Часть 1

Вуд Райт с ранчо «Си-80» перевалил через гребень небольшого холма, галопом спустился по его склону, поросшему мелкими сизыми кустиками древесной полыни, и вброд пересек ручей, служивший границей между «Си-80» и «Бар-20». Оказавшись на утоптанной тропе, он привстал в стременах и некоторое время вглядывался в горизонт. Потом, расплывшись в широкой ухмылке, сорвал с себя шляпу и несколько раз взмахнул ею. Вскоре послышался дробный стук копыт. Хопэлонг Кассиди подскакал к нему во весь опор, поднимая клубы пыли, и резко осадил своего рыжего жеребца, так что тот припал на задние ноги. — Вуд, старина! — Он схватил его руку и энергично потряс ее. — Тебя не было в наших краях чуть ли не полгода. Лукас говорил, ты уехал проведать родичей на Востоке, но мы решили, стряслось что-то скверное — ты помер, или угодил за решетку, или женился, или еще что-нибудь в этом духе. Когда ты вернулся? — Неделю назад, — улыбаясь во весь рот, ответил Вуд Райт. — Лукас сказал, я не мог выбрать времени ловчее: весенние работы уже закончены, а до осеннего раунд-апа еще месяца два, не меньше. Он обещал придумать занятие специально для меня, чтобы я не спятил за это время от безделья, а заодно вспомнил, где у коров перед, а где зад. Ну а пока он думает, я решил съездить к вам в гости. Он хлопнул по холщовому мешку, перекинутому через переднюю луку седла. — Я не с пустыми руками — еду через Бакскин, так что захватил у Коуэна вашу почту. Судя по весу, кто-то из ваших ребят заказал себе с полдюжины Библий — ну или переписывается по меньшей мере с сотней-другой девиц. — Скорей всего, опять каталоги, — ухмыльнулся Хопэлонг. Он не ждал писем и потому к получению почты относился без того пиетета, который обычно был свойствен ковбоям. — Ред будет счастлив до безумия: наконец-то он сможет выписать себе по почте летнюю рубашку на свой вкус. Коуэн не продает расцветки тех сортов, которые ему нужны, — говорит, индейцы и циркачи не так часто заглядывают в его магазин, чтобы это себя окупило. Они пустили коней шагом и поехали бок о бок по тропе. — Как же здесь тихо, — задумчиво протянул Вуд, качая головой. — Тишь да гладь, верно, Кассиди? У меня такое впечатление, что прошло не полгода, а лет десять, не меньше. Я был в Бакскине в прошлое воскресенье и за целый день не услышал ни одного выстрела. Можешь ты себе это представить? В воскресенье, изо всех дней! Когда ковбои съезжаются в город, чтобы немного отдохнуть после рабочей недели! Да, ковбои уже не те, Кассиди. И Запад уже не тот. Хопэлонг мрачно хмыкнул. — Никогда не замечал, Вуд, как перед ураганом воздух делается тяжелым и неподвижным, звуки стихают, а все живые твари прячутся подальше? Вуд с интересом уставился на него. — Да? — в его голосе звучала плохо скрываемая надежда. — Ты что-то знаешь, Кассиди? Грядет заварушка? Хопэлонг пожал плечами. — Можно сказать и так, наверное, — протянул он после недолгой паузы. — Можно сказать и так… — Растлеры ? Индейцы? Овцеводы? Скваттеры ? Мексиканцы? Хопэлонг качал головой в ответ на каждое предположение. — Железнодорожная компания? Черт побери, Кассиди, я сдаюсь! Что тут у вас стряслось за эти полгода, что вы сидите тихо, как суслики в норах, и молча выжидаете, когда грянет гром? Дьявол, что ли, выбрался из ада и теперь гуляет по Техасу собственной персоной? — Ну, дьявол — не дьявол… — вздохнул Хопэлонг. — Честно говоря, я бы предпочел дьявола. От него, по крайней мере, знаешь чего ожидать. Нет, Вуд, это не дьявол. Это его младший брат — Джонни Нельсон. — Джонни! — Вуд расхохотался так, что Ред-Игл, рыжий жеребец Хопэлонга, недовольно вскинул голову и прижал уши. — Как я мог забыть про Джонни Нельсона! Рассказывай, Кассиди, что этот мальчишка натворил, пока меня не было? — Да, ты же ничего не знаешь… — задумчиво протянул Хопэлонг. — Тебя не было здесь с прошлой осени, верно? Ты не знаешь, как он повздорил с шерифом из Перрис-Бенда и чем это закончилось? — Надеюсь, не тюрьмой для Джонни, — проворчал Вуд. Он терпеть не мог шерифа Нолана, как, впрочем, и все, кто знал этого достойного джентльмена. — Но конечно, вы никогда бы не допустили этого, да, Кассиди? «Бар-20» всегда горой стоит за своих, и я не завидую тому, кто попробовал бы обидеть одного из вас — даже Джонни Нельсона. Особенно Джонни Нельсона! — Верно. — Хопэлонг слегка усмехнулся. — Нолан заявился к нам на следующий день после того, как Джонни набил ему морду в салуне, и попытался его арестовать за нападение и угрозу убийством. Бак сказал ему, куда он может идти и что может сделать со своим ордером на арест, но видишь ли, Вуд, Малыш тогда слегка перегнул палку, и мы решили сообща проучить его и немного вправить ему мозги. Он прятался в горах целый месяц, думая, что за его голову объявлена награда, а мы привозили ему харчи — не слишком много, ровно столько, чтобы душа не рассталась с телом, — и угощали его историями о том, что Нолан после их драки валяется между жизнью и смертью и что если он все-таки помрет, то Джонни будет грозить виселица. Он уже всерьез раздумывал над тем, чтобы дать деру в Мексику, но в конце концов все-таки узнал, что его провели и что шериф жив-здоров и давно бросил его искать. Тогда он вернулся домой, на ранчо, и мы ничего не говорили ему — по правде