Фаина Раневская - "Последняя острота"

Москва, 19 июля 1984 года, 10:30 Фаина Георгиевна открыла глаза в своей квартире на Ордынке и первым делом почувствовала, что боль в ногах исчезла. Месяцами ее мучил тромбофлебит, она едва передвигалась по комнате, а теперь ноги словно налились новой силой. — Интересно, — пробормотала она, садясь на краю кровати. — Либо я окончательно свихнулась, либо получила отсрочку от Господа Бога. Надо будет у него поинтересоваться, за какие заслуги. Она встала и прошлась по комнате. Никакой боли, никакой тяжести. В семьдесят четыре года она вдруг почувствовала себя так, как будто ей снова пятьдесят. Фаина подошла к окну и выглянула на улицу. Обычная московская жизнь — люди спешили на работу, троллейбусы ехали по своим маршрутам. Но что-то было не так. Слишком тихо для утра понедельника. На письменном столе лежали недописанные мемуары — стопка исписанных листов с ее размашистым почерком. Рядом — письма от поклонников, которые она так и не ответила. И записная книжка, где последние годы записывала свои афоризмы и наблюдения. — Ну что ж, — сказала она себе, — если мне дали время, надо его использовать с умом. А ума у меня, слава Богу, еще хватает. Детство в Таганроге Москва, конец июля 1984 В первые дни своего неожиданного выздоровления Фаина много думала о прошлом. О том, как маленькая Фаня Фельдман из еврейской семьи в Таганроге стала Фаиной Раневской — одной из самых знаменитых актрис Советского Союза. Таганрог, 1896 год. Дом богатого торговца Георгия Фельдмана — двухэтажное здание в центре города, где пахло кожей, табаком и деньгами. Отец торговал галантереей, мать Милька вела хозяйство и мечтала о том, чтобы дочь удачно вышла замуж. Но единственная дочь семьи была странным ребенком. Толстая, неуклюжая, с крупными чертами лица — не красавица по меркам того времени. Зато невероятно умная и упрямая до чертиков. — Фаня, ну что ты все книжки читаешь? — говорила мать, заставая дочь за томом Чехова. — Лучше бы училась вести хозяйство, готовить борщ. Кому нужна жена-синий чулок? — Мама, — отвечала девочка, не отрываясь от книги, — я не буду ни женой, ни хозяйкой. Я буду актрисой. Родители ужасались. Актриса в еврейской купеческой семье? Это было почти как объявить, что собираешься в публичный дом. Приличные девочки из хороших семей становились женами, матерями, в крайнем случае — учительницами. Но не актрисами. Фаня же с детства была не такой, как все. Пока сверстницы играли в куклы, она разыгрывала сцены из прочитанных пьес перед зеркалом. В школе участвовала во всех спектаклях, дома устраивала представления для гостей. — Эта девочка родилась для сцены, — сказал однажды гость семьи, учитель местной гимназии. — У нее дар. — Какой дар? — возмущалась мать. — Дар корчить рожи? Лучше бы у неё был дар нравиться мужчинам. Но Фаня уже тогда понимала, что красота — не ее путь. Зато у неё был ум, характер и способность превращаться в других людей. На школьных спектаклях она всегда играла характерные роли — старух, ведьм, комических персонажей. И всегда затмевала главных героинь. В четырнадцать лет случился первый серьезный конфликт с родителями. Фаня объявила, что хочет поступать в театральное училище в Москве. — Ты с ума сошла! — кричал отец. — Мы потратили состояние на твое образование, а ты хочешь стать шлюхой! — Папа, — спокойно ответила Фаня, — шлюхи торгуют телом. А актрисы торгуют душой. Это совсем разные профессии. Скандал длился несколько месяцев. Родители пытались уговорить, умолить, даже шантажировать дочь. Но Фаня была непреклонна. В семнадцать лет она поставила ультиматум. — Хорошо, — сказал наконец отец, сдаваясь. — Поезжай. Но если не поступишь — возвращайся и выходи замуж за того, кого найдем. — Папа, — ответила Фаня, собирая чемодан, — я поступлю. А если не поступлю — буду поступать, пока не поступлю. Эта железная воля, умение добиваться своего любой ценой останется с ней на всю жизнь. В театре, в кино, в отношениях с людьми — Раневская никогда не сдавалась. Первые годы в Москве Москва, начало августа 1984 Москва встретила семнадцатилетнюю провинциалку равнодушно и жестко. Фаня Фельдман снимала угол в коммунальной квартире на Арбате, жила на гроши, которые присылал отец, и училась в частной театральной студии. — Девушка, — сказал