Глава 11. О том, как хакнуть систему и стать госпожой

Судья Фролло замер, словно поражённый невидимым разрядом. Его лицо, до того искажённое смесью фанатичной одержимости и внезапного замешательства, теперь застыло в каком-то оцепенении. Обсидиановые глаза расширились, и я видела, как в них промелькнула целая вереница вопросов, словно пожелтевшие страницы древних фолиантов пролистывались с бешеной скоростью в его голове. Я знала, что он думал. Я знала, что в его голове сейчас шла настоящая битва между логикой и его собственной, извращенной реальностью. Моё сердце, или, по крайней мере, сердце Эсмеральды, когда-то билось ради какого-то там капитана Феба – смазливого, но совершенно непригодного для долгосрочных инвестиций блондина. Смерть, страдания, мученичество ради какой-то там "свободы" и "любви" – вот что судья Фролло ожидал от оригинальной Эсмеральды. А вместо этого я, кажется, только что озвучила прейскурант и согласилась на "все включено". Ох, Фролло, милый мой, — я мысленно покачала головой, — ты просто не представляешь, как быстро меняются приоритеты, когда на одной чаше весов — костёр и блохи, а на другой — шёлковые простыни и ежемесячное пособие. Его брови изогнулись в какой-то нелепой арке, а губы, которые секунду назад провозглашали мою принадлежность ему, теперь были плотно сжаты. Кажется, его мозг, привыкший к средневековым драмам и моральным дилеммам, пытался переварить концепцию "внезапно возникшей тяги к комфорту" и "прагматичной смены жизненных ориентиров". "Эсмеральда," — наконец выдавил он, его голос был низким, почти неразборчивым, словно слова застревали у него в горле. — "Но… но ведь ещё совсем недавно ты… ты предпочла бы смерть. Ты… ты бы была готова сгореть на костре, лишь бы не быть со мной. Твоё сердце… оно принадлежало… Фебу." В последних словах прозвучала такая горечь, такая оскорблённая собственность, что мне пришлось очень постараться, чтобы не захихикать. Ах, Феб. Фебушка. Золотоволосый, отважный, но абсолютно финансово несостоятельный принц на белом коне, — думала я, едва сдерживая улыбку. — Что ж, милый, прости, но в XXI веке такие как ты не котируются. Ты — неликвидный актив. А я здесь, кажется, застряла надолго, так что выбираю стабильность и кондиционер. Я посмотрела на него с невинным, почти детским выражением лица, слегка прищурив глаза. "Ваша Светлость," — начала я, и в моём голосе зазвенели нотки внезапного, почти мистического озарения. — "Вы правы. Моё сердце… оно было таким юным, таким наивным. Оно металось, как бабочка, от одного огонька к другому." Я драматично вздохнула. "Я думала, что… любовь — это страдания, побег, вечные приключения." Я сделала театральную паузу, позволяя ему упиваться собственной значимостью, своей властью, которая, казалось, чудесным образом "излечила" мою наивность. "Но потом," — продолжила я, понизив голос до доверительного шёпота, — "я поняла. Поняла, что настоящая любовь, Ваша Светлость, — это… безопасность. Это когда тебя не пытаются спасти от тебя самого на каждом углу, это когда есть тёплая постель, когда не нужно думать о следующем приёме пищи, и когда ты точно знаешь, что никакие крысы не побеспокоят твой драгоценный сон." Я оглянулась вокруг, намекая на роскошь его покоев. "А что до капитана Феба," — я пожала плечами, будто речь шла о какой-то давней, слегка забавной детской влюблённости. — "Ну, это было… юношеское увлечение. Он, конечно, очень мил.  Очень. Но, Ваша Светлость, он никогда не предлагал полный пансион. А я, знаете ли, девушка, которая ценит стабильность и… комплексный подход к жизни." Я увидела, как в его глазах снова промелькнула та странная лихорадочная искра. Он, кажется, купился. Купился на эту историю о "прозревшей" душе, которая оценила "истинные ценности" комфорта и безопасности, исходящие от него. Его губы, до этого сжатые, теперь растянулись в тонкой, почти болезненной ухмылке, означающей нечто вроде триумфа. Ох, Фролло, если бы ты знал, как легко купить моё "сердце", когда предлагаешь хороший "пакет услуг" и не пытаешься сжечь меня заживо. И да, Фебушка, извини, но твоя харизма не тянет на пятизвёздочный отель. А тут… тут я, кажется, только что получила постоянную регистрацию и бесплатное питание. Жизнь налаживается. Он всё ещё стоял, как некий мрачный монумент, словно только что выиграл в лотерею, главный приз которой оказался крайне капризным, но невероятно желанным. Его обсидиановые глаза, до того