сказать, нам стало немного стыдно, когда мы увидели, как он исхудал и осунулся, — и он тоже ничего не говорил, и какое-то время Бак не мог нарадоваться на него: Джонни забросил свои шалости, работал за двоих и вообще, казалось, наконец-то взялся за ум. Так прошла зима… Вуд слушал Хопэлонга, качая головой. Он хорошо знал Джонни Нельсона — его знала вся округа в радиусе сотни миль от ранчо. — И вы поверили? — укоризненно поинтересовался он. — Поверили, что Джонни Нельсон взялся за ум? Кассиди, ради всего святого, — что за помрачение на вас нашло? Где это видано, чтобы Джонни прощал такие штуки без того, чтобы отплатить за них сторицей! Хопэлонг очень тяжело вздохнул. — Вуд, я знаю Малыша как свои пять пальцев. Он вырос на моих глазах, я никого так не люблю, как этого неуемного сорванца. Неужели ты думаешь, я хоть на минуту мог поверить в его преображение? Конечно же, он выжидал — выжидал, усыпляя нашу бдительность. И клянусь небесами, он провернул это мастерски! Первые две недели мы жили как на иголках, только что не вздрагивая от резких звуков, и старательно избегали упоминаний о случившемся. Но время шло, ничего не происходило, и мы мало-помалу расслабились и даже начали подшучивать над ним и его приключениями, и он отшучивался в ответ и смеялся вместе с нами, и Бак даже решил, что этот урок пошел ему на пользу и Джонни наконец-то повзрослел. — Бак, изо всех людей на свете! — Возмущению Вуда Райта не было предела. — Бак Питерс поверил, что Джонни повзрослел! Да я… — Вуд, если бы ты видел Джонни, ты бы тоже поверил. Ему невозможно было не верить — особенно если очень хочется поверить. Как бы то ни было, через пару месяцев мы и думать об этом позабыли — все, кроме Джонни. Джонни, конечно же, ничего не забыл и ничего не простил. Он поклялся отплатить нам всем, причем сделать это со вкусом, ни разу не повторяясь. Видишь ли, когда он бежал в горы после драки с шерифом, он одолжил у нас кое-какие полезные в хозяйстве мелочи — те, что оказались под рукой. Разрешения он, разумеется, не спрашивал, он всегда был выше таких пошлостей. Лэнки остался без бинокля, я — без сапог, Ред — без своей рыжей кобылы. Билли Уильямс лишился выходной одежды — не то чтобы Джонни собирался перед кем-то форсить в этих горах, конечно. Он стащил воскресный костюм Билли еще с утра, чтобы сбегать на свидание с подружкой, и не стал переодеваться перед тем, как набить морду шерифу и податься в бега. Собственно, тогда-то наше терпение и лопнуло, и мы решили его проучить. Ну а Джонни, в свою очередь, решил проучить нас, намекнув, что нехорошо быть такими жадными. Первому досталось Лэнки с его биноклем. Джонни тайком намазал кольца окуляров чернилами, и Лэнки, вернувшись в спальный барак после дневной работы на пастбище, выглядел, как африканская мартышка с кольцами вокруг глаз. Сперва он не мог взять в толк, в чем дело, потому что мы просто катались по полу и выли от смеха, не в силах вымолвить ни слова, потом догадался глянуть в зеркало и рассвирепел. Он набросился на Джонни с кулаками, но мы их растащили, а Бак строго-настрого запретил ему трогать парня: сказал, что на носу весенний раунд-ап и он не собирается посреди рабочей страды терять сразу две пары рук из-за того, что кому-то втемяшилось в голову немного порезвиться. Честно говоря, Вуд, я думаю, Баку просто было жалко Джонни, которому и так досталось, и он подумал, что будет только честно, если мы дадим ему возможность отыграться. Бак умный малый, Вуд, но даже самые умные люди иногда делают очень большие глупости. — Это уж точно, — поддакнул Вуд. Он слушал рассказ Хопэлонга с огромным удовольствием, втайне радуясь, что лично его эта вендетта никаким боком не касается. Есть вещи, безусловно зрелищные и увлекательные, на которые лучше любоваться издалека — торнадо, например, взрыв динамитного склада или Джонни Нельсон на тропе войны. — Бак пожалел об этом, как я понимаю, но было уже поздно? — Не то слово, Вуд. Лэнки еще дешево отделался — хотя чернила оказались не чернилами, а самой настоящей типографской краской, понятия не имею, где Малыш ее раздобыл. Но доктор сказал, со временем она сойдет, а пока что он рекомендует мистеру Смиту воздержаться от походов на танцы, чтобы не подвергать лишним испытаниям психику впечатлительных дам. Мистер Смит велел доктору проваливать, а не то он, Лэнки Смит, совершенно бесплатно снабдит его собственный глаз точно таким же украшением, и притом безо всякого применения типографской краски. Но доктор даже не обиделся, Вуд. Он только рассмеялся, забираясь на своего облезлого мерина, и сказал Баку, что не прощается: если уж Джонни Нельсон взялся за дело всерьез, он, доктор, в ближайшие недели будет на ранчо частым гостем. Так оно и получилось. Следующей жертвой стал Билли Уильямс, и он провалялся с воспалением легких три недели. Билли ехал в город в своем выходном наряде, было жарко, и он решил по дороге искупаться в ручье. Джонни, следивший за ним, каким-то образом подманил скунса к одежде, которую Билли сложил на берегу, — не спрашивай меня, как именно Джонни это сделал. Беда в том, что Билли уже был слегка простужен, понимаешь? Из-за насморка он не почувствовал запах сразу и напялил на себя свое тряпье. Когда он понял, что к чему, было уже