ей преподаватель на первом же занятии, — у вас интересная внешность. Характерная. Забудьте о ролях красавиц — это не ваше. Ваше дело — характерные роли. Тогда Фаня не понимала, что это приговор. «Характерные роли» означали — никогда не будешь героиней, никогда не будешь играть принцесс и аристократок, никогда не получишь главные роли в классических пьесах. Первые годы были тяжелыми. Фаня перебивалась случайными заработками — давала уроки французского (язык она знала прекрасно), переписывала роли для театров, иногда подрабатывала статисткой в массовых сценах. — Знаете, — рассказывала она потом, — нищета учит многому. Она учит ценить каждый рубль, каждый кусок хлеба, каждую роль. Даже самую маленькую. В 1915 году случился прорыв. Александр Таиров, создавший Камерный театр, искал актрис для экспериментальных постановок. Фаня пришла на пробы в единственном приличном платье, которое у неё было. — У вас интересное лицо, — сказал Таиров, разглядывая её. — Умное. Выразительное. Попробуйте эту сцену. Он дал ей отрывок из Ибсена — роль Норы из «Кукольного дома». Фаня знала, что не похожа на классическую Нору, но решила играть не внешность, а внутреннее содержание. — Интересно, — сказал Таиров после прослушивания. — Вы играете не красоту, а ум. Это редко. Так Фаня Фельдман стала актрисой Камерного театра. А вскоре взяла псевдоним — Фаина Раневская. Имя Фаина ей понравилось своей театральностью, а фамилию Раневская она взяла в честь героини Чехова из «Вишневого сада». — Я хотела, чтобы моя фамилия была связана с русской литературой, — объясняла она потом. — Фельдман — это мое прошлое. А Раневская — это мое будущее. Театр Таирова и становление актрисы Москва, середина августа 1984 Камерный театр стал для молодой Фаины настоящей школой. Таиров был режиссером-новатором, который ломал традиции и искал новые формы театрального искусства. — Раневская, — говорил он ей, — у вас есть главное качество актера — способность к перевоплощению. Вы можете стать кем угодно, кроме самой себя. Фаина быстро поняла: характерные роли — это не ограничение, а свобода. Здесь можно экспериментировать, искать, создавать образы, которых еще не было на сцене. Красавицы играют красоту, а характерные актрисы играют характеры. В театре Таирова она играла самые разные роли — от трагических старух до комических персонажей. Каждая роль была для неё исследованием человеческой природы. — Знаете, — говорила она коллегам, — когда играешь характерную роль, нужно найти в этом персонаже то, что роднит его с тобой. Иначе получится карикатура. Особенно удавались ей роли пожилых женщин. В двадцать лет она могла сыграть семидесятилетнюю старуху так, что зрители верили каждому её движению. — У Раневской удивительный дар, — говорил Таиров коллегам. — Она может прожить на сцене чужую жизнь так, словно это её собственная жизнь. В Камерном театре Фаина проработала несколько лет, до революции. Потом начались тяжелые времена — театры закрывались, актеры оставались без работы, страна погружалась в хаос. — Революция — штука интересная, — говорила Фаина. — Для страны — катастрофа, для актеров — новые роли. Мейерхольд и новый театр Москва, конец августа 1984 Настоящий расцвет таланта Фаины начался в двадцатые годы, когда она стала актрисой театра Мейерхольда. Всеволод Эмильевич был гением и деспотом, человеком, который мог вознести актера к звездам или уничтожить одним словом. — Раневская, — сказал он ей на первой встрече, — у вас есть то, что нельзя купить и невозможно наиграть — подлинность. Вы не притворяетесь на сцене, вы живете. Мейерхольд разглядел в ней то, чего не видели другие — способность к трагикомедии, умение смешить и одновременно вызывать сострадание. Его театр был лабораторией, где рождались новые формы искусства. — Забудьте все, чему вас учили, — говорил Мейерхольд актерам. — Театр — это не подражание жизни, это концентрированная жизнь. Фаина играла в его спектаклях самые разные роли — от классических героинь до современных персонажей. Каждая постановка была событием, о котором говорил весь театральный Петербург, а потом и Москва. Особенно запомнилась ей роль в спектакле «Ревизор» по Гоголю. Фаина играла жену городничего — глупую, тщеславную, но в то же время трогательную женщину. — Мейерхольд