пронзительные, теперь смягчились какой-то странной, почти голодной радостью. Он верил. Верил, что его извращённая, но такая сильная воля сломила мою "гордыню" и "греховное упрямство". И вот теперь настала моя очередь подыгрывать. Мой внутренний голос закатил глаза. Ох, Эмили, если ты ещё не получила "Оскар" за эту роль, то должна быть номинирована на "Грэмми" за актёрскую игру под давлением. Я глубоко вздохнула, собираясь с силами. Пришла пора для grande performance. "Ваша Светлость," — я подняла на него взгляд, который, я надеялась, выглядел полным робости и зарождающегося восхищения, но на самом деле был тщательно выверенным прицелом на его кредитную карту. — "Вы так… так добры ко мне. Я и представить не могла, что в такой… суровой душе может быть столько… щедрости." Я опустила ресницы, изображая смущение, и тут же мысленно добавила: Особенно если эта щедрость включает в себя круглосуточную охрану от крыс и шведский стол три раза в день. Он шагнул ближе. Его лицо, обычно бледное и строгое, теперь покрылось лёгким румянцем. Он был похож на подростка, который впервые получил желаемую игрушку, но никак не мог понять, как она работает. "Щедрость… это лишь проявление моей воли, Эсмеральда," — прохрипел он, и его голос звучал непривычно мягко, что было почти так же жутко, как его обычный рык. — "Моей воли к спасению… тебя. Ты увидишь, какой станет твоя жизнь под моей… заботой." Ох, я уже вижу, — подумала я, едва сдерживая улыбку. — Представляю, как "забота" будет выглядеть в виде личного слуги, который таскает мне виноград, пока я листаю какую-нибудь средневековую версию "Vogue". Я чуть наклонила голову, словно задумавшись, и позволила себе робко взглянуть на его тонкие, длинные пальцы, сжимающие край его мантии. "Ваша Светлость," — произнесла я, поднимая на него взгляд, который должен был выражать невинную, почти детскую привязанность. — "Вы так… понятливы. Вы ведь единственный, кто по-настоящему осознал, что мне нужна… надёжность. Никто другой никогда не предлагал мне такой… основательности." Я даже чуть придвинулась, делая вид, что меня к нему тянет, как мотылька на свет, хотя на самом деле меня тянуло к холодильнику. Он издал какой-то странный звук, похожий на нечто среднее между рыком удовлетворения и подавленным кашлем. Его обсидиановые глаза загорелись ещё сильнее, а на лице появилось выражение, которое можно было бы описать как "смущённый, но дико довольный триумф". Он, видимо, решил, что моя "душа" наконец-то "прозрела" и увидела в нём истинного спасителя, а не просто богатого опекуна с комплексами. Он медленно, почти неуверенно, протянул руку, словно собираясь коснуться моего плеча. Я внутренне напряглась.  Главное, не дёрнуться. Главное, представить, что это всего лишь дядя, который пытается погладить меня по голове после удачно сданного экзамена. Я старательно держала лицо, даже позволив лёгкой дрожи пробежать по моим ресницам. "Моя Эсмеральда," — прошептал он, и в его голосе было столько собственничества, что я почти почувствовала невидимый ярлык "Made by Frollo" на своём лбу. — "Ты поймёшь, что я желаю тебе лишь… добра." О, я уже поняла, Ваша Светлость, — ехидно подумала я. — Ваше "добро" выглядит как отсутствие нищеты и возможность спать до полудня. А это для меня — наивысшее благо. Так что да, я очень даже 'поняла' ваши намерения. И очень даже готова к этому 'добру'. Особенно к тому, которое в виде золотых монет.  Я позволила себе слегка улыбнуться, глядя ему прямо в глаза, и постаралась, чтобы эта улыбка выглядела как благодарность, а не как ухмылка победителя. "Я верю вам, Ваша Светлость," — прошептала я в ответ, и в моём голосе, к моему собственному удивлению, прозвучала нотка искренности. Ведь я действительно верила, что он обеспечит мне комфорт. А это, в моём положении, было куда важнее всяких там "страданий ради любви". Главное, чтобы он не обнаружил, что моё "сердце" сейчас билось исключительно в ритме марша Мендельсона, играющего на фоне денежного дождя. Он шагнул ко мне, его лицо исказилось в гримасе, которую, наверное, в его системе ценностей можно было бы назвать экстазом. Он поднял вверх свою длинную, костлявую руку, словно призывая невидимые силы, а взгляд его обсидиановых глаз стал стеклянным, устремлённым куда-то вдаль, за пределы стен этого кабинета, за пределы самой реальности. Я почувствовала, как по моей спине пробежал холодок – это было начало. "О, Дева Мария, ты