броня. ​Но внутренняя дрожь не уходила. Он не ответил. Он сбежал. И всё равно — часть её ждала, надеясь, что Демон всё же приедет за своим сердцем. ​— Виктория? — администратор, заменявшая Инну, осторожно заглянула в дверь. — Клиент приехал. ​Вика кивнула. Выпрямилась. Поднялась — уверенно, как должна ведьма, девушка, профессионал. ​Но внутри, глубоко, где-то под рёбрами… ​Очень тихо прошептала: "За что?" ​Черноглазая ведьма опустилась в кресло водителя. Повернула ключ — двигатель ответил ей с первой попытки, коротким уверенным рыком. Она отъехала от работы, где только что закончила последний сеанс. Последний рабочий день перед долгими новогодними каникулами. Праздник, который ещё неделю назад казался обещанием тепла, стал вдруг пустым символом — холодной точкой одиночества впереди. ​Она ударила кнопки стеклоподъёмников — все четыре окна одновременно пошли вниз. ​Декабрь ударил в лицо мгновенно. Дикий, колкий ветер ворвался в салон, сметая остатки тепла, дергая её волосы, пытаясь сорвать с неё прошлое. Холод бил иглами, оставляя на коже следы, которые никто не увидит. ​На полную громкость Вика включила песню Guests Pistols. Тяжелый, рваный бит тут же заполнил салон, смешиваясь с ревом ветра. ​С неба до земли достаю у солнца лучи... не плачь, не кричи, он рядом... ​Вика гнала по вечернему городу стремительно, почти бездумно. Светофоры, витрины, ёлочные огни — всё превращалось в полосы. Холод пролезал под одежду, вымораживая сердце, пытаясь заморозить ту зияющую дыру, что оставил после себя Влад. Прошу тебя, сделай что-нибудь. Согрей, обними, защити... ​Она сжала руль, ощущая, как эти мольбы из динамиков — её собственные, невысказанные — бьют по ней самой. Она просила этого. Она ждала этого от него. А он ответил обвинением. ​...и так пусть на вечно связанные странники нитями любви, вроде бы были мы связаны. ​Связаны. Вот оно, ее признание. Она прошла этот путь, спустилась из своей башни к нему, открылась, а в ответ получила его сомнения, его обвинения, его страх, который оказался сильнее, чем ее любовь. ​Дороги разные, бьёшь стену кулаком. На весь дом скандалы, крики, битая посуда. Вот как, никто не понимает. ​Их скандалы были другими — не разбитая посуда, а разбитые души. Его ярость, его ревность, его неверие — это была та самая битая посуда, только невидимая. ​Успокойся, ты пробьёшься, так бывает. ​Это был единственный утешительный голос в этом хаосе, но он звучал так фальшиво. ​Она не плакала. Слёзы были слишком мягким языком. ​Она кричала — но не звуком. Кричало тело, кричала тишина в груди, кричал рёв мотора. ​«Ты не потерял Вику. Ты потерял шанс быть человеком». ​Я готова жизнь отдать за любовь твою... ​Она сжала руль, чувствуя, как слова песни бьют прямо в незащищенное сердце. Да, она была готова! Но он не принял эту жертву. Он назвал ее театром. ​«Я люблю тебя… и — гудок». ​Она хотела наказания. Ощутимого, настоящего — чтобы хоть что-то пробило оцепенение. Холод был единственным, кто касался её честно, грубо, без жалости. ​Впереди были каникулы — долгие, неподвижные, как снег на обочине. Время, где не будет ни работы, ни спасительных дел. Только тишина и собственный пепел. ​Ищу тебя на краю света, чтобы быть с тобой... ​Она вцепилась в руль так крепко... «Я поднимусь, — думала она, смотря на размытую ленту огней. — Я умею». ​Но под самыми рёбрами тихо, почти детски, шептало: ​За что? ​И никакой ветер, никакая скорость, никакая музыка, никакой яркий праздник впереди не могли заглушить этого вопроса — острого, как нож под кожей... ​Вика весело встретила Сириуса. Она улыбнулась ему — её самому верному и молчаливому другу. Девушка долго обнимала лабрадора на полу. Он словно чувствовал ее грусть... — Я обещала тебе бульончик. Идём погуляем, а потом готовить. Они вышли в морозный вечер. Снег тихо поскрипывал под ботинками, воздух был прозрачный, звёздный, колющий лёгкие. Сириус радостно рванул вперёд, оставляя на белом дворе россыпь следов, носом зарывался в сугробы, чихал от холода и снега. Вика шла рядом, глубже пряча руки в карманы, чувствовала, как холод постепенно вымывает тяжесть из груди. Изо рта выходил тёплый пар, фонари рассыпали по снегу жёлтые круги, и на миг мир становился тихим, почти сказочным. Вернувшись домой, она торопливо сняла холодную куртку, стянула шарф, переоделась в тёплое домашнее. Умываясь, смыла макияж — вместе с ним по раковине словно утекал и весь сегодняшний день. На плите закипал бульон, в кухне медленно разливался тёплый, домашний запах. Она чистила овощи, нарезала, помешивала суп, двигаясь почти автоматически, но в этой простой заботе было что-то спасительное — как якорь, удерживающий её в реальности. Когда бульон был готов, Вика выключила плиту и пошла в ванную. Горячая вода накрыла её сразу — тяжёлой, живой волной. Пар заполнил тесное пространство, зеркало запотело, мир за пеленой исчез. Она опустилась прямо на кафель, поджав ноги, прижалась спиной к холодной стене и позволила себе заплакать. Струи горячей воды падали с шипением, создавая защитный, гулкий купол. Вика прижалась коленями к груди, маленькая и совершенно незаметная. Она не позволяла себе громких рыданий, лишь глубокие, беззвучные вздохи, которые сотрясали плечи. ​Тихо. Без звука. Только слёзы смешивались с водой и исчезали в стоке. Впервые за весь день она была полностью одна — и больше не нужно было держаться. ​Выйдя из душа, она завернулась в полотенце и взяла телефон. Мир обрушился на неё потоком ярких, агрессивных красок и громких заголовков. ​Лента Инстаграм пульсировала, словно живой, разъярённый организм. ​📰 "СЕНСАЦИЯ! Райдос готовит камбэк? Ждать