научил меня главному, — рассказывала она потом. — Не играй плохих людей плохо. У каждого персонажа, даже самого отвратительного, есть своя правда, свои мотивы, своя боль. В театре Мейерхольда она встретила многих будущих звезд советского искусства. Здесь играли Зинаида Райх, Мария Бабанова, Игорь Ильинский. Здесь формировался новый театральный язык. — Мы были как семья, — вспоминала Фаина. — Странная, сумасшедшая семья, где каждый считал себя гением. И знаете что? Мы были правы. Но в конце двадцатых годов атмосфера начала меняться. Власти все больше требовали от театра «идейности» и «партийности». Эксперименты Мейерхольда стали вызывать подозрения. — Всеволод Эмильевич чувствовал, что время его театра уходит, — рассказывала Фаина. — Он становился все более раздражительным, требовательным. Но не сдавался. Репрессии и потери Москва, сентябрь 1984 Самые тяжелые воспоминания были связаны с тридцатыми годами. Фаина помнила каждый день того времени — как исчезали друзья, как закрывались театры, как над каждым висел дамоклов меч ареста. 1937 год. Арестован Всеволод Мейерхольд, учитель и наставник Раневской. Его театр закрыт, актеров разогнали. Фаина осталась без работы, без средств к существованию, но главное — без того человека, который верил в ее талант. — Я помню ту ночь, когда его забрали, — рассказывала она потом близким друзьям. — Мне позвонила Зина Райх и сказала: «Всеволода взяли». Больше ничего. Я сидела дома и думала: вот оно, сейчас придут и за мной. За то, что была его актрисой, за то, что еврейка, за то, что говорю то, что думаю. Но за ней не пришли. Может быть, потому что она была не настолько известной, чтобы ее арестовывать. А может, потому что даже у НКВД были поклонники ее таланта. Следующие месяцы были кошмаром. Фаина искала работу, но никто не хотел брать «мейерхольдовскую актрису». Она перебивалась случайными заработками, голодала, думала о том, чтобы вернуться в Таганрог. — Знаете, что самое страшное в те времена? — рассказывала она. — Не арест. А ожидание ареста. Когда каждый стук в дверь может быть последним. Спасением стал Театр имени Моссовета, куда ее взял режиссер Юрий Завадский. Он не боялся брать «неблагонадежных» актеров, если они были талантливы. — Завадский был человеком редкого мужества, — говорила Фаина. — В те времена взять бывшую актрису Мейерхольда означало подвергнуть риску весь театр. Мейерхольда расстреляли в 1940 году. Фаина узнала об этом только после войны. Всю жизнь она хранила его фотографию на рабочем столе и каждый день мысленно благодарила его за то, что он научил ее быть актрисой. — Он говорил мне: «Раневская, играйте не роль, а человека. Роль — это костюм, а человек — это душа.» Я помню эти слова всегда, когда выхожу на сцену. Потери тех лет не ограничивались Мейерхольдом. Исчезли друзья, коллеги, люди, которые составляли ее круг общения. Зинаиду Райх убили при загадочных обстоятельствах. Марию Бабанову сослали. Театральный мир, который Фаина знала и любила, перестал существовать. — Я научилась молчать, когда нужно, и говорить иносказательно, — рассказывала она. — Но внутри у меня копилась боль, которая потом выливалась в едкие остроты и циничные афоризмы. Военные годы и эвакуация Москва, октябрь 1984 Война застала Фаину в зените карьеры. К 1941 году она уже была известной актрисой, играла в Театре имени Моссовета, снималась в кино. Но война изменила все. Театр эвакуировали в Ташкент. Фаина, которая всю жизнь прожила в больших городах, оказалась в азиатской глуши. Жили в бараках, спали на нарах, питались практически одним хлебом и кашей. — Знаете, — говорила она потом, — я думала, что знаю, что такое нищета. Детство в Таганроге после революции, голодные годы в Москве. Оказалось — ничего не знала. Настоящая нищета — это когда у тебя нет не только денег, но и надежды, что завтра будет лучше. Театр играл в неприспособленных помещениях — в клубах, школах, даже в сараях. Декорации мастерили из подручных материалов, костюмы перешивали из старых платьев. Но именно в эвакуации Раневская поняла, что такое настоящее искусство. Когда люди приходили в театр после двенадцатичасовой смены на заводе, после похоронки с фронта, после очередной плохой новости — они нуждались не в развлечении, а в утешении. — Мы играли «Трех сестер» Чехова, — вспоминала она. — Я играла Настасью Филипповну. И когда говорила: «В Москву! В Москву!» — зал плакал. Потому что все мечтали вернуться домой, все верили, что война кончится и можно будет жить нормально. В Ташкенте произошло знакомство, которое изменило ее жизнь. Павла Вульф, актриса, тоже эвакуированная в Ташкент, стала ее спутницей на сорок лет. Знакомство было случайным. Они встретились в театре, где обе работали. Павла была тихой, интеллигентной актрисой, полной противоположностью яркой и экспрессивной Фаины. — Входит эта Павла Леопольдовна, — рассказывала Фаина, — скромная, интеллигентная, говорит тихо. Я думаю: «Ну что за серая мышь?» А она подходит после спектакля и говорит: «Фаина Георгиевна, вы сегодня играли потрясающе. Особенно сцена во втором акте.» И так точно, так умно об этом говорит, что я поняла — это человек, который понимает театр. Оказалось, что Павла была настоящей театралкой и знала наизусть половину классического репертуара. Они проговорили до утра — о театре, о литературе, о жизни. — Паша была полной моей противоположностью, — рассказывала Фаина. — Я хаотичная, эмоциональная, она — упорядоченная, тихая. Я играю ярких героинь, она — лирических. Но мы понимали друг друга с полуслова. Отношения двух женщин были сложными, полными ссор и примирений, но именно Павла была единственным человеком, который понимал Фаину без слов. — Паша меня терпела, — говорила Раневская с характерной самоиронией. — А это дорогого стоит. Я характер имею не сахар, признаю. В эвакуации Фаина впервые столкнулась с настоящим голодом. Актерский паек был мизерным, иногда приходилось выбирать — купить хлеб или сигарети. — Я курила всю войну, — вспоминала она. — Сигареты помогали забыть о голоде. Глупо, конечно, но иногда глупость — единственное спасение. Особенно тяжело было зимой 1942 года, когда пришли вести о блокаде Ленинграда. Павла не могла связаться с родными, которые остались в городе. — Я видела, как она страдает, — рассказывала Фаина. — И не знала, как помочь. Что можно сказать человеку, чьи родители умирают от голода? Только быть рядом. Из Ташкента они вернулись в 1944 году, когда стало ясно, что война заканчивается. Москва встретила их руинами и разрухой, но это была родная разруха. — Знаете, что самое прекрасное в возвращении домой? — говорила Фаина. — Не то, что ты приехал. А то, что у тебя есть куда приехать. Послевоенная слава и кино Москва, ноябрь 1984 После войны карьера Фаины пошла в гору стремительно. Советский кинематограф нуждался в ярких характерных актрисах, и Раневская оказалась в нужном месте в нужное время. 1947 год. «Золушка» с Янинои Жеймо принесла ей всесоюзную известность. Роль мачехи стала классической — злая, смешная, но в то же время человечная. — Знаете, что самое сложное в роли мачехи? — рассказывала она коллегам. — Сделать ее живой. Не просто злодейкой из сказки, а женщиной со своими мотивами, страхами, мечтами. Даже злодеи не считают себя злодеями. Режиссеры фильма сначала сомневались в ее кандидатуре. — Раневская слишком умна для этой роли, — говорили они. — Мачеха должна быть глупой. — Глупой? — возразила Фаина. — А кто сказал, что мачеха глупая? Она завистливая, злая, но не глупая. Глупая женщина не смогла бы так изощренно мучить падчерицу. В итоге мачеха получилась многоплановой — и смешной, и страшной одновременно. Особенно запомнилась сцена на балу, где мачеха пытается произвести впечатление на короля. — Я играла не карикатуру, а живую женщину, — объясняла Фаина. — Женщину, которая всю жизнь мечтала о роскоши и вдруг получила шанс попасть во дворец. Потом была «Весна» с Любовью Орловой, где она играла профессора Никитину. Роль была небольшой, но Раневская создала образ, который запомнился больше главных героев. — У меня есть принцип, — говорила она, — нет маленьких ролей, есть маленькие актеры. Если мне дают роль на две минуты экранного времени, я делаю так, чтобы эти две минуты были незабываемыми. В «Весне» ее героиня была домработницей. Но Фаина нашла в ней человеческое тепло, украсив картину цитатами, которые как всегда улетели в народ. — Каждый человек одинок по-своему, — размышляла она. — Моя героиня одинока среди своих научных формул. Но в глубине души она такая же женщина, как все остальные. 