поздно. Одежду пришлось сжечь, конечно, но самого-то Билли нельзя было ни сжечь, ни выкинуть. Мы притащили ему побольше щелока, и он отмывался в том самом ручье, пока не стер себе почитай что всю кожу. Но вода была холодная, и он провел в ней больше времени, чем это полезно для здоровья, так что нам пришлось соорудить для него отдельную больничную палату рядом со спальным бараком — большую брезентовую палатку, в которую мы поставили переносную чугунную печку, — потому что запах еще не выветрился до конца и ночевать с ним в одном помещении никто не соглашался. Билли, впрочем, был этому только рад. Он говорил, что так он, по крайней мере, в безопасности от Джонни и его идей. Билли почему-то был убежден, что Джонни не ограничится одним разом на каждого из нас, и уверял, что теперь он будет методично мстить нам до скончания века — ну или пока не сведет нас всех в могилу. Мы подняли Билли на смех — ты ведь знаешь Билли, его хлебом не корми, дай напророчить что-нибудь помрачнее. Но потом настал черед Реда, и мы как следует призадумались… — Да? — с фальшивым сочувствием переспросил Вуд Райт. Он уже предвкушал, какую историю расскажет сегодня вечером ребятам с «Си-80». — Ты говорил, у Реда Джонни одолжил его рыжую кобылу. Что он с ней сделал? Напихал колючек под седло? — Нет, конечно, это было бы слишком просто для Малыша. К тому же при этом пострадала бы сама Джинджер, а против нее он ничего не имел. Она славная лошадка, эта Джинджер, резвая и выносливая, нарядная как картинка, а еще очень умная. Слишком умная, пожалуй, для этого олуха Реда Коннорса. Джонни научил ее кое-каким фокусам, и она усвоила их с невероятной быстротой. Я слыхал, в цирке люди могут годами обучать лошадь одной-единственной штуке — поклониться, скажем, или принести ведерко, или еще что-нибудь. Эти циркачи, наверное, упали бы в обморок от удивления, увидев, как Джинджер все схватывает на лету. Джонни научил ее притворяться мертвой — стоит ей услышать щелчок пальцев, как она опускается на землю, ложится на бок, вытягивает ноги и закрывает глаза. Ловко, правда? Реду, наверное, и самому бы понравилось… если бы он в этот момент стоял рядом с лошадью, а не сидел у нее на спине. К счастью, он ничего себе не сломал — успел вовремя спрыгнуть с седла. Но Джинджер напрочь отказывалась подниматься, пока не получит награду за свой трюк, — так и валялась на боку с закрытыми глазами и слегка подергивала правой передней ногой. Дело происходило в городе, так что вокруг Реда очень быстро собралась целая толпа. Детишки визжали от восторга, дамы охали и ахали, лошади и ковбои ржали — в общем, было шумно и весело. Ред, не привыкший к такому вниманию, был готов провалиться сквозь землю. Он дал Джинджер хорошего пинка, и толпа его за это едва не линчевала, а какая-то молоденькая девица отчитала так, что ей еще долго хлопали и кричали: «Слушайте! Слушайте!» Кто-то сунул «бедной лошадке» кусочек сахару, и она немедленно ожила и даже соизволила отвезти Реда домой, но после этого его жизнь превратилась в сущий кошмар. Я понятия не имею, чем именно Джонни угощал Джинджер, когда обучал трюкам, но совершенно точно это был не сахар — он все-таки еще сущий мальчишка, и сахар никогда не задерживается в его карманах. Вероятно, это были старые галеты, или морковь, или прошлогодние яблоки, или еще что-то в этом духе. Возможно, со временем Реду удалось бы убедить Джинджер, что она не права и что лошади не положено изображать дрессированную собаку, но тот злополучный кусок сахару сделал свое дело: она вообразила себя звездой сцены. Работать с ней стало совершенно невозможно, но ты же знаешь Реда Коннорса, Вуд. Он упрям, как сам дьявол, и отказывается менять ее на другую лошадь: говорит, что отучит ее от этих фокусов и она снова станет послушной маленькой лошадкой. Пока что это ей удалось отучить Реда от привычки прищелкивать пальцами, чтобы что-то вспомнить, но он не отчаивается. Он пообещал отлупить Джонни так, чтобы родная мама не узнала, но, как и Лэнки Смиту, Бак запретил ему это делать: сказал, что мы несправедливы к бедному мальчику и должны научиться прощать. А бедный мальчик тем временем успел походя расправиться со Скинни Томпсоном и Питом Уилсоном, и вот тогда Бак заподозрил, что дело пахнет керосином. Оставалось лишь два человека, до которых Джонни еще не успел добраться: одним был я, вторым — сам Бак. Тогда Бак сказал, что шутки Джонни зашли слишком далеко и что этому необходимо положить конец. Но было поздно — теперь уже ребята жаждали справедливости, а справедливость, по их мнению, заключалась в том, чтобы Бак получил то, что ему причитается, наравне со всеми остальными. Правда, Билли Уильямс бухтел, что Джонни, наверное, не посмеет играть свои шутки с самим управляющим, но все прочие были настроены вполне оптимистично. Конечно же, они оказались правы — Джонни посмел, да еще как. — Да? — изнемогая от любопытства, протянул Вуд Райт. Он был на седьмом небе от восторга. — И что же он сделал, Кассиди? Что Джонни устроил Баку? Хопэлонг, ухмыляясь до ушей, открыл было рот, но тут же осекся, нахмурился и покачал головой. — Прости, Вуд, — с сожалением проговорил он. — Я не могу тебе этого сказать. Я дал Баку слово. Ты можешь попытать счастья у остальных