Черный богомол

      Черный богомол-самурай. Это красивая легенда о легендарном воине, чья сила была непревзойдена. Богомол мог выйти один против целой рати, и в своем головокружительном танце, рассекая латы противников, победить и прогнать захватчиков с позором. Самурай в зелено-черных доспехах в одиночку заявлялся к владениям самых крупных сегунов, и уничтожал во имя великой цели целые семьи. Сегунат боялся и восхищался этим богомолом, и хотел было подружиться с отважным воином, но никто, совсем никто не знал, где же жил богомол. Он неожиданно появлялся, неожиданно пропадал – и ни одного слова, только трупы да кровь. И все-таки, черный богомол-самурай не жуткая страшилка на ночь, а романтизированная сладкая легенда о доблестном воине. И сейчас я вам её расскажу.       В середине девятнадцатого века во времена падения сегуната и зари периода Эдо о том, что пост следующего, последнего сегуна займет Токугава Ёсинобу говорил каждый второй. Это было переломное время, когда уже совсем скоро Япония откроется Америке, а затем и всему миру. Самурайская эра подходила к концу, но байки о черно-зеленом богомоле не утихали. К счастью, или к сожалению, этот легендарный воин не предпринимал никаких действий в разрывной политике, позволяя ей течь своим ходом и дав прийти к власти последнего наследника бакуфу эдо.       В центральном регионе Чиба, а если точнее, в префектуре Яманаси, у величественной горы Фудзи стоял прекрасный дом даймё Фуши. В тот день лил проливной дождь, и Фуши стоял под крышей, оперевшись на перила. Отсюда открывался отличный вид на гору, и Фудзи приносила странное чувство. Нет, смесь чувств. Какая-то гармония, величественность и спокойность нежно ласкали сердце даймё, и в своих грезах он не заметил, как рядом появилась тень. Это оказался черный богомол, который тоже положил локти на перила и уставился на заснеженную верхушку. Для созерцательного Фуши для начала он был незаметен, а когда он уловил едва заметное присутствие, то даже не вздрогнул. Хотя, глубокое безразличие медленно уступало интересу, и даймё даже не отвел взгляд от горы, когда начал говорить, так душевно, будто самурай, спрятавшийся от дождя в его доме не просто проходимец, а самый настоящий близкий человек, которому можно открыть сердце. – Меня зовут Фуши. Читается как «бессмертный», – Сказал даймё медленно, лаконично, очень расслабленно и легко. У него никогда не было врагов, даже политических. Фуши никому не навредил, и не собирался, потому совершенно не боялся за свою жизнь. И все же, богомол ничего не ответил, и под его широкополой шляпой нельзя было увидеть блеск глаз, отражающих душу. Фуши любил богомолов, и всегда считал их необычными, хотя ему и говорили, что эти существа приносят несчастья. Как он понял, что перед ним самый-самый известный воин Японии? Черно-зеленые доспехи, с мятным оттенком шнуров от кирасы, выделяли этого самурая из тысячи и тысячи подобных. – А тебя как зовут, богомол? – Спросил Фуши, не дождавшись ответа. Но и тут самурай промолчал, и даже ни на миллиметр не пошевелился. Он остался в таком же положении созерцания горы, каком и был. Фуши был сам по себе мирным человеком, и не почувствовал укола обиды, когда его проигнорировали. Вместо этого он продолжил, негромко, так, что струи дождя почти приглушали его голос, но богомол слышал все-все, до последнего словечка. – Таких, как ты, таких, как я, может и не станет скоро. От таких мыслей хочется курить.        Богомол молча слушал. – В наш прекрасный мир вторгаются варвары из внешних земель. Торговля, война, ха! Зачем мы им сдались, этим европейцам...        Богомол молча слушал. – Прогресс меняет все. То, что нам привычно. Как бы мы не клялись стоять до конца за родную страну, нам не победить европейцев.       Богомол молча слушал. – Прогресс это есть хорошо? С приходом США на наши земли, как сильно изменится наш мир. Я боюсь, что мы утратим то, что делает нас нами. Понимаешь, богомол?       