ли её на Битве Сильнейших? — кричал один пост, залитый кислотно-жёлтым. ​🗣️ "Фанатский бунт: Виктории не место в битве, где есть он - Влад Череватый? Тысячи комментариев против возвращения!" — спорил другой, выведенный тревожно-красным. В комментариях бушевали в основном малолетние фанатки Влада — ревнивые, резкие, истеричные. Они наперебой требовали: «Райдос здесь не место», обвиняли Вику в пиаре, в давлении на Влада, в попытке «перетянуть внимание». Под каждым постом — сотни одинаково злых сообщений, больше похожих на крик подростковой ревности, чем на осмысленную критику. ​Под каждым постом — водоворот, настоящий шторм мнений. Она прокручивала ленту, и перед глазами мелькали тысячи лиц, тысячи незнакомых голосов, требующих, молящих, ненавидящих. ​Одни писали: "Виктория, ты наша Королева! Вернись и сожги их всех!" — это была пламенная, обнадеживающая поддержка. Другие, полные желчи и усталости, бросали: Ты не пара Владу! Хватит держаться за него, за славу!" ​Это был океан чужих ожиданий, любви и злобы, который захлёстывал и душил. Телефон дрожал в её руках, а от этого бесконечного шума голова шла кругом. ​И тут она, не выдержав этого напряжения, решила позвонить Олегу. Трубка коротко пискнула, и после пары гудков раздался уверенный, живой голос: — Вика! Как неожиданно — и как приятно тебя слышать. Привет! В приветствии Олега было столько тепла и искренности, что напряжение чуть-чуть отпустило. Вика медленно выдохнула, прислонившись плечом к холодной стене. Полотенце ещё лежало на её плечах, сырое, тёплое — словно напоминание о только что смытой, но неушедшей боли. — Привет, Олег… — голос сорвался, стал хриплым, будто ей пришлось вытянуть из себя это слово. Он не стал ходить кругами — сразу к главному, как всегда. — Как вы там с Владом? Вчера вы, кажется, вместе ушли. Надеюсь… у вас всё спокойно? Её пальцы впились в махровую ткань. Имя Влада больно кольнуло — слишком свежо, слишком живо. — Олег… мы… расстались окончательно, — сказала она тихо, почти шёпотом, боясь, что слово само её ранит. На линии — короткая, глухая пауза. — Вот как… — мягко, с недоверием отозвался он. — Даже не знаю, что сказать. Просто я ведь видел вас, Вика. Вчера, когда вы уехали вместе. И подумал… что всё наладилось. Что вы вернулись друг к другу. Она закрыла глаза. Их вчерашний отъезд — не начало, а эпилог. — Это был наш последний выход, — сказала она, уже спокойнее. — Финальная точка. Там всё началось, там и закончилось. Олег ещё секунду молчал — выбирая слова, чтобы не ранить. Потом его голос прозвучал иначе: глубже, тише, почти обволакивающе. — Вика… знаешь, я давно понял одну вещь. Люди иногда уходят не потому, что не любят, а потому что слишком болит. Ты сейчас думаешь, что всё разрушилось окончательно, но… это не конец тебя. Она прижала трубку к уху сильнее — в его тоне слышалось не жалость, а какая-то твёрдая вера, спокойная и уверенная. — Ты сильная, — продолжил Олег, словно читая её мысли. — Гораздо сильнее, чем тебе кажется. И ты имеешь право на боль, на тишину, на время. Не нужно себе запрещать чувствовать. Просто дыши. Живи. Ты не обязана прямо сейчас собирать осколки. Вика закрыла глаза, и тёплый отклик внутри болезненно сжался — от признания. — Спасибо… — её голос дрогнул, будто она впервые за все дни позволила себе слабость. — Но сейчас кажется, что вообще нет сил… — Силы возвращаются, когда перестаёшь их искать, — мягко улыбнулся он в трубку. — Ты уже держишься. Уже говоришь. Уже проживаешь. Это и есть движение, Вика. Ты думаешь, ты сломана — а я вижу человека, который идёт дальше. Он не торопил, не давил — просто стоял рядом словом, присутствием. — Если захочешь — не исчезай, — тихо добавил он. — Я рядом. Поговорим. Помолчим. Как нужно тебе. Ты не одна. И впервые за долгое время Вика почувствовала, как внутри становится чуть-чуть теплее. Как будто в темноте кто-то зажёг маленький, но настоящий свет. — Ты настоящий друг, Олеж. Вот дополненный фрагмент — с тем же тоном дружбы, заботы и без романтических подслоёв: …В трубке послышался мягкий, спокойный выдох — словно слово «друг» стало для него не обещанием большего, а подтверждением того, что быть рядом — уже достаточно. — Это самое важное, — тихо ответил Олег. — Настоящая дружба не требует и не тянет. Она просто есть. Вика закрыла глаза, позволяя теплу его слов пройти внутрь, как медленное дыхание после долгой боли. — Спасибо, что понимаешь, — сказала она едва слышно. — Что не нагнетаешь. — Я и не должен, — мягко улыбнулся он в трубку. — Я рядом не ради выгоды, а ради человека, друга! Если захочешь — позвони. Хоть среди ночи. Хоть просто помолчать. Тишина на линии стала спокойной, живой. Не пустой — поддерживающей. И через секунду он добавил, так же спокойно, без тени ожиданий: — А завтра… если будешь в силах, загляни ко мне. Примерно к пяти. Мама давно говорит, что хочет познакомиться с тобой, — в его голосе прозвучала тёплая улыбка. — Я ей о тебе много рассказывал — она будет счастлива видеть тебя, не как гостью, а как человека, которому я доверяю. Она сейчас приехала погостить. Вика вдохнула глубже, впервые за много дней не ощущая тяжести в груди, а что-то мягкое — почти нежное. — Я приду, — честно. — И этого достаточно, — спокойно ответил медиум. — Не нужно обещаний. Только твое "Честно". Она кивнула, даже если он не видел. — Спокойной ночи, Олеж. — Спокойной, Вик. Береги себя. Остальное — потом. Поверь, всё наладится. Звонок оборвался. А тёплый, тихий свет в груди остался — как знак, что мир всё ещё есть, и в нём есть люди, которые держат руку рядом, не требуя взамен ни шага больше, ни слова глубже.