ребят, конечно, но… — Я понял, — проворчал Вуд Райт. Он хорошо знал, что такое «Бар-20». Эти ребята могли сколько угодно подначивать друг друга, переругиваться, даже драться между собой, но перед лицом чужаков они были как единое целое, как один человек. Их безоглядная преданность друг другу вошла в окрестностях Бакскина в поговорку, и горе было тому неосмотрительному глупцу, который решался затеять ссору с одним из них! «Си-80» знало это лучше, чем кто-либо другой: еще до того, как Вуд Райт начал работать на этом ранчо, оно потеряло одиннадцать человек в кровавой схватке с ковбоями «Бар-20», мстившими за гибель одного из них, юного Джимми Прайса. И теперь Вуд был уверен: ни один из людей Бака Питерса не раскроет рта перед чужаком, если дал Баку слово этого не делать. Ни один — даже сам Джонни Нельсон. — Ладно, бог с ним, с Баком. А как насчет тебя самого, Кассиди? Что Джонни приберег для тебя? Хопэлонг покосился на него и печально вздохнул. — То-то и оно, Вуд. Я не знаю. — Как это не знаешь? — подозрительно переспросил Вуд Райт. — Что значит — не знаешь? — Я не знаю, Вуд. Свою шутку с Баком Джонни провернул три с лишним недели назад. После этого оставался только я — ну и повар, но он не в счет, разумеется. Но вот уже три недели, как ничего не происходит. Ребята начинают коситься на меня — ты знаешь, Джонни всегда был для меня как сын, никто не возился с ним столько, сколько я. Он действительно всегда относился ко мне по-особенному — и теперь они вбили себе в голову, что для меня он собрался сделать исключение — потому что меня он, видите ли, слишком любит и уважает, ну или боится! Слышал ли ты когда-нибудь подобную чушь, Вуд? Вуд хмыкнул. — Не слишком-то это похоже на Джонни, Кассиди. Но ты твердый орешек, даже более твердый, чем Бак. Голыми руками тебя не возьмешь, так что Джонни неспроста оставил тебя напоследок. Готов спорить, он ходит кругами и выжидает удобного момента — знаешь, как матерый волк, который задумал напасть на взрослого быка вместо годовалого теленка. — Может быть, — проворчал Хопэлонг. — А может быть, это и есть его месть. Если ничего не случится в ближайшие пару недель, ребята перестанут со мной разговаривать, а Бак того и гляди выставит с ранчо. Черт бы побрал этого мальчишку! Вся беда в том, Вуд, что он вымахал слишком большим, чтобы перекинуть его через колено и как следует отшлепать. Не понимаю, куда смотрели в свое время его родители! За этим разговором они подъехали к ограде, отделявшей жилые и хозяйственные постройки ранчо от бескрайних пастбищ вокруг, и Хопэлонг свесился с седла, чтобы открыть скрипучие жердяные ворота. Когда он вновь выпрямился, Вуд сунул ему в руки холщовый мешок с почтой и коснулся двумя пальцами полей шляпы. — Ну, мне пора, Кассиди! Передай от меня привет Баку и остальным ребятам! — Разве ты не собираешься повидать их сам? — Удивлению Хопэлонга не было предела. — Я думал, ты приехал в гости! Вуд уже развернул своего мустанга и успел отъехать на несколько корпусов. — Я тоже так думал, Кассиди, — крикнул он, обернувшись. — Но будь я проклят, если я суну к вам нос, пока Джонни Нельсон не угомонится немного! Ты меня знаешь, Кассиди, я никогда не чурался хорошей схватки, не бегал ни от апачей, ни от мексиканских бандитов. Если те или другие задумают напасть — дай мне знать. Но жонглировать динамитными шашками с подожженным фитилем — уволь меня от таких развлечений! Храбрость хороша, пока она не становится глупостью. Только полный идиот подойдет к тебе ближе, чем на сотню футов, не убедившись, что Джонни с тобой закончил! Он дал шпоры своему мустангу, и тот помчал по тропе резвым галопом, поднимая клубы сухой и едкой солончаковой пыли. Хопэлонг вздохнул, покачал головой, проехал через ворота и закрыл их за собой. Расседлав Ред-Игла и пустив его в корраль, Хопэлонг сполоснул руки и лицо под уличным рукомойником и присел на скамью у входа в столовую в ожидании сигнала к обеду. До него, если верить стареньким часам в поцарапанном жестяном корпусе, оставалось еще минут десять. — Я смотрю, ты успел заглянуть в Бакскин? — Ред Коннорс вытер мокрые руки о штаны, опустился на скамью рядом с ним и потянул к себе мешок с почтой. — Ждешь письма от какой-нибудь красотки? Надеюсь, ты не посылал ей свою фотокарточку, тогда у тебя еще есть шанс! Хопэлонг хмыкнул. — Нет, я не был в Бакскине, Ред. Это Вуд Райт. Он вернулся с Востока и решил заглянуть к нам в гости. — Старина Вуд вернулся? — Ред завертел головой. — Здорово! А где же его лошадь? И где он сам? — Милях в трех отсюда, думаю, он взял хороший старт галопом — только подковы засверкали, — печально вздохнул Хопэлонг. — Я рассказал ему, что творится у нас на «Бар-20», и он поклялся, что ноги его тут не будет, пока Джонни не решит, что с него довольно. Надо что-то делать с этим мальчишкой, Ред. Мы как будто зачумленные, люди боятся к нам подходить — как к динамитному складу, когда жара стоит шестую неделю. — Тебе легко говорить — «надо что-то делать», — подозрительно протянул Ред. — Тебе-то от него не досталось! «Что-то делать» надо было, когда он только вышел на тропу войны, а теперь уже поздно, он почуял вкус крови и не угомонится, покуда не расправится с каждым из нас поодиночке. Знаешь, я думаю, Билли был прав: когда