Богомол повернул голову. – Фудзи. – Сказал богомол грубым, рокочущим голосом. – Фудзи? – Переспросил ошарашенный Фуши, для которого ответ стал полной неожиданностью, и посмотрел на гору, великую и непоколебимую. – Фу-дзи, – Протянул богомол. – "Не"-"два". "Не"-"исчерпаемый". – Одна такая? Бесконечная? – Фуши посмотрел сначала на богомола, на его одинокий рот, не закрытый полами шляпы, затем опять на гору. – Верно! Наша Япония одна такая, и она бесконечна. Ничто не сможет сдвинуть нашу страну, страну солнца, с места, никакие чужеродные варвары не в силах поколебать нашу культуру и народ!       Богомол повернул голову к Фудзи-сан и стал молча слушать. Слушать течение воды, врывающуюся в родную для него землю, и ничего роднее сырого, прелого земляного запаха для него не было. Богомол ощущал гордость за свою страну, и мелодичная колыбельная природы убаюкивала его гнев, боль, слезы. Страх отступал и уходил в небытие.       Вода, земля, небо и кровь – все родное было с Фуши, чье тело нашли в промокшей прелой траве, аккуратно уложенном, с скрещенными руками на груди. Зубчатая лапка богомола быстро и аккуратно вскрыла горло даймё, что тот умер быстро и без лишний мучений. Когда тело начало падать, богомол сказал ещё одну, последнюю фразу: – Ты все-таки не бессмертный...       Ну как вам, понравилась сказка? Кровавая и аморальная? Что ты такое говоришь, ученик? Не дорос ещё понимать. Но это еще не все! Сказания о богомоле продолжаются!       Фуши уважительно и трепетно относился к горе при жизни. Сказка о резчике бамбука, особенно часть с вознесением письма на верхушку вулкана войском трогала его сердце, любил он и гравюры из серии 36. Семья горестно оплакивала его, и похоронила у подножия, приблизив его дух к великому и несокрушимому. Заслужил ли человек, боящийся перемен, смерти? А торопящий перемены? Богомол молча исчез, будто раскрыл крылья и улетел, оставив после себя лишь несчастье, как и говорилось в сказках для детей.       Года шли, а смерть Фуши, такая трогательная и символическая, уже не имела значения. Для всей Японии, и тем более для всего Мира. Шли года, и Пэрри опять вернулся, чтобы подписать договор. По всей стране пошли недовольства, протесты, а лозунг «Слава императору, долой варваров!» звучал из каждых уст.       Как ты прекрасна...       Молодой поэт Мацуо, точнее, человек под псевдонимом Мацуо, вдохновляющийся старым творцом Мацуо Басё, сидел и ломал голову над очередным хокку. Он хотел передать нежную красоту в ужасающий финал, так, чтобы задеть за живое.       Как ты прекрасна       Очень уж хочется есть...       Да, так звучало намного пугающе, неприятно и отталкивающе. Мацуо чувствовал созданную им аморальщину, и для конечного варианта не хватает только какого-нибудь образа. Мацуо поднял голову от листа, и, задрав голову, вдохнул полную грудь приятного мягкого воздуха, такого прохладного и сладкого в тени бамбукового леса. Мацуо жил в Киото, в скромной минке, и это сочное уединение обволакивало его нелюдимую душу. Только здесь, достаточно далеко от города, он мог думать о себе и мирской грезе, писать хокку и рисовать зеленые пейзажи.       В пыльной тропинке, мыльное зеленовато-желтое пятно привлекло взгляд Мацуо. Это был обычный богомол, неспешно пересекающий песковатую площадь, но обычное насекомое подогрело поэта. Он вспомнил, что самка может съесть самца во время любовных утех, и такой странный для человека образ являлся настоящей иллюстрацией извращенной эстетики. Стих был готов.       Как ты прекрасна       Очень уж хочется есть       Песня Богомола       Мацуо аж три раза перечитал готовый вариант, и радостно отложил лист в стопку «готовых», взяв чистый в руки. И только он хотел подумать, чему хотел бы посвятить хокку, как услышал едва мелодичный, бархатистный, рокочущий голос прямо под ухом.       «Пронзительный взгляд...»       