знаешь, я праведен был!" — начал он, и его голос, до того хриплый и надтреснутый, вдруг обрёл какую-то неестественную глубину и театральность. — "Душа моя чиста от скверны мирской! Ты дал мне покой, но эта... она..." Он опустил руку и указал на меня, и в его взгляде была такая смесь похоти, отвращения и святого негодования, что я едва сдержала нервный тик. О нет, — подумала я, — только не это. Неужели он сейчас начнёт петь? "Цыганка, она околдовала меня! Своими глазами, что горят огнём!" — продолжал он, и его голос становился всё громче, словно он выступал перед огромным невидимым хором. Он даже начал делать какие-то пассы руками, словно дирижируя собственной, очень личной и совершенно безумной оперой. — "Она дьявол, она адский змей! Она... соблазн!" Его тонкие губы скривились, и он медленно, очень медленно, начал поворачиваться вокруг своей оси, словно камера на широком плане, показывая всю грандиозность его внутренней борьбы. "Огонь, адский огонь, гори во мне! И пусть она сгорит в нём, если посмеет..." — он снова уставился на меня, и в его глазах пылала уже не просто одержимость, а целое представление, достойное Бродвея. И вот тут что-то внутри меня не выдержало. Мой мозг, привыкший к цинизму и прагматизму XXI века, просто не смог переварить эту внезапную, абсолютно диснеевскую драматизацию. Особенно после того, как мы только что договорились о контракте с полным пансионом! Это было настолько нелепо, настолько книжно-шаблонно, настолько... мультяшно, что первый смешок вырвался сам собой. Он был тихим, почти незаметным, но тут же последовал второй, громче. И третий. И вот я уже не могла остановиться. Из моей груди вырвался полный, раскатистый хохот. Я попыталась прикрыть рот рукой, чтобы подавить его, но это только ухудшило ситуацию, превратив меня в фыркающую, трясущуюся массу. "Ха-ха-ха! О боже мой! Ха-ха-ха!" — я держалась за живот, а из глаз уже катились слёзы. Вся эта сцена, его пафосный монолог, его грозные слова об огне и спасении, его театральные жесты — всё это на фоне наших недавних "переговоров" о ежемесячном пособии и отсутствии блох — было настолько сюрреалистично, что моё тело просто капитулировало перед приступом истерического веселья. Фролло замер. Его поднятая рука застыла в воздухе, а лицо, ещё секунду назад выражавшее вселенскую скорбь и пламенную страсть, медленно превратилось в маску шока и недоумения. Его обсидиановые глаза, которые только что горели адским огнём, теперь смотрели на меня с таким выражением, будто я только что публично сплясала джигу на алтаре Собора. Мой смех продолжался, хотя я уже пыталась отдышаться. "Простите, Ваша Светлость! Ха-ха-ха! Но это... это просто... слишком! Ха-ха! Вы так... выразительны! И, честно говоря, угрозы адским пламенем, когда мы только что договорились о тёплой постели и шёлковых платьях... это немного нелогично, не находите? Ха-ха-ха!" Он стоял, неподвижный и абсолютно ошеломлённый, словно я только что разбила священную вазу прямо у него на глазах. Его мрачная, трагическая ария была прервана бабьим ржанием. И, кажется, это было для него куда более страшным грехом, чем все мои "цыганские" танцы вместе взятые. Мой смех, такой громкий и неприкрытый, разнёсся по тяжёлой тишине кабинета, разнося в пух и прах всю его тщательно выстроенную драму. И это было просто великолепно. Мой смех, раскатистый и совершенно неприличный для священных стен, замирал, постепенно стихая до фырканья и редких всхлипов. Я выпрямилась, утирая слёзы веселья с уголков глаз, и снова посмотрела на Фролло. Он по-прежнему стоял, застывший в своей драматической позе, словно мраморная статуя, только что услышавшая похабный анекдот. Его глаза, прежде пылавшие, теперь были мутными от недоумения, а бледное лицо казалось ещё бледнее. Он выглядел так, будто весь его тщательно выстроенный мир, основанный на грехе, спасении и страдании, только что был взорван одной-единственной бомбой – бомбой безудержного, заразительного смеха. Я видела, как в его взгляде мелькает гнев, но он быстро сменялся замешательством, а затем и чем-то похожим на… обиду. Обида на то, что его священная драма была так бесцеремонно высмеяна.  