1956 год принес новый триумф — фильм «Подкидыш», где Фаина играла няню в детском саду. Роль была комедийной, но актриса наполнила ее глубоким содержанием. — Дети чувствуют фальшь лучше взрослых, — говорила она. — Играть с детьми — это экзамен на подлинность. В сцене, где ее героиня рассказывает сказку, Фаина была настолько органична, что дети-актеры забывали о камерах и слушали ее как настоящую няню. Театральная работа и коллеги Москва, декабрь 1984 Несмотря на кинославу, главным для Фаины оставался театр. В Театре имени Моссовета она играла до глубокой старости, создавая запоминающиеся образы в классических и современных пьесах. Особенно удавались ей роли в русской классике. Кабаниха в «Грозе» Островского стала ее коронной ролью. Фаина играла ее не как злую свекровь, а как женщину, искренне убежденную в своей правоте. — Кабаниха — трагическая фигура, — объясняла она студентам. — Она пытается сохранить мир, который рушится. Да, методы у нее жестокие, но мотивы понятные. С коллегами у Фаины были сложные отношения. Она была требовательна к себе и другим, не терпела халтуры и непрофессионализма. — Раневская могла уничтожить одной фразой, — вспоминал актер Анатолий Папанов. — Но если уж она тебя зауважала, то это было навсегда. Особенно близкие отношения сложились у нее с Любовью Орловой. Две великие актрисы понимали друг друга с полуслова. — Люба была настоящей звездой в лучшем смысле этого слова, — говорила Фаина. — Красивая, талантливая, но без звездной болезни. Она могла играть с дворником так же вдохновенно, как с Александровым. С Фаиной Ранавской связано множество театральных легенд. Рассказывали, что она могла остановить спектакль, если видела, что партнер играет плохо. — Раневская однажды прямо на сцене сказала партнеру: «Милый, вы сегодня играете так, что мне стыдно с вами стоять рядом», — вспоминал режиссер Анатолий Эфрос. Но за внешней резкостью скрывалась искренняя забота о качестве спектакля. Фаина не могла равнодушно смотреть, как портят искусство. — Театр — это храм, — говорила она. — И нельзя в храме вести себя как в пивной. Личная жизнь и одиночество Москва, январь 1985 Личная жизнь Фаины была предметом бесконечных сплетен. Никогда не выходившая замуж, не имевшая детей, она была загадкой даже для близких друзей. — Меня часто спрашивают, почему я не вышла замуж, — говорила она в одном из редких интервью. — А я отвечаю: а зачем? Чтобы стирать чужие носки и готовить борщ? У меня есть театр. Этого достаточно для счастья. В молодости у неё были романы, но все они заканчивались расставанием. Мужчины не выдерживали её характера, её независимости, её полной отдачи театру. — Я была слишком сильной для большинства мужчин, — признавалась она. — А слабых я не уважала. Получался замкнутый круг. Один роман мог изменить её судьбу. В тридцатые годы она встретила писателя, интеллигентного, понимающего искусство. Они были близки к свадьбе. — Он предложил мне выбор, — рассказывала Фаина Павле Вульф. — Либо семья и отказ от карьеры, либо карьера без семьи. Я выбрала карьеру. Иногда думаю, была ли я права. Сорок лет с Павлой Вульф стали самыми стабильными отношениями в её жизни. Они жили вместе, вели общее хозяйство, вместе проводили отпуска. — Паша была моей семьей, — говорила Фаина. — Мы ссорились, как супруги, мирились, как влюбленные, заботились друг о друге, как родственники. Отношения были сложными. Павла, будучи более организованной и спокойной, пыталась приучить Фаину к порядку и режиму. Безуспешно. — Фаина Георгиевна, бросьте курить! — говорила она. — Это вредно! — Паша, дорогая, — отвечала Фаина, — я убиваю себя не сигаретами, а нервами. А сигареты помогают нервы успокоить. Они могли не разговаривать друг с другом по несколько дней после ссоры, но когда Фаина болела, Павла становилась идеальной сиделкой. — Мы жили как старая супружеская пара, — вспоминала Фаина. — Знали привычки друг друга, раздражали и одновременно не могли друг без друга. Смерть Павлы в 1978 году стала для Фаины ударом, от которого она так и не оправилась. Последние годы жизни она провела в полном одиночестве. — Я остала одна, — говорила она друзьям. — В семьдесят восемь лет начинать новую жизнь поздновато. Но даже в одиночестве Фаина не потеряла чувства юмора: — Одиночество — это состояние, о котором некому рассказать. Философия жизни и остроты Москва, февраль 1985 В последние годы жизни Фаина особенно часто размышляла о смысле существования, о том, что удалось и что не удалось сделать. — Жизнь — странная штука, — говорила она. — Когда ты молодой, думаешь, что впереди вечность. Когда старый — понимаешь, что это было мгновение. Её афоризмы передавались из уст в уста, записывались и коллекционировались. Многие из них стали крылатыми фразами: — Талант — это неуверенность в себе и мучительное недовольство собой и своими недостатками, это — вечное стремление к совершенствованию. — Фантазия — это единственное оружие против реальности. — Если больной очень хочет жить, врачи бессильны. Фаина не записывала свои остроты специально — они рождались спонтанно, в разговоре, как реакция на ситуацию. — Я не сочиняю афоризмы, — говорила она. — Жизнь сочиняет, а я просто озвучиваю. Особенно едкими были её замечания о театральной среде: — Есть два типа актеров: одни играют роли, другие играют в актеров. — Режиссер — это человек, который знает, что хочет, но не знает, как этого добиться. Актер — это человек, который знает, как добиться, но не знает, чего хочет режиссер. О старости она говорила с характерной самоиронией: — Старость — это когда знаешь все ответы, но никто не задает вопросы. — В молодости мы строим планы, в зрелости их осуществляем, в старости удивляемся, как это у нас получилось. Особенно тяжело ей давалось наблюдать, как меняется страна, театр, отношения между людьми. Советский Союз восьмидесятых был уже не той страной, в которой она начинала карьеру. — Раньше люди боялись говорить правду вслух, — размышляла она. — Теперь они боятся её думать. Не знаю, что хуже. О молодых актерах она была невысокого мнения: — Современные актеры думают, что главное — красиво выглядеть. А я думаю, что главное — красиво мыслить. Последняя роль в театре Москва, март 1985 В марте к Фаине пришло неожиданное предложение от Марка Захарова. Он хотел поставить спектакль «Старая актриса» — одноактную пьесу о пожилой артистке, которая получает последнюю роль в жизни. — Фаина Георгиевна, — сказал Захаров, — это будет спектакль о вас. О том, как настоящий актер остается актером до последнего дня. — Марочка, — ответила она, разглядывая сценарий, — вы хотите поставить спектакль о том, как старая актриса умирает на сцене? Как романтично. Но знаете что? Давайте лучше поставим спектакль о том, как старая актриса живет. Это интереснее. Пьеса была написана специально для неё молодым драматургом. История женщины, которая всю жизнь играла других людей и в конце решила сыграть саму себя. — Это самая сложная роль в моей карьере, — призналась Фаина на первой репетиции. — Играть себя оказалось труднее, чем играть Кабаниху. Репетиции шли тяжело. Фаина была требовательна к себе и другим, переделывала мизансцены, спорила с режиссером. — Захаров, вы делаете из меня памятник, — говорила она. — А я ещё живая. Пусть буду живой и на сцене. В спектакле было много автобиографического. Фаина рассказывала о своем детстве, о театре Мейерхольда, о войне, о любви к искусству. — Знаете, — говорила она партнёру по спектаклю, молодому актеру, — театр научил меня главному — не бояться правды. Даже если она неприятная. Премьера состоялась в мае. Спектакль прошел с оглушительным успехом. Фаина играла час без антракта, и зал не отпускал её с аплодисментами. — Это было прощание, — писал критик. — Великая актриса прощалась с театром и со зрителями. Но какое это было прощание! После спектакля Фаина долго не могла успокоиться: — Я сыграла свою жизнь, — говорила она Захарову. — Теперь можно её заканчивать. Работа над мемуарами Москва, апрель 1985 Параллельно с театром Фаина работала над мемуарами. Она писала от руки, старомодным почерком, заполняя толстые тетради воспоминаниями и размышлениями. «Прожила долгую жизнь и только сейчас понимаю, что знаю о ней очень мало. Память — странная штука. Она стирает важное и сохраняет пустяки. Я помню, какие пуговицы были на платье мачехи в «Золушке», но не помню, о чем мы говорили с Мейерхольдом в последний раз.» Мемуары получались не хронологичными, а тематическими. Глава о театре, глава о любви, глава о дружбе, глава о войне. Каждая — с характерными