Мацуо вздрогнул, и повернул голову на голос. Рядом с ним сидел человек высокого роста, и вид его был примечательным. Массивная, широкогрудная кираса из черного металла, скрепленная шнурками мятной покраски и украшенная изумрудными полосками ткани, визуально уплотняла, делала грозным и стойким худощавого парня. Широкие, мешковатые черные штаны с вышитыми кислотно-зелеными линиями, извивающимися подобно змеям, давали легкую подвижность. Рукава так же были на размер больше, и наполовину закрывали ладонь, с аккуратными, вытянутыми розовенькими ноготками. На левом бедре лежала катана, с вязанной рукоятью и выгравированным богомолом на ножнах, покрытых черно-зеленым лаком. Самурай не носил защитного шлема, а вместо него соломенную шляпу с широкими полами, из-за которых верхнюю часть лица увидеть было невозможно. Лишь рот, едва объятый щетиной, изгибался, сладко читая только-только придуманное хокку.       «...На будущую жертву...       Бросает богомол.»       Мацуо не знал, даже как реагировать, а просто сидел и слушал с открытым ртом. Голос будто пропал, и он не мог не закричать, не спросить:”Кто ты?!”. – Гляди, – Между тем, богомол все полз и полз, и был всего в полметре от Мацуо и самурая, оперевшихся на стены дома. Незнакомец опустил две ладони, будто набирает в них воду из источника, к земле, и богомол, словно подчиненный, послушно залез на руки и замер, приподняв лапки к лицу. – У него бледный окрас. Стареет. – А-ага... – Мацуо смог что-то промямлить, но годы одиночества и страх перед людьми брали свое, он от неожиданности потерялся в своих мыслях, и не мог смешать все в порядок. Он хотел открыть рот и спросить сразу миллион вопросов, и никак не мог выбрать, какой из них будет первым, потому сидел в замешательстве и просто наблюдал, пытаясь справиться с волнением.       Бледные пятна       На чужих одеяних       Оку не заметны       Голову Мацуо пронзили строчки, и он, как настоящий творец, не ценил ничего больше, чем свои хайку. Поэтому он, забыв на время о богомоле, начал писать стих на листке. Действительно, если сильно всматриваться в черно-зеленого богомола, его черная кираса слегка облезала, открывая более светлые внутренние слои.       Прежде, чем грудь поэта была пробита ярким лаймовым клинком, он успел закрыть глаза и расслабиться. Твердая прохладная стенка поддержала тело, и когда силы вместе с кровью начали стремительно покидать тело, Мацуо не завалился на пол. Нет, он остался в сидячем положении, а он ценил эстетику. Кто его здесь найдет, в уединении бамбуковых зарослей? Никто. Хотя бы для себя. – Самурай... В твоем хокку шесть слогов. – Сознание Мацуо выхватило одну из миллионов крутящихся мыслей в умирающем теле, но её хватило для торжественной атмосферы, и поэт улыбнулся в последний раз, прежде чем уронить голову на грудь и скрыть красивое лицо в прядях смоляных волос. – Я не самурай. Я ронин, – Ответил черно-зеленый богомол уже неслышащему ничего Мацуо, и выставил ладонь с насекомым в сторону леса. От изящного, тонкого туловища выступили полупрозачные крылья, и, постояв секунду, богомол все-таки взлетел.       Что такое, Акира? Эти истории нравились сотням моих бывших учеников, почему же тебе так противно слышать о черно-зеленом богомоле? Ронин поступает неблагоразумно и жестоко? Странно... Неужели ты не чувствуешь атмосферу и светлые мысли повествования?.. Хорошо, после следующей истории тебе точно понравится!       Симоносеки. Город на берегу пролива Каммон, где происходили стычки между радикальными японцами и варварами из чуждых стран. К сожалению, война была проиграна, и все вернулось на круги своя. Более пяти лет прошло с подписания несправедливых договоров, из-за которой население Японии страдало. Будущий муж молодой Хидеки погиб под обстрелом, и она, всегда говорившая, что нельзя ненавидеть другие народы, сама возненавидела иностранцев. В ней горел очаг злости, несправедливости и горя.       