***

Гудки давно стихли. Тишина в квартире Вики сменилась шуршанием зимней ночи за окном и где-то далеко, на другом конце Москвы, по пустым холодным проспектам плыл чёрный автомобиль. Влад. Прошу тебя, сделай что-нибудь. Согрей, обними, защити... ​Она сжала руль, ощущая, как эти мольбы из динамиков — её собственные, невысказанные — бьют по ней самой. Она просила этого. Она ждала этого от него. А он ответил обвинением. ​...и так пусть на вечно связанные странники нитями любви, вроде бы были мы связаны. ​Связаны. Вот оно, ее признание. Она прошла этот путь, спустилась из своей башни к нему, открылась, а в ответ получила его сомнения, его обвинения, его страх, который оказался сильнее, чем ее любовь. ​Дороги разные, бьёшь стену кулаком. На весь дом скандалы, крики, битая посуда. Вот как, никто не понимает. ​Их скандалы были другими — не разбитая посуда, а разбитые души. Его ярость, его ревность, его неверие — это была та самая битая посуда, только невидимая. ​Успокойся, ты пробьёшься, так бывает. ​Это был единственный утешительный голос в этом хаосе, но он звучал так фальшиво. ​Она не плакала. Слёзы были слишком мягким языком. ​Она кричала — но не звуком. Кричало тело, кричала тишина в груди, кричал рёв мотора. ​«Ты не потерял Вику. Ты потерял шанс быть человеком». ​Я готова жизнь отдать за любовь твою... ​Она сжала руль, чувствуя, как слова песни бьют прямо в незащищенное сердце. Да, она была готова! Но он не принял эту жертву. Он назвал ее театром. ​«Я люблю тебя… и — гудок». ​Она хотела наказания. Ощутимого, настоящего — чтобы хоть что-то пробило оцепенение. Холод был единственным, кто касался её честно, грубо, без жалости. ​Впереди были каникулы — долгие, неподвижные, как снег на обочине. Время, где не будет ни работы, ни спасительных дел. Только тишина и собственный пепел. ​Ищу тебя на краю света, чтобы быть с тобой... ​Она вцепилась в руль так крепко... «Я поднимусь, — думала она, смотря на размытую ленту огней. — Я умею». ​Но под самыми рёбрами тихо, почти детски, шептало: ​За что? ​И никакой ветер, никакая скорость, никакая музыка, никакой яркий праздник впереди не могли заглушить этого вопроса — острого, как нож под кожей... ​Вика весело встретила Сириуса. Она улыбнулась ему — её самому верному и молчаливому другу. Девушка долго обнимала лабрадора на полу. Он словно чувствовал ее грусть... — Я обещала тебе бульончик. Идём погуляем, а потом готовить. Они вышли в морозный вечер. Снег тихо поскрипывал под ботинками, воздух был прозрачный, звёздный, колющий лёгкие. Сириус радостно рванул вперёд, оставляя на белом дворе россыпь следов, носом зарывался в сугробы, чихал от холода и снега. Вика шла рядом, глубже пряча руки в карманы, чувствовала, как холод постепенно вымывает тяжесть из груди. Изо рта выходил тёплый пар, фонари рассыпали по снегу жёлтые круги, и на миг мир становился тихим, почти сказочным. Вернувшись домой, она торопливо сняла холодную куртку, стянула шарф, переоделась в тёплое домашнее. Умываясь, смыла макияж — вместе с ним по раковине словно утекал и весь сегодняшний день. На плите закипал бульон, в кухне медленно разливался тёплый, домашний запах. Она чистила овощи, нарезала, помешивала суп, двигаясь почти автоматически, но в этой простой заботе было что-то спасительное — как якорь, удерживающий её в реальности. Когда бульон был готов, Вика выключила плиту и пошла в ванную. Горячая вода накрыла её сразу — тяжёлой, живой волной. Пар заполнил тесное пространство, зеркало запотело, мир за пеленой исчез. Она опустилась прямо на кафель, поджав ноги, прижалась спиной к холодной стене и позволила себе заплакать. Струи горячей воды падали с шипением, создавая защитный, гулкий купол. Вика прижалась коленями к груди, маленькая и совершенно незаметная. Она не позволяла себе громких рыданий, лишь глубокие, беззвучные вздохи, которые сотрясали плечи. ​Тихо. Без звука. Только слёзы смешивались с водой и исчезали в стоке. Впервые за весь день она была полностью одна — и больше не нужно было держаться. ​Выйдя из душа, она завернулась в полотенце и взяла телефон. Мир обрушился на неё потоком ярких, агрессивных красок и громких заголовков. ​Лента Инстаграм пульсировала, словно живой, разъярённый организм. ​📰 "СЕНСАЦИЯ! Райдос готовит камбэк? Ждать ли её на Битве Сильнейших? — кричал один пост, залитый кислотно-жёлтым. ​🗣️ "Фанатский бунт: Виктории не место в битве, где есть он - Влад Череватый? Тысячи комментариев против возвращения!" — спорил другой, выведенный тревожно-красным. В комментариях бушевали в основном малолетние фанатки Влада — ревнивые, резкие, истеричные. Они наперебой требовали: «Райдос здесь не место», обвиняли Вику в пиаре, в давлении на Влада, в попытке «перетянуть внимание». Под каждым постом — сотни одинаково злых сообщений, больше похожих на крик подростковой ревности, чем на осмысленную критику. ​Под каждым постом — водоворот, настоящий шторм мнений. Она прокручивала ленту, и