он закончит с тобой, Хоппи, он пойдет на второй круг и снова возьмется за Лэнки, потом за Билли, за меня и так далее, пока ему не надоест — а ему не надоест никогда, если я его знаю хоть немного! — Ты несправедлив к Малышу, — укоризненно отозвался Хопэлонг с убежденностью, которой вовсе не чувствовал. — Он не настолько злопамятен. Может быть, он уже решил, что с него довольно. Последние три недели мы живем в тишине и спокойствии. Может быть, он уже закончил! — Все эти три недели ты спишь вполглаза и, прежде чем натянуть сапоги утром, проверяешь палочкой, не затаилась ли в них гремучая змея, — фыркнул Ред. — Если это и есть тишина и спокойствие, то можете назвать меня овцеводом! Это ребята могут считать, что Джонни и правда не посмеет поднять на тебя руку, но я-то знаю этого мальчишку — и ты его знаешь, Хоппи, знаешь слишком хорошо, чтобы всерьез поверить в такую чушь. «Уже закончил!» Да он только начал, Хоппи! Как по-твоему, где он сейчас? Он никогда не опаздывал к обеду, наоборот, всегда оказывался первым! Помяни мое слово, Хоппи, он что-то задумал — и да поможет тебе господь бог! Раздалось громкое бренчание ложки по жестяной тарелке, возвещавшее о готовности обеда, и Ред, оборвав свою тираду на полуслове, подскочил и бросился к входу в столовую. Хопэлонг последовал за ним, ловко избежав столкновения в дверях с могучим Питом Уилсоном. Сигнал еще не успел отзвенеть, а ковбои уже расселись за столом, хватая ложки и куски хлеба. Последним прибыл Билли Уильямс, не до конца восстановившийся после болезни и потому уступавший проворством своим товарищам. Джонни в столовой так и не появился. Обедающие старательно избегали упоминания его имени, но по тому, какие взгляды они бросали на Хопэлонга, он понял, что у всех на уме было одно и тоже. Еда внезапно потеряла для него всякий вкус. Усилием воли Хопэлонг заставлял себя двигать челюстями, старательно думая о том, что это все полная ерунда. Ну не мог же Джонни взять и подсыпать яда в его тарелку, например! Просто смех! …Нет, конечно, яд он подмешивать в еду не стал бы. А вот какая-нибудь невинная шутка вроде изрядной дозы касторового масла… Хопэлонг отодвинул тарелку с недоеденной фасолью и решительно поднялся из-за стола. Все прочие проводили его сочувственными взглядами. Хопэлонг скрипнул зубами. Он вдруг очень ясно осознал, что ощущает приговоренный к повешению, когда наступает день казни. Не утруждая себя тем, чтобы открыть ворота корраля, он перебрался через ограждение и оценивающе прищурился, выбирая себе лошадь на вторую половину дня. Ред-Игл, завидев хозяина, подбежал к нему мелкой дробной рысью и ткнулся носом в плечо. Хопэлонг ласково огладил его по шее, скормил два сухаря и велел отдыхать до завтра. Безымянный гнедой мерин попытался увернуться от взметнувшегося в воздух лассо, но замер на месте как вкопанный, стоило веревочной петле лечь на его шею. Хопэлонг вывел гнедого из корраля, взнуздал, заседлал и забрался на его спину. На душе скребли кошки. Подъезжая к ограде, Хопэлонг заметил силуэт лошади, пасущейся неподалеку. Не то чтобы лошадям было там не место, но животное было заседлано, а всадника поблизости не наблюдалось. Вероятно, она сбросила седока — но почему она после этого поспешила не в конюшню или на пастбище, а к «Бар-20»? Внезапно Хопэлонг застыл. Он узнал лошадь — это была соловая кобыла Джонни Нельсона. — Он что-то задумал, Хоппи, — раздался сзади голос Реда. Подъехав ближе, Ред положил руку на плечо Хопэлонгу. — Только не делай глупостей, ради всего святого. Лучше вообще к ней не приближайся. У меня паршивое предчувствие, Хоппи. — По-твоему, он навьючил ее динамитом и поджег фитиль? — Хопэлонг раздраженно скинул руку Реда. — А вдруг с ним что-то случилось! Что, если он упал где-нибудь на камни и покалечился? Пришпорив своего гнедого, он подъехал к соловой кобыле. Та без возражения позволила поймать себя за свисающий до земли повод. Хопэлонг спрыгнул на землю и принялся осматривать ее. — Ред, гляди! — вдруг хрипло проговорил он. К правому стремени была привязана яркая тряпица — кусок ткани в красно-белую клетку, в котором оба без труда узнали шейный платок Джонни Нельсона. Хопэлонг взлетел в седло своего гнедого, даже не коснувшись стремени, и вонзил шпоры в его бока. Вслед ему неслись отчаянные окрики Реда: — Хоппи, стой! Да стой же ты, проклятый дурак! Хоппи, это ловушка! Но Хопэлонг не слушал его — он во весь опор гнал коня к восточному кордону ранчо, туда, где сегодня должен был работать Джонни Нельсон. Приглушенные звуки выстрелов он услышал, когда до границы оставалось еще мили полторы. «Говорили» сразу три или четыре винтовки. Хопэлонг спустился в сухую балку и продолжил путь по ней, двигаясь под ее прикрытием. Балка вывела его в узкую долину на границе ранчо. Лицо Хопэлонга закаменело при виде немаленького, сотни в полторы голов, стада. Это были их коровы — даже отсюда он прекрасно видел тавро «Бар-20» на их боках. Дерзость растлеров переходила все границы — посреди бела дня напасть на ранчо и попытаться угнать такое количество животных! Хопэлонг привязал лошадь в кустах, выдернул из седельного чехла винтовку и вскарабкался по склону балки, выискивая подходящее укрытие. Бандитов, судя по размерам стада, должно было быть