Прошло уже более года, но все равно она не могла забыть его добрый взгляд и улыбку. Наоки был интересным мужчиной, и главные его качества были в честном, объективном анализе не только других людей, ситуаций, но прежде всего себя. Он осознавал кто он, что делает, и это помогало ему расти. Он не приветствовал иностранцев, но жил тихо и скромно, оказавшись, скорее, случайной жертвой. Потому что Хидери не могла поверить, что он, да напал на кого-либо, движимый ненавистью.       Ронин богомол пришел и к ней, забитой депрессией и усталостью. В пыльной квартире некому было прибраться, некому приготовить ужин, кроме неё, но силы просто-напросто покинули её бренное тело. Чем меньше она двигалась, тем слабее тряслось сердце в порезах, и тем меньше она чувствовала боль, отрешенная от этого мира. Ведь они очень рано ушли из родных домов с Наоки, и собирались вот-вот пожениться... В какой момент вся счастливая жизнь разрушилась и открыла бездну самокопаний Хидери. Рядом с лежащей под котацу девушкой появился черно-зеленый богомол, и сел на холодный-холодный пол. Девушка лежала с закрытыми глазами, и не могла даже услышать бесшумного ронина. Лишь слабый звон катаны привлек её внимание. Она открыла глаза, и посмотрела на зеленого воина в традиционной броне, которую носят уже все меньше и меньше людей. Распущенные черные волосы и холодный, тонко расценивающий, взгляд зеленых глаз. Его шляпа лежала рядом – для чего он её снял, неизвестно. Оплетка катаны уже истиралась, тонкие волокна порвались, в отличие от встречаемых ею раньше самураев с идеально чистыми клинками. Настоящий, образцовый воин, ронин, эстетика которого передавалась духом, атмосферой, с приятным, мягким ки. Дыхание богомола легкое, тихое и ненавязчивое, будто сама сущность потребляет мирскую энергию не носом, а всем телом. – Это вы богомол, – Будто бы, тонущая в спокойной реке, ослабшая и потерявшая волю в жизни Хидеки, резко вдохнула полной грудью воздух. Её безразличие, рассеянность сменились чем-то, что смогло её заинтересовать. Фокус сместился на воина, на того, кто появляется из легенд.       Почему богомолы убивают? Из чувства голода ли? Или созерцают смерть и возношение жертв своих? Может ли в смерти смысл быть, и раскрыться похождение земное только после гибели? Или это очередное безыдейное окончание всего, что было? Если бы в этой битве погибла бы Хидеки, что бы случилось? Вероятно, для неё все было бы кончено. Те идеалы и цели будущей жизни с Наоки развеялись бы, как прах на ветру, и это значит, что все её двадцать лет существования были бессмыслены. Но живой будущий супруг. Что было бы с ним? Вероятно, он бы чувствовал то же, что она сейчас. Боль и безысходность. Одни негативные, гасящие любое желание и мотивацию, чувства. Значит, смерть приносит только боль, апатию, ничтожность и ничего более?       Но если негативные чувства окружающих мертвеца – дети этой самой кончины, значит ли это, что жизнь Хидеки была бы бессмысленной? Чувства всегда определяли истинность человека. Он жив, он тут, он не бездушное нечто. Люди умеют радоваться, горевать, страдать, преисполняться и, самое главное, любить. Значит ли это, что смерть Хидеки принесет отчаяние Наоки, боль родителям и ужас друзей. Но если так, получается, физическая смерть не является бессмысленной. Человек живет не только сам по себе, не просто топчется по земле и обедает рисом, нет. Он живет в сердцах и умах других людей.       Полное забытие человека и есть его истинная смерть. Хидеки в памяти людей до сих пор может смеяться и радоваться, даже без тела. Но если воспоминания притуманятся, девушка умрет, и в этот раз по-настоящему. Богомол не отнимает жизнь, а искажает само существование. Лишь только безразличие является крышкой гроба. – Я мечтала стать такой же, как мой парень. – Призналась Хидеки богомолу, легкая и добрая черта характера девушки приняла существование воина из легенды, и никакого сопротивления разума против невозможного вымысла она не испытала. Может быть, девушка просто помешалась после смерти, и страх смерти покинул её. Нет, она сама желала умереть, чтобы эти мерзкие чувства покинули её душу. Но что, как не горечь – доказательство существования какого-то парня по имени Наоки, доказательство искренности любви Хидеки к нему? – Наверное, даже холоднее, чем мой парень. Идеальнее. Я хотела отказывать в просьбах помочь на улицах. Я хотела потерять способность лить слезы. – Доброта не порок, чтобы от неё избавляться. Ты похожа на своего парня. – Тихо сказал ронин богомол. – А-ха-ха! – Смех получился натяжным. – Он был лучшим в мире. И зови его будущим мужем, а не парнем! Ладно, извини, но я очень хочу спать...       