твоё равнодушие — моя смирительная рубашка.

каждую зиму одно и то же. декабрьская слякоть мешает ходит по асфальту, скрывая собой выбоины, о которые вечно спотыкаешься. это противно, и на душе мерзко становится, но стоит перетерпеть — всё ведь циклично, зима вновь сменится весной. а пока, остаётся лишь ждать. в осенних ботинках уже давно мёрзнут ноги. прогуливаться мимо магазинчиков со всякими безделушками, слушать ранние песни элвиса пресли в начале теплого сентября уже стало привычкой и для декабря в сердце места не было. роджер идёт по выученной наизусть дороге прямиком к студии, где обычно он со своими друзьями записывал никому не известные песни. их песни не крутили по радио, в отличие от пресли, которого он слушал по пути, их песни не заставят кого-то открыть в изумлении рот и заслушивать диск до дыр. сегодняшнее привычное ощущение безысходности накрывало с головой, как идущий хлопьями снег, оседающий на ресницах и кончиках светлых волос. на студии все ждут тейлора, потому что он как обычно опоздал минут на тридцать. его никто не осудил, участники группы лишь посмотрели по уставшему грустно и промолчали, раскладывая аппаратуру по местам, в то время как роджер сел за установку, стараясь не мешать, молча поглядывая на остальных. из-за окоченевших пальцев и простывшего горла отыгрывать свою партию на ударных и петь одновременно получалось откровенно хреново. в ответ на вопросительные взгляды тейлор ссылался на лёгкую простуженность.       — нечего в осенних ботинках ходить, середина декабря на улице, если ты не заметил, милый, — в обычной манере обращается к роджеру фредди в перерыве репетиции. тейлор молчит, крутя длинными пальцами барабанные палочки. в голове как обычно пусто, он остекленевшими глазами пялится в стену светло-рыжего оттенка. словно сквозь, куда-то в даль смотря.       — у меня другой обуви нет, — и дело было вовсе не в простуде. несколько мозолей на правой ноге заныли и дали о себе знать, а пластыри не спасали от слова совсем. роджер кашлянул пару раз, и группа продолжила репетицию, в надежде однажды прославиться. репетиция прошла на ура, получилось записать две, как сказал фред, успешных песни. тейлор вываливается на улицу через запасной выход, — так быстрее до дома идти, — садится на холодную, покрытую наледью ступеньку и закуривает. курит неспешно, напевая что-то под нос, упуская момент, когда кто-то незаметно подкрадывается к нему сзади. этот кто-то садится рядом и роджер по запаху духов узнаёт его — это фредди.       — одолжишь сигаретку старому приятелю? — спрашивает фред и холодные тонкие пальцы роджера тут же тянутся в старый кожаный жакет за мятой пачкой сигарет. достает одну и протягивает сидящему напротив. молчит — это крайне несвойственно для обыкновенно истеричного тейлора, — глядя на скучающие серые дома, огороженные маленькими заборчиками. в окнах непривычно весело перемигивались красные-синие-зеленые огоньки гирлянд, создавая особую атмосферу. атмосферу беспомощности. из-за рядом сидящего фреда становилось как-то спокойнее в несколько раз, оттого горечь сигареты вдруг становилась сладко-приторной. а поцелуй после этих сигарет такой же сладкий? или это очередная психосоматика, самовнушение, которым тейлор занимается на протяжении уже многого времени? может и чувств никаких тоже не существует, он их попросту выдумал, храня на периферии сознания, чтобы хоть чем-то занять собственный воспалённый мозг?       — так хорошо, скажи ведь, — подает голос роджер, втаптывая носком прохудившегося ботинка тлеющий бычок в мёрзлый асфальт. они сидят и молчат, каждый в своей голове отвечая на вопросы, совсем несвязанные с мозолями, заклеенными не вечными пластырями, горькими сигаретами и песнями пресли. опустошённость бухает в сердце с чувством ненужности, вызывая желание расплакаться, но роджер не позволяет себе этого. хотя бы не при фредди. не хочется позорить свою и так сто раз опозоренную спесивость. они оба понимают, что встречаться не могут, им нельзя, некая стена дискомфорта и надменной апатии мешает им это сделать. от этого роджер окончательно раскисает, закрывая лицо ледяными руками. всхлипывает как-то по-детски, и слышит, как фред встаёт со ступенек и уходит обратно в здание. не зря декабрь — самый нелюбимый месяц роджера.