для Раневской афоризмами и наблюдениями. «О театре: Театр — это место, где люди приходят посмотреть на себя со стороны. Хороший актер — зеркало для зрителя. Плохой актер — кривое зеркало.» «О любви: Любила один раз, по-настоящему. Не мужчину — театр. Это была страстная, мучительная, счастливая любовь. Остальное — так, увлечения.» «О войне: Война научила меня ценить простые вещи — кусок хлеба, теплую постель, возможность не бояться. Все остальное — роскошь.» «О дружбе: Настоящих друзей у меня было мало. Много знакомых, коллег, поклонников. Но людей, с которыми можно было снять маску, — единицы.» «О смерти: Смерть — единственная роль, которую нельзя сыграть плохо. Потому что нет дублей и нет зрителей, кроме Бога. Если Он есть.» Особенно трудно давалась глава о репрессиях: «Тридцатые годы научили меня молчать. Но молчание актера — это смерть. Я научилась говорить намёками, недомолвками, паузами. Иногда то, что не сказано, важнее сказанного.» Встречи с молодыми актерами Москва, май 1985 Одним из самых важных дел последнего года стали встречи с молодыми актерами. Фаина приглашала к себе студентов театральных институтов, начинающих артистов, всех, кто хотел услышать её советы. — Детки, — говорила она, усаживая гостей за чайный стол, — я прожила в театре почти семьдесят лет. Видела все — расцвет и упадок, взлеты и падения, великих актеров и бездарностей. Хочу поделиться тем, что поняла. Её советы были жесткими и честными: — Первое: не думайте, что талант — это все. Талант без работы — как красота без ума. Красиво, но бесполезно. — Второе: не бойтесь характерных ролей. Герои стареют, а характерные роли — вечные. — Третье: никогда не играйте плохих людей плохо. У каждого злодея есть своя правда. — Четвертое: помните — зритель умнее, чем вы думаете. Его нельзя обманывать. — И последнее: любите театр больше себя. Тогда и себя полюбите. Молодые актеры слушали её с благоговением. Для них она была живой легендой, связующим звеном между их временем и золотым веком советского театра. — Фаина Георгиевна, — спрашивала одна студентка, — как вы справлялись с критикой? — Детка, — отвечала Раневская, пуская дым от сигареты, — критика бывает двух видов. Справедливая и несправедливая. От справедливой нужно делать выводы, от несправедливой — абстрагироваться. Главное — не перепутать одну с другой. — А как понять, какая справедливая? — Очень просто. Справедливая критика болит, но лечит. Несправедливая просто болит. Особенно остро молодёжь интересовало, как играть на камеру: — В кино актёр должен быть правдивее, чем в театре, — объясняла Фаина. — Камера видит мысли. Она разоблачит любую фальшь. — Но как научиться быть правдивым? — Перестать врать самому себе. Это первый шаг к правде на сцене. Иногда студенты спрашивали о личной жизни: — Вы не жалеете, что не вышли замуж? — Жалею только о том, что не сделала в театре, — отвечала Фаина. — А семью я себе создала. Вы все — моя семья. Театральная семья. Философия смерти Москва, июнь 1985 В июне Фаина почувствовала, что время подходит к концу. Не от болезни — здоровье было удивительно крепким для её возраста. Просто от понимания, что все важное сделано. Она не боялась смерти. Прожив почти девяносто лет, она успела насытиться жизнью, увидеть все, что хотела увидеть, сыграть все, что хотела сыграть. — Знаете, — говорила она друзьям, — смерть — это как финал спектакля. Можно уйти со сцены красиво, под аплодисменты. А можно споткнуться и упасть. Я хочу уйти красиво. Она привела в порядок все дела. Завещала квартиру театру, библиотеку — институту театрального искусства, личные вещи — музею. Мемуары отдала в издательство. — Пусть люди почитают, — сказала она редактору. — Может быть, кому-то пригодится мой опыт. А если не пригодится — хотя бы посмеются. Последние недели июня она провела, перечитывая свои записи, просматривая фотографии, встречаясь с друзьями. Каждый день был прощанием — не грустным, а благодарным. — Я прожила хорошую жизнь, — говорила она. — Не идеальную, но честную. Играла роли, которые хотела играть. Любила людей, которых хотела любить. Говорила то, что думала. Особенно часто она вспоминала Мейерхольда: — Всеволод Эмильевич говорил: «Актёр должен умереть на сцене, чтобы родился персонаж». Я умирала на сцене тысячи раз. Теперь