Хидеки положила голову на котацу и очень быстро засопела. Её нашли не сразу, лишь потому что она не навестила родителей в воскресенье, как обычно. Рядом с её бледной рукой нашли пачку снотворного. Никто и не стал выяснять, правда ли она погибла от передозировки – на теле не было и раны, поэтому её просто похоронили под проливные слезы её окружения. Все ценили и любили Хидеки, и она может быть спокойна – она не умрет ещё долго...       Ну как тебе Акира? Эта история, третья из сборника рассказов о черно-зеленом богомоле, пропитана глубокими переживаниями и философией. Если тебе не понравилось, когда весь мир фанатеет с этих рассказов, то прости... У тебя отвратительный вкус.       Что-что? Дело не вкусов, а составляющей рассказа? Хочешь сказать, у них плохой сюжет, постановка и повествование? Нет, Акира, ты глуп. Помолчи.       Течение времени длилось дальше. Через десяток лет самураям запретят носить мечи. Но конечно, кто знал, что так будет? Обстановка в стране была накалена, и радикалы все же верили, что можно хоть как-то все вернуть на круги своя, изгнать чужеземцев и продолжить жить своей жизнью.       Молодой Масаши, приемный сын старого друга члена богатого рода, был достаточно богат, чтобы стать «настоящим самураем». За это стремление названный отец звал его Буси. Парнишка в свои 16 уже заказал две катаны и боккен для тренировок, нанял мастера, который приезжал два раза в неделю и учил его быть воином. Фехтование, закаление духа и тела, дзен и конечно же, бусидо – мальчик, преисполненный веянием прошлого самурайского эпоса. В годы вторжения варваров мальчик считал, что обязан быть элитным воином, и уже примерял доспехи, но они были велики и тяжелы для него – заказывать под себя он пока что боялся. Даже если и учитель будет говорить, что не «одежда, а душа делает тебя воином», Буси хотел быть досконально похожим на тот идеал.       Он слышал много баек о черном богомоле, и всегда мечтал увидеть его своими глазами. Первую историю о нем он услышал как раз таки от сенсея, и она потрясла его. Самурайский колорит, тонкое чувственное повествование, что являлось настоящим талантом учителя, и самурайская мудрость перевернула сознание.       С тех пор он слышал десятки разных баек от родителей, учителя, друзей, одноклассников и даже на улице. Богомол был примером отваги и чести самураев, и впервые увидев воинственное насекомое, Буси испугался зоркого взгляда, но восхищался эстетикой тонкого, сильного тела. Лапки, жвала и тонкие крылья – настоящий воин.       Беззаботные времена безделья давали Буси свободу и счастье. Он сочинял хокку, пытался познать себя, думал о великом и что будет на ужин, совершенствовал свой меч и пытался придумать техники, и пытался скопировать стойки богомола. Он и не знал, что тычки пальцами, а не кулаками, могут быть очень болезненными.       И конечно, Буси гулял целыми длинными летними деньками по густому тенистому лесу. Тут он впервые и увидел цикад. Старое тело плотно впивалось в ствол дерева высоко, в метре от земли, давая новому организму выйти наружу. Мальчик как раз застал момент, когда цикада наполовину вылезла на свободу, и это настолько его поразило, что он остался наблюдать – как молодое насекомое выползает и медленно, вальяжно ползет по веткам, оставив свою старую оболочку.       