не меньше десятка, но он видел только двух и не хотел выдавать свое присутствие раньше времени. Выстрелы доносились с другой стороны долины — там, где она заканчивалась узким, в полсотни ярдов, бутылочным горлышком между скал. Хопэлонг закусил губу. Трое растлеров, укрывшись за валунами, методично палили из винтовок по человеку, распластавшемуся среди камней на вершине скалы. Тот отстреливался, но на каждые четыре или пять их выстрелов в ответ раздавался лишь один, словно ему приходилось экономить патроны. По крайней мере, Джонни был жив, сумасшедший мальчишка! Жив, да, но в смертельной опасности — под прикрытием винтовочного огня своих товарищей еще двое растлеров карабкались по противоположному, более высокому склону ущелья. Стоит им достичь его гребня, и для Джонни все будет кончено в несколько секунд — его убежище откроется им сверху как на ладони! Хопэлонг скользнул взглядом по ущелью, отыскивая подходящую позицию. На его стороне будет эффект внезапности, но когда это преимущество исчерпает себя, он окажется под перекрестным огнем полудюжины человек, и, если он не сумеет заранее найти подходящее укрытие, его песенка будет спета. Но медлить было нельзя. Хопэлонг спустился обратно в балку, отвязал гнедого, взобрался в седло, шагом подъехал к выходу в долину, потратил несколько драгоценных секунд на то, чтобы как следует выцелить одного из двух бандитов, оставшихся у стада, и плавно нажал на спуск. Дальнейшее произошло практически одновременно: растлер повис в седле тряпичной куклой, коровы, вспугнутые грохотом близкого выстрела, прянули в стороны, второй растлер выругался, вскидывая винтовку к плечу; Хопэлонг по-индейски свесился с седла с противоположной от него стороны и выстрелил из-под шеи своего гнедого; вскрик боли поведал ему о том, что выстрел попал в цель, но лишь ранил ее, а не убил на месте; гнедой, повинуясь резкому окрику и вонзившимся в бока колесикам шпор, стрелой припустил к ущелью, где остальные растлеры только-только начали оборачиваться на неожиданную суматоху и выстрелы в тылу. Хопэлонг распластался по шее коня, понукая его лететь еще быстрее. Мимо с противным пронзительным жужжанием проносились пули. Это продолжалось секунд десять, не больше; потом Хопэлонг натянул поводья и скатился со спины гнедого в заранее примеченную промоину от весеннего ручья. Она была неглубокой, но очень узкой, и неплохо защищала от выстрелов — если не поднимать головы. Хопэлонг перевел дух, прижал приклад к плечу и выстрелил. Он не успел прицелиться как следует, и потому его пуля без толку расплющилась о гранитный утес точно между теми двумя растлерами, которые карабкались по левому склону, но этого хватило, чтобы они поспешно укрылись за камнями, забросив идею о дальнейшем продвижении наверх. Сложилась патовая ситуация — каждый был в относительной безопасности в своем укрытии, но зато не мог высунуться из него без риска получить пулю в лоб. Хопэлонг нахмурился. Его положение — точно посередине между двумя группами противников, с открытым тылом — было самым невыгодным. Если тот растлер, которого он ранил, зайдет сзади, он сможет расстрелять его в упор, как собаку. Какое-то время Хопэлонг лежал в своей промоине, напряженно вслушиваясь, не раздастся ли позади стук копыт. Потом осторожно выглянул из своего убежища и покрылся холодным потом. Трое растлеров, укрывшиеся за валунами, решили рассредоточиться — двое оставались на месте, а третий двинулся вдоль склона, явно намереваясь зайти Хопэлонгу в тыл. Низкорослый густой кустарник надежно скрывал его от глаз. Хопэлонг выстрелил наугад в шевелящиеся кусты и тут же был вынужден упасть на дно промоины под перекрестным огнем сразу с двух сторон. Когда он в следующий раз приподнял голову и выглянул наружу, было уже поздно — теперь между ним и растлером находилось плечо небольшого холма, полностью закрывающего обзор Хопэлонгу с правой стороны. А стена ущелья преграждала линию выстрела Джонни Нельсону в его убежище на вершине скалы. Если бы оно располагалось немного левее… Словно услышав его мысли, Джонни вскочил на ноги и метнулся влево. Крик застрял у Хопэлонга в горле. Раздалась оглушительная канонада — Джонни теперь представлял собой просто идеальную мишень для укрывшихся за валунами растлеров. Пробежав футов пятнадцать, он с размаху рухнул на землю, и у Хопэлонга потемнело перед глазами. Но нет — Джонни был жив! Его винтовка громыхнула два раза подряд; Хопэлонг не видел, куда он попал, но судя по тому, как взревели от ярости оба бандита, ему удалось снять третьего, пытавшегося зайти в тыл Хопэлонгу. Одним противником стало меньше, но радоваться было рано: если раньше Джонни был защищен от выстрелов естественным бруствером в виде выступа скалы, то теперь он лишился даже этого ненадежного убежища. Винтовки растлеров загрохотали наперебой, Хопэлонг зарычал, посылая пули во врагов с такой скоростью, с какой только успевал перезаряжать свой шарпс . Он был уверен, что по крайней мере один из выстрелов достал Джонни — невозможно было остаться невредимым посреди этого чудовищного града свинца, — и молился только о том, чтобы мальчишка был ранен, а не убит. Ну где же носят черти этого Реда Коннорса, когда он так нужен! Как будто в ответ на его мольбы позади