пора умереть по-настоящему. Последняя острота Москва, 19 июля 1985 В последний день Фаина проснулась рано, как всегда. Чувствовала себя хорошо, даже бодро. Позавтракала, почитала газету, посмеялась над глупостями, которые писали журналисты. — Какую чушь пишут, — бормотала она. — И это называется культурной хроникой. К обеду пришел врач — обычный осмотр. Фаина была в прекрасном настроении и травила анекдоты. — Доктор, — сказала она, — в моем возрасте каждый день — это подарок. Правда, иногда не знаешь, радоваться ему или обменивать на что-то более полезное. Врач смеялся. У Раневской всегда был дар — заставлять людей смеяться даже в самые неподходящие моменты. После обеда она долго сидела в кресле у окна, курила и смотрела на улицу. Москва жила своей жизнью — спешили люди, ехали машины, где-то играли дети. — Хорошо, что мир не остановится после моей смерти, — сказала она вслух. — Было бы самонадеянно с моей стороны на это рассчитывать. Вечером она села за письменный стол и написала последнюю запись в дневнике: «19 июля 1985 года. Прекрасный день. Солнце, хорошее настроение, интересные разговоры. Кажется, это была хорошая жизнь. Не идеальная, но хорошая. Я играла роли, которые хотела играть. Любила людей, которых хотела любить. Говорила то, что думала. Чего еще можно желать? Если кто-то будет читать эти записи после моей смерти — не грустите. Грусть — роскошь, которую могут позволить себе только молодые. У них еще есть время для слез. А у стариков время только для мудрости. Будьте мудрыми. И смейтесь чаще. Смех — единственное, что делает жизнь терпимой. И помните: настоящий актёр не умирает. Он просто переходит в другую роль. Надеюсь, моя следующая роль будет интересной.» После этого она легла спать. Утром её нашли мирно лежащей в постели. На лице была лёгкая улыбка, как будто она услышала хорошую шутку. Эпилог Похороны Фаины Раневской стали событием в культурной жизни Москвы. Прощаться с ней пришли тысячи людей — актеры, режиссеры, писатели, простые зрители, которые помнили её роли. Марк Захаров произнес прощальное слово: «Фаина Георгиевна была последней из великих. Она принадлежала к поколению, которое считало театр храмом, а актерство — служением. Таких больше не будет.» Анатолий Эфрос добавил: «Раневская научила нас главному — быть честными на сцене. В эпоху, когда ложь была нормой жизни, она оставалась правдивой актрисой.» Олег Ефремов сказал просто: «Она была совестью нашего театра.» Спектакль «Старая актриса» продолжали играть ещё полгода после её смерти. На афишах писали: «Памяти Фаины Раневской». Билеты раскупались мгновенно. Мемуары опубликовали через год. Книга стала бестселлером и переиздавалась множество раз. Афоризмы Раневской разошлись на цитаты, её советы молодым актерам стали настольной книгой для студентов театральных институтов. В театре имени Моссовета, где она играла больше сорока лет, установили мемориальную доску. На ней написано: «Здесь работала Фаина Раневская — актриса, которая никогда не лгала на сцене.» Это была лучшая эпитафия для женщины, которая всю жизнь считала правду главным актерским инструментом. Квартира на Ордынке стала музеем. Посетители могут увидеть её рабочий стол, где она писала мемуары, кресло, в котором любила сидеть, фотографии с Мейерхольдом, Орловой, другими великими современниками. Но главное наследие Фаины Георгиевны — не в музеях и книгах. Это поколения актеров, которые учились у неё быть честными на сцене. Это зрители, которые помнят её роли и до сих пор смеются над её остротами. И еще одна деталь: в день похорон в театральных кассах по всей Москве неожиданно начали продавать билеты на «Золушку» — фильм, где Раневская играла мачеху. Сеансы шли с аншлагами. Люди приходили не развлекаться, а прощаться. Потому что настоящие актеры не умирают. Они просто переходят из жизни в легенду. А Фаина Раневская стала легендой ещё при жизни. Её остроты до сих пор передаются из уст в уста. Её роли изучают в театральных институтах. Её жизнь стала примером того, как можно прожить в искусстве честно, не идя на компромиссы. «Одиночество — это состояние, о котором некому рассказать», — говорила она. Но Фаина Георгиевна ошиблась. О её одиночестве рассказал весь мир. И в этом рассказе одиночество превратилось в величие.