Ох, мой дорогой инквизитор, — подумала я, — ты ведь совсем как ранимый поэт, которому сказали, что его трагедия — это комедия. Я откашлялась, стараясь придать своему голосу максимально серьёзное, но при этом ласковое звучание, словно я обращалась к большому, очень большому и очень обидчивому ребёнку. "Ваша Светлость," — начала я, и даже моё собственное имя прозвучало в моих устах с некой непривычной теплотой. — "Прошу вас, не изволите гневаться. Это… это просто моя натура. Я так… восприимчива к прекрасному. И к… кхм, выразительным выступлениям." Я сделала шаг к нему, очень медленно, словно укрощая дикого зверя, который вот-вот снова начнёт свою арию. "Вы… вы были так страстны. Так убедительны." Я даже приложила руку к сердцу, изображая глубокую, хоть и слегка запоздалую, тронутость. "Я просто… я не ожидала такой глубины эмоций. Такой… драматичности." Его плечи, напряжённые от шока, чуть расслабились. Он по-прежнему смотрел на меня с подозрением, но в его глазах появилось что-то похожее на вопросительный огонёк. О да, Фролло, это твоя слабость – нарциссизм. И я собираюсь ею воспользоваться. "Я вам объясню," — продолжила я, понизив голос до заговорщицкого шёпота. — "Вот вы говорите про огонь, про ад, про дьявола… И я понимаю, Ваша Светлость. Это, конечно, очень… эффектно. Очень… сильно. Но согласитесь," — я чуть улыбнулась, — "когда только что мы договорились о тёплой постели, о трёх разовом питании и о том, что никаких блох не будет… эти метафоры про ‘сгореть в аду’ кажутся немного… перебором?" Я увидела, как его глаза чуть дрогнули, а уголки губ, казалось, попытались изогнуться в совершенно несвойственной им гримасе, которую, возможно, можно было бы назвать почти улыбкой. "Понимаете," — я продолжала, моя рука легко коснулась его предплечья, и я почувствовала, как он вздрогнул от неожиданности, но не отстранился. — "Я ведь девушка практичная. И если у меня есть выбор между горящим костром, полным чертей, и мягкой периной с видом на Собор, то, поверьте, мой выбор очевиден. А ваш… ваш поэтический порыв," — я чуть прищурилась, словно оценивая художественное произведение, — "он, конечно, прекрасен. Очень поэтичен. Но немного… не в тему, когда речь идёт о таких прозаических вещах, как комфорт и безопасность." Я слегка пожала плечами, и в моём жесте читалась полная капитуляция перед его "величием", смешанная с лёгкой, почти игривой иронией. "Так что, Ваша Светлость, никаких причин мне не верить. Я выбираю вас. Выбираю ваш комфорт, вашу защиту и… да, даже ваши поэтические изыски, если они будут сопровождаться всеми обещанными бонусами." Он медленно опустил руку. В его глазах читалась некая смесь облегчения, триумфа и всё ещё небольшой доли замешательства. Кажется, он не совсем понимал, как это произошло, но результат был налицо: я была здесь, я соглашалась, и я, кажется, даже восхищалась его драматическим талантом. Он, безусловно, был удовлетворён. И, наверное, даже немного польщён. Я, в свою очередь, чувствовала себя победительницей раунда. Я не только избежала костра, но и получила все необходимые гарантии, и даже смогла вдоволь посмеяться. Жизнь в средневековье начинала казаться не такой уж и плохой, особенно с таким покровителем, которого можно было вот так вот, играючи, манипулировать. Главное — не давать ему снова начать петь. Он медленно опустил руку, его пальцы, до того сжатые в кулаки, теперь расслабились, словно отпуская невидимое напряжение. В его глазах по-прежнему читалась некая смесь недоумения и немой, но торжествующей гордости. Кажется, он всё ещё пытался соотнести свой образ сурового служителя Господа, разрывающегося между долгом и грехом, с этой внезапно "прозревшей", но такой… неприлично весёлой женщиной. Мой смех, разорвавший его священную арию, стал для него неким ментальным диссонансом, который он старательно пытался интегрировать в свою извращённую логику. Вероятно, решил, что это просто часть моей "дикой, но такой привлекательной" натуры, которую он, конечно же, "усмирит" и "очистит". Дудки, Фролло. Это не "дикая натура", это синдром хронического недосыпа и отсутствие кофеина, — подумала я, давя остатки смеха. Я позволила себе ещё раз изобразить глубокий вдох, будто вдыхая новую жизнь, свободную от нищеты и блох. "Ох, Ваша Светлость," — произнесла я с притворной нежностью, которая, я надеялась, звучала искренне. — "Моя душа просто… трепещет от вашей заботы. Я чувствую себя… защищённой." И, чтобы уж окончательно закрепить этот эффект, я слегка прикрыла глаза, словно наслаждаясь невидимым теплом его "покровительства". На его лице промелькнула едва заметная, но весьма довольная улыбка. Это было нечто столь редкое и зловещее, что я почти почувствовала, как по