перед глазами мелькали тысячи лиц, тысячи незнакомых голосов, требующих, молящих, ненавидящих. ​Одни писали: "Виктория, ты наша Королева! Вернись и сожги их всех!" — это была пламенная, обнадеживающая поддержка. Другие, полные желчи и усталости, бросали: Ты не пара Владу! Хватит держаться за него, за славу!" ​Это был океан чужих ожиданий, любви и злобы, который захлёстывал и душил. Телефон дрожал в её руках, а от этого бесконечного шума голова шла кругом. ​И тут она, не выдержав этого напряжения, решила позвонить Олегу. Трубка коротко пискнула, и после пары гудков раздался уверенный, живой голос: — Вика! Как неожиданно — и как приятно тебя слышать. Привет! В приветствии Олега было столько тепла и искренности, что напряжение чуть-чуть отпустило. Вика медленно выдохнула, прислонившись плечом к холодной стене. Полотенце ещё лежало на её плечах, сырое, тёплое — словно напоминание о только что смытой, но неушедшей боли. — Привет, Олег… — голос сорвался, стал хриплым, будто ей пришлось вытянуть из себя это слово. Он не стал ходить кругами — сразу к главному, как всегда. — Как вы там с Владом? Вчера вы, кажется, вместе ушли. Надеюсь… у вас всё спокойно? Её пальцы впились в махровую ткань. Имя Влада больно кольнуло — слишком свежо, слишком живо. — Олег… мы… расстались окончательно, — сказала она тихо, почти шёпотом, боясь, что слово само её ранит. На линии — короткая, глухая пауза. — Вот как… — мягко, с недоверием отозвался он. — Даже не знаю, что сказать. Просто я ведь видел вас, Вика. Вчера, когда вы уехали вместе. И подумал… что всё наладилось. Что вы вернулись друг к другу. Она закрыла глаза. Их вчерашний отъезд — не начало, а эпилог. — Это был наш последний выход, — сказала она, уже спокойнее. — Финальная точка. Там всё началось, там и закончилось. Олег ещё секунду молчал — выбирая слова, чтобы не ранить. Потом его голос прозвучал иначе: глубже, тише, почти обволакивающе. — Вика… знаешь, я давно понял одну вещь. Люди иногда уходят не потому, что не любят, а потому что слишком болит. Ты сейчас думаешь, что всё разрушилось окончательно, но… это не конец тебя. Она прижала трубку к уху сильнее — в его тоне слышалось не жалость, а какая-то твёрдая вера, спокойная и уверенная. — Ты сильная, — продолжил Олег, словно читая её мысли. — Гораздо сильнее, чем тебе кажется. И ты имеешь право на боль, на тишину, на время. Не нужно себе запрещать чувствовать. Просто дыши. Живи. Ты не обязана прямо сейчас собирать осколки. Вика закрыла глаза, и тёплый отклик внутри болезненно сжался — от признания. — Спасибо… — её голос дрогнул, будто она впервые за все дни позволила себе слабость. — Но сейчас кажется, что вообще нет сил… — Силы возвращаются, когда перестаёшь их искать, — мягко улыбнулся он в трубку. — Ты уже держишься. Уже говоришь. Уже проживаешь. Это и есть движение, Вика. Ты думаешь, ты сломана — а я вижу человека, который идёт дальше. Он не торопил, не давил — просто стоял рядом словом, присутствием. — Если захочешь — не исчезай, — тихо добавил он. — Я рядом. Поговорим. Помолчим. Как нужно тебе. Ты не одна. И впервые за долгое время Вика почувствовала, как внутри становится чуть-чуть теплее. Как будто в темноте кто-то зажёг маленький, но настоящий свет. — Ты настоящий друг, Олеж. Вот дополненный фрагмент — с тем же тоном дружбы, заботы и без романтических подслоёв: …В трубке послышался мягкий, спокойный выдох — словно слово «друг» стало для него не обещанием большего, а подтверждением того, что быть рядом — уже достаточно. — Это самое важное, — тихо ответил Олег. — Настоящая дружба не требует и не тянет. Она просто есть. Вика закрыла глаза, позволяя теплу его слов пройти внутрь, как медленное дыхание после долгой боли. — Спасибо, что понимаешь, — сказала она едва слышно. — Что не нагнетаешь. — Я и не должен, — мягко улыбнулся он в трубку. — Я рядом не ради выгоды, а ради человека, друга! Если захочешь — позвони. Хоть среди ночи. Хоть просто помолчать. Тишина на линии стала спокойной, живой. Не пустой — поддерживающей. И через секунду он добавил, так же спокойно, без тени ожиданий: — А завтра… если будешь в силах, загляни ко мне. Примерно к пяти. Мама давно говорит, что хочет познакомиться с тобой, — в его голосе прозвучала тёплая улыбка. — Я ей о тебе много рассказывал — она будет счастлива видеть тебя, не как гостью, а как человека, которому я доверяю. Она сейчас приехала погостить. Вика вдохнула глубже, впервые за много дней не ощущая тяжести в груди, а что-то мягкое — почти нежное. — Я приду, — честно. — И этого достаточно, — спокойно ответил медиум. — Не нужно обещаний. Только твое "Честно". Она кивнула, даже если он не видел. — Спокойной ночи, Олеж. — Спокойной, Вик. Береги себя. Остальное — потом. Поверь, всё наладится. Звонок оборвался. А тёплый, тихий свет в груди остался — как знак, что мир всё ещё есть, и в нём есть люди, которые держат руку рядом, не требуя взамен ни шага больше, ни слова глубже.