Буси рассказал о удивительном явлении своим родителям, и они объяснили ему, что цикада большую часть жизни находится в земле, и выползая наружу, меняет оболочку. Мальчик так и понял – перерождение. На заказанной второй катане он попросил выгравировать цикаду. Мастер удивился и переспросил – и получив утвердительный ответ пожал плечами. Его просили нанести узор богомола, змеи и дракона, но он и в жизни не рисовал цикад, но все таки пообещал, что попробует. Цикада получилась маленькой и аккуратной, и уже не выглядела, как большая муха. В новом, воинственном образе с чешуей-бронепластинами узнавалось необычное насекомое, но выглядело оно совсем в другом свете. Так и получил мальчик своё третье имя:Новая Цикада.       Надо сказать, богомол – естественный враг цикады, ведь он мог напасть и съесть её. И все же Буси мечтал встретиться с тем самым одиноким самураем без хозяина, без каких-либо ограничений, со своей моральной эстетикой. Мечтал стать таким же, как и он. Но черный богомол ни разу не появился, за все 16 лет.       Перерождение – надежда на вторую жизнь. Буси обожал жить и ценил каждое мгновение. Он знал, что однажды погибнет, хоть это и казалось очень далекой гранью. Мальчик хотел познать и освоить как можно больше в мире, стремился к совершенству и высокой морали, и что, как не вечная, эпохальная жизнь могла отпугнуть убивающего серпом? Богомол издавна считался предвестником беды, смерти и болезни, и появление его всегда заканчивалось трагически.       За десяток лет своей жизни Буси ни разу не смог использовать меч по назначению. Он носил его с собой, гордился своим статусом и читал важные, с нотками морали, истории, которые ему рассказывали. Он никому не говорил про черного богомола в своих байках.       Даже запрет на ношение меча не сломал волю идеального самурая. Он просто стал носить кисеру, выполненную из бамбука и металла. Причем Буси никогда не пробовал курить, и терялся, когда его спрашивали про табак. Просто кисеру была приятным, достаточно удобным, и главное легальным оружием. Хотя, признаться, Буси никогда ни с кем и не дрался, и даже без его катаны с гравировкой, его друзья называли его Цикадой. Вернее, пять лет назад сословия были уничтожены, и мечи разрешалось не носить, но Буси был предан себе и своим идеалам, поэтому день за днем надевал свою катану с цикадой на пояс. Когда настал полный запрет, он не хотел прощаться с катаной, очень не хотел, и в утешение своего горя заказал очень красивую подставку из красного дерева, поставив свой самурайский титул на самое видное место.       Из дня в день смотря на две одинокие катаны на постаменте, Буси вздыхал, и какая-то часть его умирала. Почему настолько колоссальная эпоха самураев уходит? Он бы хотел, чтобы все было как раньше, и всегда-всегда-всегда-всегда все было одинаковым, однородным, не прекращающимся.       Рукоятка никогда прямо не использованной катаны мягко легла в руки, а лезвие уперлось в живот, чутка покалывая нежную кожу через кимоно. Буси подумал, что нужно дать клинку немного «разогнаться», и приподнял его.       Черный богомол.       Он стоял слева, вытянувшись в полный рост. Едва поседевшие на кончиках, в пару местах, волосы и чуть темноватые мешки под глазами немного старили его. Он несколько дней не брился, дав щетине захватить подбородок своей черноточной армией. Кираса и вовсе была обшарпана, потеряв свой изначально черный цвет в обмен на переливающиеся серебряные мазки. – Ты не хочешь умирать. – Сказал черный богомол, слегка задрав подбородок, смотря сверху вниз на цикаду, являющейся не более чем пищей для него. – Черный... богомол... – Прошептал себе под нос Масаши, ждавший этой встречи десять лет. Время не щадило никого, даже идеальный самурай седеет и теряет свою ловкость. Но даже так, чуть растрепанный внешний вид не произвел абсолютно никакого негативного впечатления. Как учил его сенсей, за человека говорит его душа, а не тело. Два самурая уже отжившей эпохи встретились. Сенсей говорил:”настоящий самурай сражается за свои принципы”, но кроме как поддавочного поединка на макетах катан, Масаши не испытывал радости боя. Он был взбудоражен, и поднялся во весь рост, взял катану обычным двуручным хватом и протараторил: – Господин богомол, окажите мне честь в поединке!       