стене за моей спиной пробежала трещина. "Ты познаешь истинный покой, Эсмеральда," — прохрипел он, и в его голосе теперь не было ни тени прежнего гнева или недоверия. Он был полностью убеждён, что одержал победу, пусть и таким странным, непредвиденным путём. — "Мои покои станут твоим прибежищем, моя воля — твоим законом." Вот это я и хотела услышать. Его покои. А закон? Закон — это сколько подушек должно быть на кровати и есть ли поблизости горячая вода, — мой внутренний голос ликовал. Я кивнула, сохраняя на лице выражение покорной благодарности, но уже активно прокручивая в голове список ближайших, жизненно важных приобретений. "Ваша Светлость," — сказала я, чуть смущённо опустив глаза, словно мне было неловко озвучивать такие прозаические вещи после стольких высоких материй. — "Раз уж вы столь… всеобъемлюще заботитесь о моём благополучии… могу ли я… осмелиться… кое о чём попросить?" Он вздрогнул, словно ожидая какой-нибудь очередной драматической просьбы, вроде свободы для Квазимодо или помилования какого-нибудь бедолаги. Но я приготовила ему сюрприз. "Говори, дитя моё," — произнёс он с напускным величием, готовый, видимо, пожертвовать собой ради очередного спасения. Я подняла на него самые невинные глаза, на которые была способна, и произнесла, словно это был самый естественный запрос в мире: "Ох, Ваша Светлость! Если это не слишком большая просьба… Не могли бы вы… распорядиться, чтобы мне принесли много-много горячей воды? И… много-много мыла? И, возможно, какую-нибудь мягкую щётку? Знаете, после всех этих… приключений… постоять под струями воды, да с пеной… это так… спасительно!" Я даже прикрыла глаза, представив себе этот блаженный момент, и чуть ли не замурчала. Ох, банные процедуры! Наконец-то я смогу смыть с себя всю пыль средневековых улиц, запахи рыбы и, конечно же, призрак Феба. Фролло снова застыл. Его рот слегка приоткрылся, а обсидиановые глаза уставились на меня с таким выражением, будто я только что попросила его станцевать канкан на площади перед Собором. Горячая вода? Мыло? Щётка? После всех его страстных признаний, угроз адом и рассуждений о спасении души, эта приземлённая просьба, кажется, выбила его из колеи куда сильнее, чем мой хохот. Он явно ожидал, что я буду молиться, каяться или хотя бы рыдать, но не требовать спа-процедур. "Воды… и мыла?" — прохрипел он, и в его голосе была такая смесь недоверия и недоумения, что я едва сдержала новую волну смеха. — "Ты… ты хочешь… мыться?" "Ну, конечно, Ваша Светлость!" — я сделала вид, что поражена его вопросом. — "Ведь тело — это храм души, не так ли? А храм должен быть чистым! Особенно если он собирается жить в таких прекрасных покоях." Я оглядела его кабинет с видом знатока, намекая на гигиенические стандарты, которые должны соответствовать столь величественному жилищу. "И, знаете, чистота — она так… успокаиваетнервы. И помогает думать о возвышенном." Я подмигнула ему, стараясь, чтобы это выглядело как невинный, но весьма проницательный намёк на наши будущие "духовные беседы", а не как приглашение на вечеринку в ванне. Фролло моргнул. Один раз. Потом ещё. Его мозг, перегруженный моей неортодоксальной логикой, кажется, наконец сдался. Он медленно кивнул, его лицо по-прежнему выражало странное сочетание шока и растерянности. "Горячая вода… и мыло," — повторил он, словно дегустируя эти слова. — "Будет сделано. Всё будет сделано." Он повернулся и решительно направился к двери, его мантия развевалась за ним, а походка казалась чуть более шаткой, чем обычно. Вероятно, он спешил приказать принести мне всю горячую воду в Париже, лишь бы больше не слушать моих прагматичных запросов. Отлично, — подумала я, торжествующе улыбаясь. — Душ. Горячий душ. А потом — ужин. А потом — мягкая постель. А потом… потом посмотрим, что там дальше в этом "историческом" приключении. Главное, начать с комфорта. И не забыть про полотенце. Большое, пушистое полотенце… После купания я чувствовала себя не просто чистой — я чувствовала себя переродившейся. Струи горячей воды смыли не только грязь улиц и запах плесени, но и ощущение безысходности, тяжёлую ауру страха и обречённости. Я вышла из импровизированной купальни, завернувшись в мягчайший, пушистый халат, который, кажется, был соткан из облаков и грёз. Мои волосы, длинные и тёмные, теперь были небрежно распущены, влажные от пара, и струились по плечам, мерцая в свете свечей, словно водопад воронова крыла. Кожа