***

Гудки давно стихли. Тишина в квартире Вики сменилась шуршанием зимней ночи за окном и где-то далеко, на другом конце Москвы, по пустым холодным проспектам плыл чёрный автомобиль. Влад. Фары цепляли снег и ледяные разводы на асфальте, как иглы — остро, нервно. Дворники скребли по стеклу, оставляя узкие влажные полосы среди инея. Он даже не помнил, в какой момент оказался на Садовом, когда свернул к набережной, на каком мосту уехал дальше. Полторы пачки за вечер — пальцы пахли табаком, дымом и морозом. Руль под ладонью был горячий, будто держал его за жизнь. В салоне играла музыка. Не просто играла — царапала сердце. Still feels like the first night together… — мягко, настойчиво. И Влад вспомнил — их первый вечер, их первую ночь, их взгляд в темноте кладбища... Словно всё внутри снова стало живым, свежим, первозданным. Словно не прошло ни дня в разлуке. Feels like the first kiss. И именно так — как первое касание её губ, неровное, аккуратное, влажное. Он почти слышал её дыхание рядом, чувствовал тёплый воздух на своей коже. Как будто сердце вспомнило дорогу быстрее, чем разум. It's getting better, baby — no one can better this… И он знал — никто больше не сравнится. Никто не выдержит его тьмы так, как она. Никто не смотрел в него не боясь — видя. Он ехал уже почти два часа, пытаясь уехать от мысли, но снег только гуще ложился под колёса, города становилось меньше, а чувств — больше. Still holding on — you're still the one. И это была правда. Не убегающая, не спорящая — просто стоящая в груди, как костёр в вьюгу. Она — та самая. Единственная, которую он не смог бы разлюбить даже силой. Ветер швырял снег на стекло — рвано, беспорядочно. Город казался пустым, как он сам. И Влад ловил себя на том, что внутри всё звучит: как тогда. как впервые. как будто любовь только начинается. First time our eyes met — same feeling I get… Он помнил. Её черные, как ночь глаза. Первый взгляд — прямой, честный, необъяснимый. Тогда мир дрогнул, и сейчас — снова. И сейчас это чувство было только сильнее. Гораздо глубже. Горячее. I want to love you longer. Он хотел любить её долго. Так долго, что время смущённо замедлилось бы. Do you still turn the fire on?.. Снежный воздух влетал в салон ледяным ножом, а внутри у него всё кипело — словно она сейчас рядом, словно достаточно протянуть руку — и он коснётся её волос. Он дожал скорость — стрелка прыгнула к 160. Дорога жирной тёмной лентой уводила вглубь ночи. Снег летел навстречу, как тысячи маленьких вопросов, и ни один — без ответа. Feels like the first touch — we're still getting closer, baby… И он знал — ближе, чем с ней, он не был ни с кем. Даже в молчании. Особенно в молчании. Still holding on — you're still number one. Да. Самая первая. Самая важная. Самая невозможная к замене. Он вспомнил запах её кожи. Тёплый, тонкий, тихий. Виктория. Он помнил всё. I remember the smell of your skin… I remember everything… I remember all your moves… И каждое слово раскалывало внутри лёд. Он помнил её руки, её смех, её страх, её огонь. Помнил, как она дрожала ночью, и как делала вид, что не боится. Помнил, как она закрывала глаза, вдыхая его близость. I remember the nights — you know I still do. Он затянулся глубже, сильнее — дым заполнил зияющую пустоту. Глаза защипало. Сердце стянуло тонкой зимней проволокой. И всё же — любовь побеждала. Не тьмой — светом. Её светом. The one thing I'm sure of — is the way we make love. Он знал. В этом не было сомнений. Всё остальное — да, шаткое, сломанное. Но их любовь — нет. The one thing I depend on — is for us to stay strong. Ему нужно только одно — чтобы они выдержали. Чтобы она поверила. Чтобы он смог. Влад выдохнул — медленно, с паром и болью: — Вик… Только не отпускай. Не разрушай нас. Не бросай. Песня поднималась к кульминации — и его сердце вместе с ней. Каждое слово — как удар, как мольба, как исповедь. Please forgive me — I know not what I do. Please forgive me — I can't stop loving you. Снег падал, стекло блестело, ночь давила. И всё же — впереди теплился свет. Маленький. Тёплый. Как она. Пока машина движется — он дышит. Пока ночь тянется — он жив. И где-то впереди, почти на уровне надежды, билась мысль, такая тихая, что страшно дотронуться: Утро всё равно придёт. И любовь — переживёт зиму. Зима проснулась первой. Сквозь белые окна пробивался блеклый свет — не яркий, но чистый, будто Москва сама решила начать всё с нуля. Вика долго сидела на краю кровати, слушая, как в квартире медленно теплеет воздух. Снег за стеклом падал лениво, плавно. Без спешки — день никуда не торопил. Она не спала почти до утра. В голове перекручивался разговор с Олегом, тёплый голос, дружеская поддержка … И Влад — ночной, потерянный, дымный. Она чувствовала его где-то внутри, как ещё не зажившую рану, но до боли любимую. Сегодня — встреча. У Шепсов. С их миром, их атмосферой, чужой, но почему-то ближе, чем ожидалось. Телефон на столике завибрировал коротко — сообщение, входящий звонок. Олег. — Вик, я могу заехать за тобой, — сказал он спокойно, мягко, предлагая не услугу, а участие. — Не нужно. Правда. — Она улыбнулась, хоть он и не видел. — Я сама приеду. — Как скажешь. Мама уже волнуется — рада, что наконец познакомится. — Я тоже. — тихо, честно. Она не хотела выглядеть зависимой, ведомой. Она девушка, ведьма, молодая, уверенная

—

Влад У него утро другое. Гораздо более шумное — с будильником, который звенел прямо в висках, с телефоном, разрывающимся от сообщений. Снег за окном — серый, хрустящий... Резкий звонок отрывает от навязчивых мыслей... — Здорово, Череватый, мы собираемся в «РиверХолл». Не пропадай, приезжай в 8. Ты же сегодня свободен? Мы должны отметить твою победу, иначе не засчитаем! Это — его бывшие соперники по шоу. Те, с кем он когда-то соревновался. Кто был рядом в победах, и кто ждал его падения. Сегодня зовут праздновать его успех. Его силу. Его призраков, которых он никогда не показывал в полный рост. Чернокнижник стоял у окна, держа в руке сигарету, и чувствовал, как после ночи всё внутри собралось заново. Влад не хотел веселья. Но понимал — нельзя закрываться. — Ладно, — выдохнул он в трубку, — буду вечером. Не потому, что хотел. Потому что так — проще, чем объяснять, что пустота внутри ещё не зашита. Вечер наступит незаметно. Он оделся просто: тёмные джинсы, чёрный свитер, пальто с глубоким воротником. Без пафоса. Без масок — хотя именно они всегда были его бронёй. Влад посмотрел на экран телефона. Сообщений от неё — нет. Сердце кольнуло — тихо, почти физически. Где она? Демон внутри молчал — пока. Но тень мысли легла на грудь. Два пути. Два дня. Две дороги — расходящиеся, но тянущие друг к другу. Она — едет к Шепсам. Чужой дом, новое знакомство, тонкая улыбка и возможные ответы. Он — вечером окажется среди людей, смеющихся, хлопающих по плечу, но в каждом бокале шампанского будет искать её голос. И чем ближе становится вечер, тем явственнее чувствуется: их пути ещё пересекутся. Но не факт, что мягко.