Он мечтал сразиться, и сражение для него несло протест. Сразившись с другим самураем он скажет:”Нет! Эпоха чести ещё не закончилась!”       Богомол кивнул и медленно, очень медленно, шкрябая лезвием по внешней металлической части ножен, достал катану и выставил вперед одной рукой, в вызывающей позе. Он сосредоточенно смотрел на Буси, и этот взгляд смотрел не в лицо, не в глаза, а в душу. Он читал движения, и парень уже сразу подумал, что проиграет...       «Нет! Я не могу проиграть!», вот о чём подумал парень, нанося размашистый, рубящий удар сверху, вкладывая силу обеих рук и корпуса. Но богомол не стал отражать удар, а просто шагнул легким движением влево. Это задело достоинство Буси, и он сразу же продолжил атаку таким же размашистым ударом, целясь разрубить бок противника. И все равно богомол лишь отпрыгнул.       Тогда Буси, с небольшой задержкой, побежал вперед, но целился не в богомола, а разбегался дальше, атакуя за спину сейчашнего расположения противника. Он сразу предполагал уклон, и поэтому атаковал в лоб, с разбегу, даже когда соперник отошел назад – в этот раз богомол подставил катану. Стоя в пяти сантиметрах друг от друга, скрестив клинки, их глаза встретились. Зеленые, пронзающие, смертельно холодные и лучезарные, большие, наделенные добротой. – Отдохни, – Все это время богомол держал катану одной рукой, и мощным ударом ребра ладони по шее вырубил Буси. Когда тот упал навзничь, ронин наклонился и взял катану из обмякших рук, поместив в ножны на поясе. Он поклонился достойному дуэлянту и ушел, не издав звука.       Когда Буси пришел в себя, черного богомола не было рядом. А он был жив, не смотря на байки и легенды. «Ты не хочешь умирать» – Бывший самурай вспомнил слова, и прежде неприданное им значение, проявило себя сполна. Его растрогало и задело за душу.       Буси встал, и с удивлением обнаружил, что катана спрятана в ножнах, хотя он дрался ей с противником. Почувствовав укол умиления, он поставил оружие на подставку и сбросил старое кимоно. Масаши переродился. Как цикада.              Согласен, Ханако, история трогательная, и со смыслом. Хочешь ещё, Акихико? Иошито, ты слишком расшумелся, уши болят. Спокойнее. Акира, ты хочешь в туалет? Хорошо, иди. А я расскажу вам последнюю историю о черном богомоле...       Акира вышел из класса и направился в туалет быстрым шагом. Дурацкий учитель, дурацкие одноклассники, дурацкие друзья, дурацкие приятели, дурацкие родители, дурацкая девушка, дурацкая жизнь! Никто, никто не понимал его в этом мире!       Даже в мелочах Акиру высмеивали. И это подумать, чье имя пишется как «умный»! Все выставляют Акиру дураком, чуждым этому миру и смеются, смеются, смеются, смеются, смеются над ним. Есть ли кто-то в этом мире несчастливее Акиры? Нет! Он относится к девушке уважительно и не отбирает ее свободу – нерешительный, слабохарактерный! Не смотрел свежее аниме, которое обсуждают друзья и приятели? Странный, ведь это популярно! Нравится рисовать? Родители посмеются, что в этих каракулях ни черта не разобрать! Одноклассники готовы обсуждать любую мелочь, и только Акира сидит один, и даже при переводе никто не удосужился подойти познакомиться, сходить куда-то, обменяться номерами. «Жуткий тип, странный»... Да пошли они все. Акира имеет право быть не таким, как все, думать иначе, увлекаться другими вещами, и никто не смеет называть его странным... Но все называют.       Что за оправдание «Ты единственный, кто не оценил историю, значит ты тупой»... Голова идет кругом. Акиру не покидало чувство неполноценности. Он падал все ниже и ниже, и боль потихоньку капала в чашу. Какая капля станет последней, перед тем, как злость выльется и превратит все в хаос? Акира не знал. Ему просто хотелось умереть.       