дышала свежестью, глаза блестели, и я, наконец, почувствовала себя не пленницей, а вполне себе хозяйкой положения, или, по крайней мере, хозяйкой своей вновь обретённой чистоты. Я прошла в основные покои, где Фролло, видимо, не смог долго ждать, восседал за массивным столом, перебирая какие-то свитки. Его обычно строгий профиль был погружён в чтение, и я почти поверила, что он забыл о моём существовании, полностью поглощённый богословскими трактатами или, возможно, списками очередных "грешников". Но стоило мне сделать шаг, как он поднял голову. И замер. Его обсидиановые глаза, до того сосредоточенные на пергаменте, распахнулись так широко, что, казалось, вот-вот выпрыгнут из орбит. Губы, обычно плотно сжатые в тонкую нить, приоткрылись, а свиток в его руке медленно, почти грациозно выскользнул из ослабевших пальцев и шлёпнулся на пол. Звук этот прозвучал в абсолютной тишине, словно выстрел. Он смотрел на меня. Не на "грешницу", не на "цыганку", не на "соблазн". Он смотрел на женщину, которая только что вышла из ванной, благоухающая мылом и свежестью, с распущенными волосами, похожими на ночное небо. Его лицо, обычно бледное и сухое, медленно покрылось пунцовым румянцем, который контрастировал с его чёрными одеяниями так, что можно было подумать, будто он вот-вот самовозгорится. "Эсмеральда…" — выдохнул он, и его голос был низким, почти неразборчивым, словно в нём смешались хрип и изумлённый вздох. Это было что-то новое. Что-то, что не вписывалось ни в одну из его проповедей о грехе и спасении. Я почувствовала, как внутри меня начинает зарождаться новый приступ смеха, но на этот раз я была готова. Я элегантно изогнула бровь. "Да, Ваша Светлость?" — произнесла я самым невинным тоном, словно только что вернулась из монастыря. Он поднялся. Медленно, почти неловко, как будто его кости внезапно стали чугунными. Он обошёл стол, его взгляд не отрывался от меня, и в нём читалась какая-то отчаянная, почти звериная жажда, смешанная с глубоким, очень глубоким внутренним конфликтом. "Ты… ты… как лилия в росе…" — прохрипел он, и я поняла. Он снова начал говорить стихами. Но на этот раз они были гораздо менее драматичными и гораздо более… неожиданными. — "Такая чистая… такая… неземная. О, Эсмеральда… этот… этот грех… он терзает меня…" Я внутренне напряглась. О нет. Только не это. Только не после того, как я только что приняла ванну. И только не от него. О Господи, неужели я настолько хорошо выгляжу в халате? "Я… я не могу сопротивляться…" — продолжил он, шагнув ко мне ещё ближе. Его глаза были затуманены чем-то, что напоминало похоть, но в его исполнении это выглядело скорее как болезненный спазм, чем как страсть. — "Позволь мне… позволь нам… разделить эту ночь, Эсмеральда. Позволь мне… спасти тебя от этого одиночества… своим присутствием." Мои глаза расширились. Моё собственное офигевание было настолько велико, что я почувствовала, как моё лицо приобрело выражение полной, неподдельной растерянности.  Разделить ночь? Он? Со мной? Человек, который только что хотел сжечь меня заживо, а теперь предлагает мне "спасти от одиночества своим присутствием"?! Это уже не просто драма, это фарс! Секунда тишины. Я переваривала его слова, пытаясь найти максимально корректный, но при этом убийственно смешной ответ. Я сложила руки на груди, чуть потупив взгляд, словно размышляя над столь глубоким философским предложением. "Ваша Светлость," — начала я, и мой голос был мягким, почти сочувствующим. — "Вы… вы так благородны. Такое предложение… оно, конечно, очень… неожиданно." Я подняла на него взгляд, полный притворной робости, но с искорками веселья. "Понимаете, Ваша Светлость, после такой… объёмнойгигиенической процедуры," — я сделала акцент на слове "объёмной", намекая на масштабы своего недавнего загрязнения, — "моё тело, конечно, обрело небывалую чистоту. Но вот душа… душа моя, Ваша Светлость, после такого мощного очищения требует, знаете ли, полного покоя." Я покачала головой с самым серьёзным выражением лица. "Она сейчас, как новорождённый младенец — нуждается в тишине, покое и, простите, горизонтальном положении в одиночестве, чтобы переварить все эти новые ощущения. Вы же не хотите, чтобы я, проснувшись утром, чувствовала себя нечистой или, что ещё хуже, помятой, после того, как вы так заботились о моём… очищении?" Я даже сделала небольшую драматическую паузу. "Думаю, Ваша Светлость," — продолжила я, чуть наклонив голову, — "вам