Мимо. Ранен. Убит.

В синих-синих глазах красиво переливаются блики светодиодных гирлянд. Маленькая Аня очень любит Новый год, и всё, что с ним связано. Тянется к гирлянде, рассматривает. В дверном проёме появляется маленький Дима, пытается пригладить растрепавшиеся за ночь волосы. Отец военный, его дети должны быть ухоженными, поэтому маленький Дима уже с детства учится быть всегда собранным, чтобы папа гордился. Простите, не папа, отец. Аня обматывает гирлянду вокруг шеи, слегка откидывается назад всем корпусом, достаёт язык и закатывает глаза, будто она задыхается. Нахмуренные брови мальчика расслабляются, губы растягиваются в улыбке, рука сама тянется к голове сестры, чтобы потрепать её по волосам. — Балда. Ищешь набор юного химика под ёлкой? Тиканье часов становится всё громче. Мимо. Маленький Дима уже большой, уже Дмитрий, зашнуровывает тяжёлые армейские ботинки, брови его снова нахмурены, но это не вызывает столько умиления, сколько на детском насупленном личике. Синие глаза мечут молнии. В зеркале ему мерещится отражение папы... отца. Дмитрий чеканит шаг, раз-два-раз-два-раз-два-два-два-два. Два! Два! Тик-тик-тик-тик... Анна подолгу запирается наедине с собой, они почти не общаются. Синие глаза мечут молнии, отражаются в пробирках. Папа тоже будет гордиться. Отец. Ранен. Любаша ему нравится. Наверное, первая девушка в этом мире, что разглядела в нём не солдата, а мужчину. Волосы пшеничные, глаза нежные-нежные, карие-карие. Полная противоположность Дмитрию, который не знает как подступиться, как вообще быть кем-то, чем-то, кроме набора функций и оружия. Она кладёт палец на его плотно сжатые губы и тихо ласково шепчет: — Я тебя тоже люблю, Дим. В груди Дмитрия-Димы разливается тепло. Так непривычно... так... по-человечески. Он не знает что сказать, но его потрескавшиеся губы сами собой растягиваются в улыбке, из-за чего верхняя начинает кровить. Он даже не обращает внимания, слизывает её и продолжает улыбаться. Любаша воспринимает это как знак того, что им пора подняться в квартиру. Аня как раз уехала на курсы, может, хоть там с кем-нибудь познакомится. Может, она тоже кого-нибудь приведёт домой? Потом Дима обнимает Любашу во сне, перехватывая всей рукой. Чтобы её защитить или чтобы не сбежала? Он не знает. Но в обоих случаях этот захват ему пригодится. Любаша потом со стоящими в нежных карих глазах слезами, держа его за руку в кафе, говорит, что они не могут быть вместе. Он слишком мало открывается, слишком редко находится дома. А ей так нужна любовь, которая здесь, которая рядом, принадлежащая ей всецело, которую она не будет ни с кем делить. Дмитрий не находится что ответить. Наверное, она права. Наверное... Ему кажется, что он на стрельбище и шальная пуля попала ему в сердце. Но он держится. Солдат не должен показывать слабости перед врагом, хотя... какой она ему враг? От этой мысли в глазах начинает предательски щипать. — Вас понял — бросают его губы заученный армейский ответ. Так он отвечает руководящему составу. Так он отвечал, принимая присягу, на совет тогдашнего генерала чуть расслабить лицо. Часы продолжают тикать, вместе с ними, Дмитрий, кажется, слышит биение своего сердца. После апокалипсиса он их уже не слышал. Или не обращал внимания. Убит. Проходят годы. Девушка из расщелины всё испортила, абсолютно всё. Смешала все планы. Возможно, стоило сбросить её назад. Возможно, стоило сразу выстрелить ей в голову. Дать ей утонуть. Она абсолютно не понятная. И именно это ему и интересно. Разгадать врага, найти его слабости, подчинить себе. Но когда он в очередной раз заправляет выбившуюся прядь ей за ухо, он не может думать ни о чём другом, кроме как о том, что он уже проиграл, он уже подчинился. Ей. Отродью. Которое так нежно ему улыбается. Только ему. И этой улыбкой будто говорит ему — ты совсем меня не знаешь. И никогда не узнаешь. И покрытый весь шрамами, царапинами, как снаружи, так и внутри, искорёженный, он ей отвечает: — Привет. И губы сами собой растягиваются в ответной улыбке, вместе со всеми его шрамами и трещинками. Он готов рискнуть. Тик-так, тик-так, тик-так...