***

​Снег под ногами хрустел тихо, боясь нарушить вечернюю тишину. Вика стояла у двери, на руках — контейнер с её фирменным пирогом, аромат яблок и корицы тонко вырывался наружу. В пакете — аккуратно завернутые подарки: книга для Олега, шёлковый платок для его мамы, кофе в зёрнах — для отца. ​Она постучала. ​Дверь открылась почти сразу — Олег, без пафоса. Свитер молочного цвета, волосы чуть растрёпаны, тёплая улыбка. ​— Проходи. В голосе — искренность, не притворство. ​Вика вошла и сразу почувствовала — здесь другая энергия. Дом дышал теплом: пахло свежим хлебом, ромашковым чаем, еловыми ветками. На полу — мягкий ковёр, на столе — мандарины и свечи. Атмосфера не напоминала про магию — скорее про семью. ​И в тот момент из кухни вышла Людмила Шотовна. ​Высокая, уверенная, с тем самым взглядом врача, который видел тысячи человеческих судеб. Но в нём было и другое — глубинное, тихое, как вода, знающая путь в темноте. Экстрасенс, но не холодная. Живая. ​— Виктория? — она улыбнулась, будто знала её давно. — Добро пожаловать, милая. ​Вика смутилась — редко её встречали так тепло. — Я приготовила пирог. И… принесла небольшие подарки. Хотела отблагодарить за приглашение. ​Она передала пакеты. Людмила развернула — глаза мягко засветились. ​— Очень тонко. У тебя тонкое чувство стиля. Я вижу не только вкус, а изящность. ​— Вот кофе для вашего супруга, — добавила Вика. — Я надеюсь… ему понравится. ​С кухни раздался мужской голос: — Мне уже нравится, даже если я ещё не пробовал. ​Он появился в дверях — спокойный, без мистики, без пафосной энергии. Просто мужчина, хозяин дома. Отец. Наблюдатель. Он кивнул Вике в знак признательности, с лёгкой теплотой. ​И тут она почувствовала взгляд сбоку — Александр Шепс. ​Медиум сидел в кресле, будто был частью тени, но очень живой тени. Поднял глаза, и в его взгляде не было сканирования или оценки, а только признание. ​— Приятно видеть, Вик, — сказал он негромко, используя сокращение, которое делает его отношение сразу более личным, как к старой, доброй знакомой. — Знал, что придёшь. Ты — наш человек. Здесь не каждый выдерживает такой свет, а ты принесла свой. ​Она ответила улыбкой — осторожной, но уверенной. В его словах была забота, как у старшего брата. ​Олег жестом пригласил к столу. — Пойдём. Сегодня без формальностей. Просто вечер. Просто мы. ​На столе — мандарины, чайник, пироги, свечи. За окном тихо падал снег. ​Вика села. И впервые за долгое время почувствовала дом, в котором её не проверяют, не читают, не судят. Просто принимают. ​Людмила Шотовна налила ей чай. Пальцы врачебно уверенные, но нежные. ​— У тебя внутри много силы, девочка. Но ещё больше — любви. И это редко. Хорошо, что ты пришла. ​Вика вдохнула. И стало тихо, ровно... ​ ​Разговор за столом начался легко. Отец Олега с удовольствием расспрашивал Вику о нюансах приготовления пирога. ​Олег дождался паузы и, медленно помешивая чай, задал вопрос. ​— Вика. Ты так и не сказала. «Битва Сильнейших». Многие ждут, что ты присоединишься. Это про твою мощь, Вика. Ты будешь участвовать? ​— Я понимаю, Олег, — тихо ответила Вика. — Но я боюсь, что, если сейчас пойду на такой масштаб, я потеряю чувство себя. Моя магия… она тихая. ​Александр Шепс, с которым Вика чувствовала особую, незримую связь, кивнул. ​— Ты не потеряешь себя, Вик. Ты боишься потерять спокойствие. И ты права. — Он сделал глубокий вдох, глядя на её энергетику, как врач смотрит на рентгеновский снимок. — Я вижу тебя там. Твой путь сейчас — Битва Сильнейших и там не будет покоя, но у тебя много шансов. ​Его слова были не запретом, а ви́дением. ​— Свет, который горит для всех, быстро выгорает. Чтобы помогать, нужно сначала заполнить свой сосуд. Твой сейчас… на исходе. ​Людмила Шотовна, положив свою руку на руку Вики, мягко вернула разговор к человеческой сути. ​— Ты говоришь: «Своими делами». Но я вижу излом. Он внутри твоей грудной клетки. Я вижу всю твою боль, Вика. Твоё время в Лондоне, твоё увлечение структурированной магией — это был поиск брони против собственного сердца. Ты боялась своей силы, потому что она несла чувство. А чувствовать сейчас больно. ​— Я искала себя много раз, — прошептала Вика. ​— Не управлять, а запереть, — поправила Людмила Шотовна. — Твоя боль, девочка, в том, что ты не даёшь себе права на слабость и отдых. Ты отдаёшь воздух, которым должна дышать. Сейчас тебе нужно не только на Битву идти ... но вернуть своё сердце. Твой главный бой — вернуть себе свой свет. ​Отец Олега, мудрый наблюдатель, добавил: — Заниматься магией, Вика, это как растить сад. Если не поливать, он зачахнет. Близкие, друзья, покой — это и есть твой грунт. Без него никакая, даже самая сильная магия, не будет работать. ​Вика почувствовала, как её внутренняя тревога, долго давившая на грудь, начинает таять. ​— А Влад? — вырвалось у него. — Олег тут же обнял ее за плечи, и этот жест был полон нежности и решимости. ​— Влад — сильный, — сказал он. — Но он выбрал очень одинокий путь. Ему сейчас нужно возвращение к себе. И ты ему поможешь, только если вернёшься на Битву. ​Вика вдохнула глубоко, пытаясь собрать слова. ​Он посмотрел на неё, улыбнулся и перехватил её руку, сжимая её в своей. ​— И даже если вы сейчас не вместе, Викуль, всё будет хорошо. Мы рядом. Мы не дадим тебе рухнуть. Ты сейчас не одна. ​...