самому необходим такой же глубокий отдых. Ведь ваша душа, уверенна, тоже пережила сегодня немало… эмоциональных потрясений. Возможно, чашка тёплого молока и крепкий, безмятежный сон — вот что истинно спасёт нас обоих этой ночью." Я увидела, как его лицо снова медленно превращается в маску растерянности. Он стоял, словно обваренный, а его романтическое предложение разбилось о стену моей гигиенической логики и потребности в хорошем сне. Он моргнул. Дважды. И я поняла: он снова купился. А я, кажется, только что спаслась от ещё одной средневековой драмы, прикрывшись чистым халатом и обещанием крепкого сна. Жизнь налаживалась. Его лицо, до того пунцовое, медленно приобретало оттенок недоспелой сливы, а брови, обычно сдвинутые в грозную складку, теперь были подняты в выражении крайней, почти комичной, растерянности. Мои слова о "чистой душе, требующей покоя", и о "помятости" после очистительных процедур, похоже, засели в его праведном мозгу, порождая когнитивный диссонанс эпических масштабов. Он, казалось, пытался понять, как его пламенная, почти демоническая страсть могла быть так легко нейтрализована банальным желанием выспаться и избежать складок на коже. "Душа… покой… помятость…" — пробормотал он, и эти слова звучали в его устах так, словно он пытался произнести заклинание на неизвестном языке. Он медленно протянул руку, не ко мне, а в воздух, словно пытаясь ухватиться за ускользающую мысль или, возможно, за сам здравый смысл, который стремительно покидал его в моём присутствии. "Да…" — наконец выдавил он, и этот звук был полон такой беспомощной усталости, что я почти почувствовала к нему приступ… чего-то похожего на жалость. Он, великий архидьякон, властитель Парижа, был побеждён горячей водой и перспективой помятого халата. Это было прекрасно. — "Покой. Твоя душа… нуждается в покое. Конечно." Он медленно повернулся, его мантия тяжело шуршала по полу, словно он волочил за собой невидимый груз всех своих несбывшихся ожиданий. Его походка была непривычно вялой, будто он только что пробежал марафон, пытаясь убежать от собственных, столь желанных, но так бестактно отвергнутых, порывов. У двери он, не оглядываясь, произнёс, уже почти шёпотом: "Тебе… тебе принесут ужин. И… и одеяла." И затем скрылся, оставив за собой лишь ощущение слегка подгоревшей драмы и запах старого пергамента. Я позволила себе выдохнуть. Глубоко. Смех, который я так старательно сдерживала, теперь вырвался наружу тихим, победоносным фырканьем. Я подняла с пола свиток, который он уронил, и увидела, что это был какой-то скучный трактат о ереси.  А ведь мог бы вместо этого почитать что-то более интересное, например, сборник сонетов. Или хотя бы инструкцию по эксплуатации здравого смысла, — подумала я, кладя свиток обратно на стол. Мои глаза оглядели покои. Высокие потолки, тяжёлые занавески на окнах, массивный камин, от которого исходило приятное тепло, и, о чудо, огромная кровать с балдахином, застеленная шёлковыми покрывалами и усыпанная множеством пуховых подушек. Это было не просто "прибежище", это был пятизвёздочный отель по меркам XV века. Я подошла к кровати и с наслаждением потрогала мягкую ткань.  Никаких камней. Никакой соломы. Никаких насекомых. Это просто рай, — пронеслось в моей голове. Я представила, как сейчас рухну в эти перины и усну сном праведника… или, по крайней мере, сном человека, который мастерски увернулся от лап безумного инквизитора. Через несколько минут в дверь неслышно постучали. В комнату вошли две пожилые служанки, неся поднос с ужином: дымящийся суп, свежий хлеб, сыр и даже графин с чем-то, что выглядело как вино. Они двигались бесшумно, с выражением лиц, не выдающим абсолютно никаких эмоций, словно были обучены не реагировать на странности архидьякона и его новых "гостей". "Ваша Светлость… то есть, госпожа," — пробормотала одна из них, ставя поднос на небольшой столик рядом с камином. — "Ваш ужин." Я кивнула, сохраняя величественный, но чуть усталый вид. "Благодарю. И… будьте любезны, завтра утром мне потребуется крепкий, горячий кофе. Много кофе. И никаких… поэтических декламаций до обеда." Служанки обменялись едва заметными взглядами, и я была почти уверена, что одна из них слегка дёрнула уголком губы. Возможно, они уже давно привыкли к странным запросам, или, что ещё вероятнее, к странностям своего господина. Когда они вышли, я подошла к столу, сняла халат и, натянув просторную, но удивительно мягкую ночную рубашку из тончайшего льна, уселась перед камином. Тепло огня ласкало кожу, а аромат горячего супа наполнял комнату. Я взяла ложку и с наслаждением отпила глоток. Да, — подумала я, прищуриваясь. — Вот так и начинается новая жизнь. С горячего супа, чистых волос и полного отсутствия адского огня. Кажется, я неплохо устроилась. Пусть Фролло продолжает петь свои арии о грехе и спасении, а я пока займусь куда более важными вещами. Например, выбором между красным и белым вином на завтрак.  