послышались короткие, скупые выстрелы из винчестера. Судя по звуку, до стрелка было не меньше пяти сотен ярдов, но Хопэлонг почувствовал себя так, будто Ред положил руку ему на плечо. Ред Коннорс был редким виртуозом винтовочной стрельбы, и старенький винчестер в его руках творил настоящие чудеса. С таким прикрытием за спиной можно было ничего не бояться! Хопэлонг встал на колени в своем убежище и огляделся в поисках гнедого. Тот, нервно прижимая уши, стоял ярдах в двадцати от него. Краем глаза Хопэлонг успел заметить, как за валунами справа мелькнул светлый рукав рубашки и блеснуло винтовочное дуло, но снова сухо рявкнул винчестер, и ветер донес до Хопэлонга полный боли вскрик. Вскочив на ноги, Хопэлонг в несколько прыжков добрался до гнедого, поймал его за повод и взлетел в седло. Шарпс он сунул в седельную кобуру — теперь винтовка будет только мешать. Пришпорив коня, он направил его прямо на валуны, за которыми засели растлеры, и, когда расстояние до них сократилось до пятидесяти ярдов, на полном скаку открыл огонь из обоих револьверов. Выстрелов в спину, со стороны второй пары растлеров, он не опасался — Ред позаботится об этом. Когда он подскакал к валунам вплотную, оба бандита уже навзничь валялись на камнях, убитые или раненые. Хопэлонг наклонился с седла, подобрал их винтовки и с размаху разбил приклады о ближайший валун. Джонни на скале не подавал признаков жизни, и у Хопэлонга захолонуло сердце. Спрыгнув с седла, он принялся карабкаться по склону, поскальзываясь, задыхаясь и обдирая руки об острые камни. Оказавшись наконец наверху, он бросился к телу, лежавшему ничком в луже крови, и перевернул его на спину. Оно поддалось с легкостью, от которой к горлу подступила тошнота, а сердце пропустило удар. Потом Джонни с усилием открыл глаза, и его губы, синюшные на стремительно бледнеющем лице, дрогнули в улыбке узнавания, а пальцы правой руки слегка сжали предплечье Хопэлонга. — Хоппи, — проговорил он. — Ты цел! После этого он обмяк в его руках и больше уже не приходил в себя — ни пока Хопэлонг перетягивал его раны, ни когда они вместе с Редом тащили его вниз на импровизированных носилках из двух связанных вместе дождевиков, ни во время бесконечно долгого пути обратно к ранчо. *** Август в этом году выдался необычно хмурым, холодным и сырым для Техаса. Небо было пасмурным, с него сеялась мельчайшая водяная пыль. Хопэлонг сидел на верхней перекладине ограды корраля, лицом наружу, и бездумно строгал перочинным ножом ивовый прутик. Завидев приближающихся гостей, он спрыгнул на землю: — Привет, Вуд! Привет, Лукас! Как дела? Вуд Райт и Сэнди Лукас поочередно пожали протянутую руку, потом спешились и накинули поводья на перекладину корраля. — Нормально, — ответил Лукас за обоих. — У нас все тихо, Хоппи. У нас всегда тихо. Как вы сами? Как Джонни, поправляется? Хопэлонг кивнул. — Доктор пока не разрешает ему вставать с постели. Но ты знаешь Джонни, Лукас. Как будто его можно удержать! Он покачал головой. — И конечно, никто из нас не может найти в себе духу, чтобы его одернуть. После того как он едва не погиб, отбивая наше стадо у десятка растлеров… Любой другой на его месте просто поднял бы тревогу и уже потом вместе со всеми пустился бы в погоню, но только не Джонни! Этот сумасбродный мальчишка отправил за подмогой чертову лошадь, а сам удерживал бандитов в одиночку, не давая им увести стадо через ущелье! Промешкай мы еще пару часов, и у него кончились бы патроны, и тогда… — Он не договорил. Лукас и Вуд тоже замолчали. Из спального барака ковбоев, с трудом передвигаясь на костылях, выбрался Джонни Нельсон. Исхудавший, осунувшийся, он был бледной тенью прежнего Джонни с его бьющей ключом жизненной силой и ослепительной озорной улыбкой. Лукас открыл было рот, чтобы окликнуть его, но передумал. Джонни медленно подковылял к ограде корраля, положил подбородок на верхнюю перекладину и с тоской уставился на лошадей. Гнедой мерин, завидев его, подбежал к нему и ткнулся носом в надежде на угощение. Джонни протянул ему какое-то лакомство и потом долго стоял, гладя его по морде и шее подрагивающими руками и что-то ему нашептывая. Лукас почувствовал ком в горле и отвел взгляд. — Вторую неделю он так, — негромко проговорил Хопэлонг. — Неизвестно, когда теперь он сможет сесть в седло. Это мучает его сильней всего. Знаете, как это бывает, ребята, когда приходишь в себя после ран или болезни… Его голос дрогнул, и он поспешно отвернулся. Начал накрапывать дождь. Хопэлонг, вздохнув, подошел к Джонни, мягко положил руку ему на рукав и легонько подтолкнул в сторону спального барака. Джонни уныло кивнул и заковылял туда, сгорбившись на своих костылях, низко повесив голову. Вуд и Лукас смотрели на них молча, испытывая странную неловкость. Слова сочувствия или ободрения казались неуместными. Промозглая сырая погода стояла еще три дня, но к вечеру четвертого небо очистилось, обещая ясную звездную ночь и жару на следующий день. До рассвета оставалось около полутора часов, но было уже светло, когда Хопэлонг, сладко потянувшись, отбросил одеяло и сел на постели, привычно наклоняясь вперед, чтобы не удариться затылком о верхнюю койку. Окна спального барака выходили на восток, и можно было видеть, как заря постепенно начинает