Вика подняла взгляд, и в её глазах, только что полных боли, вспыхнула тихая, несокрушимая благодарность. Она почувствовала: эти люди — не чужие.... ​Олег, почувствовав, что напряжение спало, усмехнулся, глядя на уютный ковёр и еловые ветки. ​— Ну, что сидим? — он хлопнул Вику по плечу. — Не смотрите на этот бардак. Я же вам говорил, это квартира съёмная, студия. Но когда родители приехали на Новый год, мы тут устроили мини-версию нашего Самарского дома. Свечи, пироги, всё как полагается. ​От этого признания атмосфера стала ещё более тёплой и человечной. Дом, который казался волшебным, оказался просто уютным местом, созданным любовью. ​Людмила Шотовна, на правах матери и хранительницы традиций, мягко перевела разговор на ближайшее будущее. ​— Хорошо, милая, с магией разобрались, с планами — тоже. А что с Новым годом? Где тебя ждать, Виктория? Ты останешься в Москве? ​Вика слегка вздрогнула. Этот вопрос был простым, но болезненным. Новый год всегда был для неё символом общего тепла, бабушка, Влад.... Она отвела взгляд в окно, где снег мерно падал, и ответила тихо, едва слышно, словно признавалась в чём-то постыдном: ​— Одна. ​В комнате повисла мгновенная, сочувственная тишина. ​Александр Шепс, до этого сосредоточенный и глубокий, резко возразил. В его голосе прозвучали те же нотки братской заботы, которые он проявлял с самого начала. ​— Это что ещё за планы? Никакого "одна". — Он встал, подошёл к Вике и положил руки ей на плечи. — Мы всей семьёй тебя приглашаем, Викуля. Приходи к нам. У нас всегда многолюдно, тепло и безопасно. Тебе сейчас нужен настоящий, живой свет. ​Вика почувствовала, как тепло его рук проникает сквозь свитер. Это было невероятно значимо: провести ночь в этом доме, где царила такая глубокая, целительная энергия. Но она знала, что ей нужен покой, а не шумное празднование. А покой это там, где он... ​Она улыбнулась ему искренне, но отрицательно покачала головой. ​— Саша, спасибо. Я очень ценю ваше приглашение. Но… мне нужно побыть в абсолютной тишине. Мне нужно услышать себя. Но обещаю, после Нового года я обязательно вернусь. Я поняла, что вы мне дали сегодня. ​Олег тут же поддержал её решение. — Это правильно, Вика. Тишина — твой лучший обряд сейчас. Но мы всегда на связи. ​Людмила Шотовна улыбнулась, понимая, что это её "диагноз" определил решение Вики. ​— Что ж. Тогда начни свой новый год с себя. А мы будем держать энергетический фонарь, чтобы ты не свернула с пути. ​Вика встала. Дом, хотя и был съёмным, стал для неё храмом, где она оставила свою самую тяжёлую ношу.

***

​Ресторан гудел, словно живой организм на пике своего жизненного цикла. Смех, надрывный звон бокалов, ослепляющие вспышки камер, громкие поздравления — всё это сливалось в оглушительный, но бессмысленный поток. Влад стоял в центре зала, принимал рукопожатия, слушал тосты, улыбался — уверенно, красиво, механически. Так, как и должен улыбаться человек-бренд, победитель. ​— За нового короля сезона! — раздалось откуда-то сбоку, слишком фальшиво. — Влад, это историческая битва! Ты просто порвал нас всех! — Ты это сделал, демон! ​Бокал за бокалом. Камеры. Потные чужие руки на плечах. Чужие голоса. Чужая завистливая радость. ​Он улыбался. Кивал. Благодарил. Внешне Влад был идеальным фасадом. ​Но внутри — была леденящая пустота. Не облегчение, а вакуум. ​Где-то между очередным тостом и вспышкой сфокусировалась мысль: ​«Она сейчас одна. В этой своей, единственной для неё тишине. И я не рядом. Я предал эту тишину ради этого шума». ​Он инстинктивно потёр подбородок, где, как ему казалось, остался след чужой помады. Толик тихо шевельнулся внутри — лениво, насмешливо: ​— Ну что, король? Победа есть, праздник есть… золотая клетка открыта, а счастья — как не было, так и нет. Тебе не стало легче. Тебе стало только громче. ​Влад стиснул челюсть. ​— Заткнись. ​Толик усмехнулся: ​— А ты честно скажи: ты здесь потому, что искренне хочешь быть здесь? Или потому, что теперь ты обязан? ​Он оглядел зал. Яркий, бьющий в глаза свет, надуманная мишура, телевизионщики, пьяные эмоции. Всё было… до нелепости правильно. И всё было катастрофически чужим. ​— Влад, скажи пару слов! ​Он встал. В зале стало тише. Напряжённее. Перед тем как заговорить, Влад вытащил из кармана свой идеально подобранный галстук — символ этого чужого успеха — и протянул его Ариэлю Гранту. ​— Это тебе. Подарок от меня. ​Подарок был двусмысленным, как и вся их игра, но Ариэль принял его с самодовольной, хищной улыбкой. Влад видел в этой улыбке ту же похоть, с которой Ариэль заглядывался на Вику, когда думал, что Влад не смотрит. Он не ревновал, он презирал. И галстук был петлёй. ​— Спасибо всем, — голос его был спокойным, выверенным, но с чуть заметным металлическим призвуком. — Это была тяжёлая дорога. Я благодарен каждому, кто прошёл со мной этот путь. Эта победа — не только моя. Она про веру. Про выбор. Про то, что даже в самой тёмной точке можно найти свет. ​Аплодисменты накрыли зал волной. Он видел, как Ариэль прячет галстук в карман. Каждая секунда здесь была ложью. ​Но он знал: свет, о котором он говорил, сейчас не здесь. Он в маленькой квартире, в тишине, которую он же променял на этот грохот. ​Когда Влад вышел на улицу покурить — это было не желание, а острая необходимость отрезвиться. Снег медленно падал на тёмный асфальт, похожий на пепел. Город жил своей ночной, праздничной жизнью, но этот праздник был не его. ​Он думал о ней. О том, что её молчание говорило больше, чем все эти тосты. Только о ней.