По коридору шел человек. Не смотря на уроки. Не в школьной форме. В черном худи, с лаймовым принтом. Присмотревшись, Акира понял, что на ткани изображен воинственным богомол, раскинувший лапки. На капюшоне, напяленном на голову при свете солнца так же можно было заметить нарочито небрежные принтовые линии, уходящие к спине и образующие серп в виде лапки богомола. Черные свободные штаны проводили ассоциацию с дитем улицы. – Черный богомол? – Не зная, зачем, не сдержавшись, спросил Акира. Он тут же зажал себе рот. – Извини! Я сказал, не подумав! – А? Ничего страшного. – Неизвестный человек повернулся к Акире и остановился. – Да, черный богомол. Я фанат этих историй. – Терпеть их не могу! – Сказал Акира и отвернул голову. – Почему же? – Незнакомец, не стесняясь, сел на подоконник и заболтал ногами, похлопав по месту рядом с собой. – Садись, поболтаем. – Мне надо обратно в класс... – Промялил Акира, но послушно сел. Почему-то смотря на уличный прикид собеседника, он чуть изменил стиль речи. Наверное, чтобы быть на одной волне. – Хэй, чувак, я даже не знаю. Наверное, это из-за моего учителя. Он мне только что рассказал три истории про богомола, и все время смеялся надо мной. Истории, может и не плохи, но я его терпеть не могу. – Ха-ха-ха-ха! Можешь не общаться на пацанском жаргоне, братан! Как я тебя понимаю. В детстве я тоже столкнулся с непониманием. – В детстве? О чем ты? Ты на вид мой ровесник! – Воскликнул Акира. – Да. Не против послушать мою историю?       Его звали Кейташи. Он был обычным человеком, полюбившим необычную девушку. Мальчик гулял каждый день в лесу рядом со своей деревней. Однажды он нашел небольшой храм, и залюбовавшись его белизной, не заметил, как пришла девушка и стала молиться. Высокая, стройная, с длинными серебристыми волосами – мечта. Кейташи поразила её красота, и он захотел познакомиться, но получил сложенным веером по голове. – Больно... За что? – Спросил Кейташи через слезы. – Никому нельзя... прикасаться ко мне. – Запнувшись, ответила Сузука, самая красивая девушка в мире. – Если коснешься меня, то моё проклятие передастся тебе! – Какое проклятие? – Спросил Кейташи, удивленно и недоверчиво. Не дожидаясь ответа, он хотел было попробовать ещё раз прикоснуться, но получил веером сначала по руке, затем по голове. – Меня прокляли, еще три года назад. Если человек прикоснется до меня, тогда познает новое проклятие, неизведанное. Я не хочу, чтобы кто-то страдал.       И даже так, она согласилась погулять по лесу без рук. Она жила где-то неподалеку, и часто здесь гуляла, поэтому могла показать пару красивых мест своему новому другу. Каждый день Кейташи наполнился новым ярким смыслом. Он приходил к храму, ждал Сузуку, и они шли вместе гулять. Лес был огромен, и исходить каждую тропку было невозможно! Приходить в поселок она боялась, но все равно страдала от одиночества, и парень стал для неё настоящим спасением.       И все же, любовь – злая штука. Кейташи влюбился почти сразу, а Сузуку растаяла через небольшое время. Они поцеловались в дождливый день, под храмом, когда даже богомол жалко прижимался к столбу с небольшим навесом, чтобы не промокнуть. Именно тогда она и исчезла. Но она не хотела существовать, если не может прикоснуться к любимому. А он, влекомый собой, её предсмертными мыслями и самурайским кодексом, стал тем, кто приходит для чужой смерти.       Он не смог совершить сеппуку. Вернее, смог, решимости ему хватило, но он не мог умереть. Он был обречен помогать другим упокоиться, но не мог сам, даже седея, бледнея, иссушаясь. Даже его сын стал для него новым вместилищем, и от этого Кейташи хотел плакать, но затем забылся. В этом была и какая-то прелесть. История каждого встреченного им человека была разной, и они желали кончины. А он помогал людям, даже жертвуя собой. Но даже сейчас, через года, он забыл ни имя, ни лицо, ни шелковистые волосы любимой.       Акира, услышав историю, загрустил. Это была печальная судьба печального человека. Всеми презираемый мальчик исчез, даже не осознав смерть. Акира хотел уйти так, чтобы другие не видели его тело, и черный ронин выполнил его желание.