окрашивать небо — ясное, без малейшего намека на облака. В воздухе плыл легкий запах дыма, означавший, что повар уже давно поднялся, растопил печь и теперь стряпает завтрак на девять прожорливых ртов. Этот запах действовал на ковбоев не хуже, чем самый совершенный на свете будильник: остальные тоже завозились на своих койках и начали откидывать одеяла, душераздирающе зевать и протирать кулаками глаза. Хопэлонг извлек из-под подушки рубашку, натянул сперва ее, потом штаны, потом зашарил под койкой в поисках сапог. Носки обнаружились в сапогах, причем правый отчаянно нуждался в починке. Хопэлонг задумчиво пошевелил торчащим из дырки большим пальцем и пообещал себе, что заштопает носок этим же вечером. Расчесав пятерней волосы, он нахлобучил на них шляпу, натянул сапоги, перекинул через плечо полотенце и отправился умываться перед завтраком. Он успел сделать два больших энергичных шага, прежде чем с оглушительным грохотом растянулся во весь рост на дощатом полу барака. Полуодетые ковбои замерли в неудобных позах, изумленно глядя на Хопэлонга. Последние остатки сладкого утреннего сна слетели с них, словно их окатили из ведра холодной водой. Несколько секунд в бараке висела полная тишина, потом ее разорвал громкий радостный смех Джонни Нельсона. Чужое веселье — очень заразительная вещь, и вскоре вместе с Джонни хохотал уже весь барак — весь, кроме Хопэлонга. Побагровев от гнева, он вскочил на ноги — верней, попытался, но что-то ухватило его за правый сапог, и он вновь растянулся на полу. От нового взрыва смеха, последовавшего за этим, задрожали стены барака, но только самому Хопэлонгу смешно не было ни капли. Он дернул сапог изо всей силы и почувствовал, как лопнула тонкая, но очень прочная бечевка. Одного взгляда хватило, чтобы понять, в чем дело: к шпорам его сапог была привязана практически незаметная веревочка-косичка из черного конского волоса. Второй конец этой веревочки уходил под койку Хопэлонга и был, очевидно, привязан к ее ножке. Перед глазами Хопэлонга как наяву встал несчастный, сгорбившийся на своих костылях Джонни Нельсон, дрожащими руками оглаживающий шею гнедого мерина. Две недели! Две недели этот паршивец хладнокровно водил их всех за нос, прямо у них на глазах выбирая из гривы гнедого волоски, которые потом, оставаясь в бараке один, сплетал в аккуратную косичку! А он-то, дурак, расчувствовался настолько, что ему и в голову не пришло задуматься — почему именно этот гнедой, а не соловая кобыла Джонни! Конечно же — ему был нужен черный волос, светлый здесь не годился. Взревев от ярости, Хопэлонг вскочил и бросился к койке Джонни, твердо вознамерившись наконец-то свернуть шею чертову мальчишке. На его плечах повисла многопудовая ноша. Хопэлонг рванулся, но это было бесполезно — великан Пит Уилсон мог голыми руками удержать слона, если бы слон каким-то образом забрел на границу Техаса и Нью-Мексико. — Тихо, тихо, Хоппи, — успокаивающе прогудел Пит ему в ухо. — Остынь. Ты же его убьешь! — Именно это я и собираюсь сделать! — рявкнул Хопэлонг, чувствуя, как по подбородку стекает струйка крови из разбитого носа. — Пусти меня, Пит, иначе, клянусь, я за себя не ручаюсь! — Не отпущу, пока ты не придешь в себя. Скрипнула входная дверь — привлеченный необычным шумом, на пороге стоял Бак Питерс, управляющий ранчо. — Что у вас тут происходит? — с изумлением поинтересовался он, глядя на окровавленного Хопэлонга, бьющегося в стальной хватке силача Пита. — Драка с утра пораньше? Пит, за что ты его так? — Это не Пит, это Джонни, — меланхолически просветил его Билли Уильямс. — Пит всего-навсего не дает нашему Хоппи прибить бедного мальчика на месте. — И возможно, зря, — вставил длинный Скинни Томпсон. — Даже наверняка зря, — поддержал приятеля Лэнки Смит, вокруг глаз которого еще можно было различить черные круги от типографской краски. — Теперь он точно пойдет на второй круг, — убежденно заключил Ред Коннорс. Джонни встретил взгляд Бака молча, нахально уставившись на него снизу вверх. В его непокорных голубых глазах горел смех — и вызов. Бак кашлянул и попытался принять суровый вид. — Пит, отпусти его. Хоппи, тебе должно быть стыдно. Джонни едва на ногах стоит. Если бы ты его ударил… — Ничего бы с ним не случилось, — проворчал Хопэлонг, пришедший в себя ровно настолько, чтобы осознать правоту Бака. — Если правду говорят, что хорошие люди умирают молодыми, то Джонни переживет Мафусаила и прочих библейских старцев. Ничего, вот он поправится, и я задам ему такую трепку, что черти в аду заплачут над ним из жалости! — Кто кому еще, — насмешливо отозвался Джонни. Это был прежний Джонни, неукротимый, наглый и неугомонный, ничуть не напоминающий ту бледную, безликую тень, которую Хопэлонг привык видеть в последние недели на его месте. Он встретил взгляд Хопэлонга бесстрашно, не отводя глаз, и тот понял, что не может всерьез сердиться на этого мальчишку. — Посмотрим, — проворчал он. — Вот поправишься — и мы непременно посмотрим. Пессимистичное пророчество Билли Уильямса не оправдалось — после этого случая Джонни счел себя наконец-то отмщенным, и на ранчо «Бар-20» воцарились мир и покой. Эта идиллия продолжалась очень долго — месяца полтора или даже два. А потом жизнь в округе вновь потекла своим чередом.