***

Спустя несколько дней, словно переместившись в иное измерение, Вика остановила машину во дворе покойной бабушки Зины. Двор был чужим и знакомым одновременно — заснеженным, как тогда, но пустым. На заднем сиденье Сириус, оказавшись в совершенно незнакомом, пропитанном памятью и тишиной месте, настороженно вскинул уши. Вика вышла из машины, и ледяной декабрьский воздух обжёг ей лёгкие. Она подняла глаза на окна квартиры. ​Каждый угол двора словно держал в себе законсервированный, болезненный фрагмент прошлого Нового года. Вот здесь, под старой разлапистой елью, они прятались от снегопада, и Влад смеялся, стряхивая снег с её волос. А тут, у покосившегося сарая, они тайком от всех целовались. Воспоминания были ярче реальности. ​Она открыла заднюю дверцу. Сириус осторожно спрыгнул на хрустящий снег. Он напряжённо обнюхал периметр, двигаясь рядом с Викой, не проявляя ни малейшего признака узнавания — для него это было абсолютно новое место. ​Они поднялись по скрипучим, пропитанным временем ступеням. Ключ повернулся в замке с сухим, окончательным щелчком. ​Одиночество встретило её. Оно было не просто тишиной, а плотным, холодным воздухом. ​Вика включила свет. В маленькой, уютной кухне всё было на своих местах, кроме одного: жизни. На столе, где они когда-то ставили шампанское, всё ещё стояла старая Зинина солонка. ​Вика подошла к окну. Снег падал ровнее, покрывая двор белой, нетронутой скатертью. Это была её зона отчуждения, её крепость, где не было места ни шуму победы, ни лжи. ​Сириус тяжело вздохнул, укладываясь у порога, его взгляд был прикован к хозяйке — он не ждал, он охранял. ​Вика сняла перчатки, но руки не тянулись ни к вещам, ни к чайнику. Она села на стул, прижав ладони к остывшему дереву столешницы. ​«Я здесь. А он там. И между нами — целая жизнь, которую мы только что закончили», — пронзила мысль. Одиночество было физической болью, тяжестью в груди, осознанием того, что дом можно потерять, даже не съезжая с места. ​Она заставила себя встать. Движение было необходимо, чтобы не дать пустоте поглотить себя. Вика пошла в маленькую комнату, где они спали в тот Новый год. Здесь было особенно тихо. ​Виктория открыла шкаф. Вещи бабушки Зины — аккуратно сложенные, пахнущие лавандой — остались нетронутыми. Но глаза Вики искали то, что не принадлежало этому дому. ​Её взгляд упал на прикроватную тумбочку. Она выдвинула нижний ящик, в котором они хранили всякую мелочь. Ящик был почти пуст. Только в углу, под тонким слоем пыли, лежали две вещи: старая, почти перегоревшая бенгальская свеча, которую они так и не успели зажечь, и аккуратно сложенный бумажный треугольник. ​Вика взяла треугольник, её пальцы дрожали. Она развернула его. Это была салфетка, оторванная от рулона, на которой Влад, в ночь с 31 декабря на 1 января, торопливо начертал фломастером: ​«С Новым годом. Ты — моё главное выигранное сокровище. Не дай мне это забыть. В.» ​В углу, видимо, от тепла его руки, потекло маленькое смазанное пятно от чернил. ​Вика не смогла сдержать резкий вдох, который прозвучал в тишине комнаты, как выстрел. Это была не просто записка — это было документальное свидетельство его прежней, неподдельной клятвы, которая теперь стала издевкой. ​Она скомкала бумажку в кулаке. Слезы подступили, но она не дала им упасть..... ​Новый год наступил без фанфар, но с железной, выстраданной решимостью. ​Вика проводила обряд инаугурации новой жизни. На маленьком, старом столе, покрытом льняной салфеткой, стоял один бокал, но рядом с ним, по привычке, была поставлена вторая, пустая тарелка для покойной бабушки Зины. Рядом — запотевшая бутылка изысканного, терпкого вина, купленного когда-то для особого случая. Стол был накрыт скромно, но с достоинством, словно в доме ждали мира. ​Сириус лежал, положив голову на её колено, и служил единственным центром тепла и спокойствия. ​Вика смотрела в окно. Ровно в полночь, когда по радио должны были бить куранты, она зажгла все три бенгальские свечи. ​Она держала их за окно, пока серебряные искры не осыпались на подоконник. Свечи горели быстро, яростно и одиноко. Когда последняя погасла, Вика подняла бокал. ​— С Новым годом, Сириус, — прошептала она, но на этот раз слова были обращены не только к псу. ​Она сделала большой глоток вина, чувствуя, как терпкость обжигает горло, давая ощущение физической, реальной силы. Ведьма посмотрела на пустую тарелку Зины, кивнула сама себе, как старому другу, и выдохнула. ​Она была уверена: ​Этот год изменит мою жизнь. Все будет расставлено по местам, а Влад окончательно остался позади. Я научусь жить без него. ​Впервые за долгое время это одиночество не пугало. Оно было фундаментом. Телефон лежал на тумбочке — мёртвый, молчаливый, ненужный....

—

​Влад. Премиум-отель. Москва. ​Влад встретил Новый год в номере пятизвездочного московского отеля, куда он сбежал сразу после череды победных интервью и съемок. ​В номере была шикарная ёлка, мини-бар, набитый элитным алкоголем, и панорамное окно с видом на праздничную Москву. И всё это великолепие было таким же фальшивым, как его улыбка на банкете. ​Он не пил. Бутылка дорогого шампанского стояла нетронутой. Влад сидел в темноте, глядя, как далёкие фейерверки расцветают над городом. Каждый взрыв лишь подчеркивал тяжеловесное, давящее ощущение собственной глупости. ​Он провёл этот год, стремясь к победе. А теперь, когда победа была у него в руках, он был абсолютно одинок... ​Ровно в полночь стояла гробовая тишина. Его телефон лежал на диване, экран не загорался. Ни одного пропущенного, ни одного входящего. Никто не осмелился нарушить тишину, которую он так тщательно создал вокруг себя. ​Лишь его верный демон не покидал его... ​«Ну что, чемпион? Ты один, и она одна. Только она свободна, а ты всё ещё сидишь в оковах её любви. С Новым годом, Король Ошибок». ​Влад отвернул голову. Он видел тысячи огней и тысячи людей, празднующих, но знал, что он один из них, кто хотел бы быть сейчас в маленькой, темной квартире, слушая тишину, и видеть ту вторую тарелку, поставленную для памяти... ​Он повернулся спиной к окну, обнял себя руками, и тихо, без слёз, произнёс: ​— С Новым гходом, Вика...