И с этой мыслью, я погрузилась в заслуженный, абсолютно безмятежный сон, мечтая о том, какой юморной будет следующий день. Услышав из уст пожилой служанки это сакраментальное "госпожа", я замерла с ложкой в руке, на полпути ко рту. Мой мозг, привыкший к эпитетам вроде "цыганка", "дьявольское отродье", "послание ада" и, в лучшем случае, просто "ты там, пойди сюда", на секунду завис, пытаясь обработать новый, столь непривычный статус. "Госпожа"... Это слово прозвучало в стенах сурового дома архидьякона, словно нежный звон колокольчика в склепе, или, что вернее, как мелодия победного марша для меня лично. Мои брови взметнулись так высоко, что, кажется, едва не затерялись в распущенных волосах. Мои глаза, до того сосредоточенные на перспективе горячего супа, распахнулись в немом изумлении. Госпожа? Это же… это уже не просто "спасение", это апгрейд до уровня VIP-персоны! Не сгорела на костре, не пошла в монастырь, не стала рабыней, а получила статус госпожи в самом сердце парижской инквизиции. Это было настолько неожиданно, настолько феерично и настолько противоречило всем законам жанра, что я едва не захлебнулась от сдерживаемого смеха. "Госпожа," — мысленно повторила я, смакуя это слово. Оно ласкало слух, словно мягкий шёлк, обволакивало сознание приятным теплом и обещало бесконечные возможности для... ну, для комфортного существования, как минимум. В голове тут же возникла картинка: я, в шикарном платье, отдаю распоряжения слугам, а Фролло, где-то на фоне, задумчиво читает свои свитки, изредка поглядывая на меня с болезненным обожанием, смешанным с очередным приступом внутреннего ада. И никаких костров! О, да, — подумала я, отхлёбывая суп с наслаждением. — Если выбирать между почерневшим от копоти небом и пушистым халатом, между запахом горящей плоти и ароматом свежего мыла, между криками толпы и тихим шуршанием шёлковых простыней… то "госпожа" — это, безусловно, лучшая из всех возможных ролей. Я подняла взгляд на закрытую дверь, за которой скрылся Фролло. Мужик реально купился. Да не просто купился, а, похоже, проглотил наживку целиком, вместе с леской, удилищем и рыбаком. Моя стратегия "смеяться над его пафосом, а потом просить ванну и хорошего сна" оказалась куда более эффективной, чем любые уговоры, мольбы или даже попытки соблазнения. Он, наверное, ожидал драмы, рыданий, сопротивления или безумной страсти. А получил… женщину, которая предпочитает чистые ноги и восьмичасовой сон метафизическим страданиям и инквизиторским ласкам. Это было так просто, так обыденно, что, кажется, именно это его и выбило из колеи. Он, вероятно, сидит сейчас в своей келье, ломает голову над тем, как так вышло, что его дьявольский план соблазнения и спасения превратился в обеспечение бытового комфорта для цыганки. Может, он даже убедил себя, что моя просьба о горячей воде была частью некоего изощрённого ритуала, чтобы "очиститься для него". А моё желание спать одному — это проявление моей "невинности", которая, конечно же, нуждается в его "защите" от мира… и, видимо, от него самого. Я усмехнулась, откусывая кусок свежего хлеба. Какой же ты, Фролло, наивный, когда дело доходит до простых человеческих нужд. Тебе бы не проповеди читать, а инструктором по самообману работать. Я наслаждалась ужином, глядя на огонь в камине, и планировала свой следующий день. В конце концов, статус "госпожи" не только обязывает, но и даёт определённые привилегии. Например, требовать более изысканного вина, новую тунику из мягкой ткани, и, конечно же, узнать, где тут ближайший рынок, чтобы прикупить… ну, скажем, пару новых книг. А если Фролло опять начнёт свою арию, я теперь знаю, как её прервать: достаточно попросить о чём-то очень приземлённом и необходимом. Горячий шоколад, например. Или подушку помягче. Ведь гораздо приятнее спать в тепле и комфорте, чем быть героиней очередной трагедии. И, конечно же, куда приятнее быть "госпожой", чем пеплом на ветру.